Лимб

      У Чонвона горизонтальные царапины на венах, свежие, сахарные, как будто ему мало ежедневных пощечин и ожогов от вонючих окурков. Он пытается пошевелить пальцем, но тот всё-таки выбит — отец постарался. Его всегда наказывали: за плохую оценку по физике, за невынесенный с утра мусор или за то, что не приготовил ужин вовремя. Искалеченный ходил в школу, часто улыбался и заверял учителей и единственного "друга" Рики в прекрасном настроении. Нишимура Рики приехал из Японии, когда расцвела вишня. Он все еще плохо знает язык, не может общаться с ровесниками, и он такой же тихий, как Чонвон. Вот и сошлись случайно, только вот уже две недели Рики приятеля игнорирует. Тот рисует на листочках одноглазых котят на перемене, разукрашивает зеленым фломастером, пусть тот плохо пишет. — Ну и уродство, — пшикает сверху Ёнджун, его приятели рядом стоят и посмеиваются. — Такой же урод, как ты, — Чонвон честно старается внимания не обращать, но одноклассник громко бьет ладонью по парте, котята разбегаются кто на пол, кто на коленки. — На меня смотри, чмо! Я кому сказал? — и тут же мерзко смеется, чуть ли не похрюкивает и треплет парня по взъерошенным черным волосам. — Пошли играть в баскетбол, а? — Сейчас урок начнется, — не поднимая глаз скромно произносит Ян, а сам дрожит. У него от поясницы до груди еще не зажил след от садового шланга, которым отец за позднее возвращение из школы отхлыстал, и сейчас не очень хочется получать удары тяжелым мячом. — Это значит "нет"? — с явно наигранной грустью Ёнджун вздыхает, оттягивая волосы на затылке и встречается с лисьими глазами. — Давай потом... — Но я хочу сейчас! — как капризный ребенок топает ногой, приятели поднимают Чонвона за руки и ведут к выходу из класса. Когда ватные ноги перебирают пол, глаза падают на Рики: тот пугливо вжимается в собственные плечи, выпячивая пухлые губы, пока Ёнджун вдруг не прижимается к нему сзади, заставляя вздрогнуть. — Пошли с нами играть? — щебечет с ядовитой ухмылочкой, и Рики идет.       Чонвона грубо пихают в кабинку мужского туалета. Прежде чем удариться ногой об унитаз, у Чхве Бомгю в руках замечает грязный мяч. Он отбивает его от ладони к полу, громко разнося звук вдоль кафеля, а затем резко бросает в плечо парня, Ёнджун виснет на поникшем Рики и смеется вместе с приятелями. — Ну что, попробуешь? — хрипит он в лицо Рики, напоминает змею, но тот лишь почти незаметно вертит головой, не поднимая ее. — Нет? Значит хочешь к своему дружку? Встанешь рядом с этой твариной?       Чонвон привык. К оскорблениям, к побоям, к боли, но он не привык видеть как Ёнджун издевается над кем-то еще. И не нужно, Рики поворачивается лицом к обидчику, и тот щекочет его кожу дыханием, смотрит в глаза серьезно. — Хорошо, — тихо отвечает японец. — Другое дело!       Хисын, придерживающий дверь кабинки собой, раскрывает ее пошире, а Субин, который повыше и с шрамом на подбородке, поднимает мяч и передает Рики, тот неуверенно ловит. Остальные хихикают, их человек семь вместе с Нишимурой, но у Чонвона ощущение будто он голый на сцене, а вокруг пятьсот тысяч зрителей. Привкус предательства и обиды отдает во рту сухой землей, он смотрит на Рики печальными глазами, в которых безысходности хоть отбавляй. А Ёнджун-змей снова шипит: — Кидай.       Руки дрожат, но делают, только парень бросает так, что композиционная кожа слегка касается предплечья прячущегося за руками Чонвона. — Ты на приколе? — Точно хочет на его место, — соглашается Кан Тэхён. — Да-да, — подтявкивает Бомгю, с отросшими по плечи волосами он действительно похож на песика. — Слышишь, прелесть, — Ёнджун переводит руку с плечей на шею, разворачивает Рики к себе и заставляет посмотреть глаза в глаза. — Я не буду с тобой больше таким милым, понял? Испытываешь мое терпение? — Но... почему я должен?... — О-о-о! — протягивает Тэхён, Субин присвистывает. — Чего, блять? — молчаливый Кай морщит лоб, не к добру. — Это он зря, — усмехается Субин, а Ёнджун больно бьет Рики в живот; Чонвон вздрагивает. Он уверен, что это из-за него сейчас над новеньким решили поиздеваться, если бы он не пытался быть с ним дружелюбным, не подсаживался бы в столовой, не здоровался первым — Ёнджун не обратил бы свое внимание на кого-то, кроме самого Яна. Чонвон развлекает хулиганов всю старшую школу, ему некуда деваться, некуда сбегать, а теперь еще и Рики страдает, потому что бедняжке захотелось с ним подружиться. — Пожалуйста, Ёнджун, — останавливает он, делая насколько шагов вперед. — Пожалуйста, он сделает, он... он поиграет, правда. Только не бей его...       Ёнджун слушает внимательно, выпускает из когтистых лап свою жертву и повернув голову к Чонвону, ухмыляется. — Вы двое, — говорит и резко повышает голос. — Сегодня решили вывести меня из себя?! — он ударяет кулаком в дверь прямо возле побледневшего лица Хисына. — Ты че, уебан, забыл где твое место? — он хватает Чонвона за капюшон толстовки, Субин и Кай тут же помогают, ставят Чонвона на колени, разворачивают к унитазу и крепко держат. Субин нажимает ногой на голень, Чонвон сопротивляется как может. — Я покажу, — Ёнджун сжимает волосы на макушке и тычет головой прямо в унитаз, нажимает кнопку слива.       Чонвон захлебывается, его тошнит. Бомгю усмехается, а Хисын думает, что это уже слишком. Он никогда не озвучит свои мысли, потому что не хочет также плавать лицом в школьном толчке, но ему действительно мерзко, страшно и грустно. Скорее бы закончить школу.       Ёнджун отпускает откашливающегося Чонвона, вытирает руку о футболку Кая и смотрит на Рики, которого за рубашку держит Бомгю. — Эй, прелесть, — зовет, и Рики глаза поднимает. — Я дам тебе еще один шанс. Завтра расскажу что придумал... А, и еще. Я буду звать тебя Ники, понял? — парень кивает. — Не слышу! — Понял. — Умничка, — хлопает по щеке и выходит.       Бомгю тащит Ники за собой; Кай и Субин наконец полностью отпускают Чонвона. Первый смотрит на Хисына, призывая отойти от двери, тот бросает сочувствующий взгляд на Яна и делает шаг в сторону, позволяя приятелям просунуть в ручку снаружи кусок толстой деревяшки, непонятно откуда взявшейся. Когда они уходят, Чонвон вытирает лицо толстовкой и тихо плачет. Так, чтобы не узнал никто. Он очень хочет исчезнуть, раствориться и чтобы не нашли. Горечь унижения и обиды вызывает слезы, застилающие глаза. Он то и дело смахивает их, вытирает нос, шмыгает. Он не раз подумывал рухнуть со школьной крыши вниз, и ему не страшно. Знает, что смерть не наступит если резать руки горизонтально, просто так легче, когда сам себе причиняешь боль. Разнообразие. Парень не хочет умирать, он лишь хочет, чтобы весь этот кошмар закончился, чтобы все его страдания прекратились. Поэтому он бы умер.       Господин Кан, грузный мужчина с проседью и квадратными очками, смотрит на пустующее место в конце класса. Нога наступает на хрустящий тетрадный лист с зеленым пятнышком, похожим на кота, и учитель спрашивает: — Где Чонвон? — О, — выдает Ёнджун. — Мы видели как он с каким-то парнем говорил, может тот его позвал куда-то. Они, ох... — актеришка из него хороший. — Кажется, курили. — Этот парень из нашей школы? — Не видел его раньше, — продолжает врать Ёнджун, пока учитель все же сомневается. — Вы мне не верите? Спросите у Тэхёна! Хисына! Мы все видели, так ведь, парни? — те закивали одновременно словно баблхэды. — Я не сомневаюсь, что твои друзья поддержат каждое твое слово, но... — Спросите Нишимуру, — угрожающий взгляд Ёнджуна летит в растерявшегося парня. — он тоже видел. — Это так, Рики? — Да... — отвечает, опуская глаза, а преподаватель незаметно вздыхает.       У родителей Ёнджуна есть деньги, много денег, и он не понимает почему этот наглый недоумок не нервирует учителей в какой-нибудь элитной школе. А у родителей Чонвона нет денег. И детей тоже нет, совсем. Потому как не семья это вовсе, а настоящий ад. Носил закрытую одежду даже в жаркий конец мая, в душе прекрасно понимая, что все давно в курсе о том, как много ссадин украшает его хрупкое тело. Этой зимой господин Кан пришел к Чонвону домой без приглашения — посмотреть как живет, пообщаться с единственным родителем. А тот так мило улыбался, кивал и чай подливал пакетированый, заверяя, что сын его счастлив и все в семье у них за-ме-ча-тель-но. Только спустя десять минут после ухода нежданного гостя схватил сына за шею и пнул в угол грязной комнаты. Грязной настолько, что учитель, глядя на пустые банки в углу и ощущая горький запах перегара, решил вернуться с комиссией по делам несовершеннолетних. Чонвону через месяц уже исполнялось восемнадцать, поэтому чтобы не возиться с документами, они посмотрели и глаза закрыли сразу, во всех смыслах. А парню отец подарил еще три пятнистых синяка на ребрах и животе и два на ногах — лицо больше не трогал, а то вдруг еще кто пожалует. Чонвон никому тело не показывал, слишком боялся. Ему и идти было некуда. Никого не волнует чужая жизнь, не важно, что он старается изо всех сил, учится до одури и при этом подрабатывает в лавке токпокки, чтобы хотя бы иногда что-то есть, откладывать на новые кеды, потому что эти совсем расклеились и продырявились после холодной зимы, и покупать ручки с тетрадями. Копейки, которые приносит отец с завода, уходят на его выпивку и прочую дрянь, и раз в неделю с полумиллионом вон отправляет Чонвона в универмаг, после требует чек. Продукты не дешевые, а отец не верит даже потертому листочку с ценами — снова калошматит морщинистым кулаком по спине. Однажды купил пальто какой-то женщине, лицо которой Чонвон совсем не помнит. Она забрала все те немногие драгоценности, что были у покойной мамы, собрала спрятанные под матрасом деньги на алкоголь отца и скрылась восвояси. И вновь виноватым оказался парень, ведь по теории озверевшего родителя никто не мог его обокрасть, кроме как Чонвон. Синяки не заживали, ссадины тоже. И когда это началось Ян не помнил. Он помнил лишь, что ему было девять, когда умерла мама; помнил, как она страдала по ночам из-за пьянок и рукоприкладства отца; помнил, как она заболела и как не плакал на похоронах, хотя очень хотел. А потом ему было двенадцать, когда отец прижег паяльником мочку уха, теперь у него страшный шрам. Он был первым, но где первый там второй, третий и так до бесконечности. Тело Чонвона — исписанный холст с некрасивыми рисунками, раскрашенными бытовыми предметами и немного фломастерами.       Потерев нос тыльной стороной ладони и постучав по двери спрашивает: "Есть кто-нибудь?" , однако тишина туалетных стен отвечает унынием и эхом. Чонвон садится на облезшую крышку, решает дождаться какого-нибудь спасителя. Хотя, наверняка, Ёнджун придумал какую-нибудь легенду о таинственной пропаже, из-за которой парня ждут неприятности. Он действительно не понимает почему именно ему достается так много дерьма в жизни, почему в принципе все так и никак иначе. Слышатся торопливые шаги. Кто-то цепляется за соседнюю кабинку, заставляя Яна встрепенуться; спустя несколько секунд слышится неприятный звук — кого-то выворачивает наружу, он кашляет и хрипит. — Эй, — тихо зовет Чонвон. — Ты там живой? — Да, я... — голос незнакомый, прислушиваясь осознает парень. — Съел, видимо, что-то не то. — Может к врачу? — Да нормально все, честно. — А, ну... слушай, а можешь меня выпустить? — А кто тебя запер? — открывается кран, красиво шуршит вода, которой Чонвон очень хочет умыться. — Да есть кому. — Глупости такие, — недовольно протягивает парень, отмыкая дверь кабинки. — О! — Ким Сону? — Чонвон узнает одноклассника из паралелли, принимающего активное участие в организации всяких глупых мероприятий, которые тот терпеть не может. Его волосы окрашены в нежный розовый цвет, напоминают сахарную вату; улыбается так, что глаз не видно. — Привет! — тянет дружелюбно руку. — А ты? — Ян Чонвон. — Точно! — радости на его лице так много, что кажется это не Сону пару минут назад рвало в соседнем туалете. — Ну, пошли. — Куда? Мне на урок надо. — Хм, уроки идут уже сорок минут. Почему если тебе туда надо, никто до сих пор тебя не стал искать? — Потому что я никому не нужен? — Да! — Сону радостно хлопает в ладоши, и хватает Чонвона за грязный рукав толстовки. — Пошли! — А у тебя что, урока нету? — Айдолам не нужно учиться в школе! — Пф, чего? — его тянут по школьному коридору к заваленному сломанными стульями пожарному выходу — да уж, очень безопасно. — Во-первых, надо. Во-вторых, ты тут, что ли, айдол? — Скоро им стану, — Сону резко останавливается и, обернувшись к Чонвону лицом, подпирает одной рукой бок, а пальцы второй вытягивает ко лбу. — Я уже трейни в «Belift». Это знаешь что значит? — М? — Ты чего, это дочерка «Big Hit», оттуда «BTS»! — И? — В смысле "и"? — Сону растопыривает глаза, широко открывает рот. — Ты не знаешь «BTS»? — Я не сижу в интернете. — Капе-е-ец, — Сону убирает стул, потом второй и третий, так пока часть дверей не становится расчищенной. — Впервые вижу человека, который их не знает. Ну ничего, я тебе все расскажу, — он поворачивается, отряхивая маленькие ладошки. — И все покажу, теперь ты — мой друг.       У Чонвона сердце пропустило удар из-за этого "друг", потому что друзей у него нет и не было никогда толком. От чужих детей исходит аромат ванили и бумаги для принтера, от Яна же — прокуренными комнатами и отбеливателем. Сону же пах яблоками и не был похож на человека, способного обидеть или бросить. Он похож на ласкового щеночка, точнее на лисичку, глазки такие же. И улыбается еще так часто, чисто и ярко, что лучше зажмуриться, а то глаза режет как и ярко-салатовый свитшот на два, а то и три размера больше. Они никогда не разговаривали раньше, но Чонвон видел как Сону танцует и слышал как поет, неудивительно, что тот решил стать айдолом. Ощущая лучистую энергетику парня, Ян молча бредет следом. За пожарной дверью, выводящей на улицу, растянулись металлические зубы крутых лестниц. Когда ребята оказались снаружи, Чонвон ощутил себя вылечившимся вампиром и втянул носом свежий апрельский воздух. Порыв ветра ласково потрепал по волосам, Сону и его новый друг поднялись по жутким ступенькам, которые привели их на крышу школы. На ту самую, с которой Чонвон в своих мыслях иногда прыгал вниз. — Вуаля! — розоволосый пробегает по площадке, раскинув руки вверх. Яркие рукава соскальзывают вниз, открывают незагорелую кожу. — Здесь я иногда тренируюсь, когда одиноко. Никто не приходит сюда, но ты можешь приходить, когда грустно. — Ты же сказал, что ты этот... ну... — Трейни? — Да. Почему ты тогда тренируешься здесь?       Сону вздыхает, надувая щеки. — Потому что я не так хорош, как остальные. Чанбин-хен, Минчан-хен... они классные, один рэп читает так, что ноги не держат, второй веселый и голос у него, а-ав! — Сону подходит к самому краю и садится на бетон. — До мурашек. А вот я... я не знаю, что со мной не так, даже хореографию учу медленнее, чем кто-либо. Поэтому занимаюсь дополнительно, чтобы не отставать, — внимательно слушая, Чонвон садится рядом. — Я еще и самый младший среди них. Блин, есть Сонхо-хен, ты не представляешь какой он крутой танцор! Он старший, но... выглядит младше меня и... — то, с каким восторгом Ким рассказывает о своих коллегах, заставляет сердце Чонвона трепетать; грустная улыбка трогает его лицо. — А ты уже решил чем будешь заниматься? — Нет, я не... не знаю пока. У меня скучная жизнь и нет никакой страсти, — он немного завидовал новому знакомому. — Думаю еще все-все впереди!

* * *

      Под мелодию ломающихся костей Джей выдыхает вяжущий дым надкуренной сигареты. Джеюн, или, как того привыкли называть Джейк, стучит битой по позвоночнику несчастного студента. У Сонхуна кровь стекает с виска на черные густые брови, заливает горячий от его жара бетон в заброшенной скотобойне. Он только одного желает — чтобы его пристрелили к чертовой матери, боль эта становится невыносимой, однако сознание стоит на своем. От одного слабого удара по затылку лишь звон в ушах — Джейк так и планировал, знал куда бить, чтобы до черных полос под веками, чтобы до хриплых стенаний. Он не первый день на побегушках и не в первый раз избивает человека. Опираясь слабыми ладонями о пол, Сонхун пытается подняться, только еще один удар по предплечью выбивает с равновесия. Ни о каких теперь соревнованиях не может идти и речи. Сонхун фигурист, у него региональные через две недели; правда теперь он не просто на них не попадет, он, скорее всего, не доживет. Тут теперь ливнем собственной крови, смешанной со слюной не захлебнуться бы. Лицо горит, Джейк пинает студента под дых носком массивного черного кроссовка, переворачивает на спину и ставит ногу на живот. Сонхуну на секунду кажется он сейчас выплюнет все органы. Джей, все это время с упоением наблюдающий за мучениями, бросает окурок в парня и наклоняется немного. Лишь для того, чтобы увидеть страх в глазах, у него же какой-то идиотский фетиш на ужас, обожает когда его боятся. — Долго ты от меня бегал, — щекочет с хрипотцой и уголком губ улыбается. — Я... — говорить Сонхун не может, вместо слов какие-то сиплые выдохи полудохлой собаки. — От... отдам... — Я не расслышал. А ты, Джейки?       Джейк молча кивает, биту приставляя под подбородок Сонхуну и тычет больно. Зубы сталкиваются друг о друга, парень едва успевает убрать язык, чтоб не прикусить. — Падаль, — Джей плюет Сонхуну в лицо, и тот жмурится. Слезы непроизвольно текут из глаз, футболка — серая, но красная, липнет к телу и кроссовку Джейка. — Как же ты заебал меня. Забыл, что я для тебя сделал? Так ты мне платишь за доброту? — П... пожа...       Джей кивает своему прихвостню и кивок этот, ох какой нехороший. Джейк бросает деревяшку с глухим треском, приподнимает Сонхуна за шиворот майки и достает красивый серебряный нож. Крошечные алмазы сверкают в свете прорвавшегося солнечного луча и тут же прячутся в жилистой ладони. Непрерываемой линией мучитель рисует невидимые узоры на грязных щеках, пока Джей исчезает в массивных металлических вратах, осуждающе глядящих на него сверху вниз. На часах около пяти вечера, Сонхун предсказывает, как врачи назовут время его смерти, но никто не огорчится. У него нет сил сопротивляться, желание скорейшего окончания этого кошмара продолжает расти, и он вожделенно глядит на блеск ножа. — Ты милый, — как гром раздается голос Джейка в голове, парню кажется он уже умер. — Не хочу тебя убивать, — но он так же сильно боится Джея, как все в городе. Тот ведь такой — мразь, животное, убьет чужими руками и ничего ему за это не будет. Мать и сестренку жаль, если от Джейка предательством повеет, он их прикончит на глазах парня мучая сильнее, чем он сам мучает несчастного Сонхуна. У Сонхуна глаза краснющие, мокрые. И самые красивые из тех, что Джейк видел в своей жизни. — Прости меня. Я искуплю свой грех в следующей жизни, — он прижимает парня к себе, вонзая лезвие меж ребер. Себе. — Уходи тихо.       Сонхун не сразу понимает, что произошло. Джейк упирается лбом в грязную шею парня, щекочет челкой, пока под черной одеждой расползается горячее пятно. В больной голове снова звенит, клокочет переключение скоростей и нежность к Джеюну на уровне самопожертвования. Забавная история — Сонхун все еще любит Джейка. Даже когда тот колотил его, на части ломало лишь осознание того, кто именно с ним поступает настолько бесчеловечно. Сонхуну ведь ничего не нужно было, он никогда не говорил и не просил, готовый отдавать он случайно отдал душу дьяволу имя которого Пак Чонсон, или в аду — Джей. Хотел ли, чтобы вышло так? Навряд ли. Сонхун тянулся к тьме, которой Джейк пропитался насквозь, а вместо касаний губ к вискам получил семь килограмм наркотика под названием "RD28". Никто не заподозрит талантливого и способного мальчика, танцующего на льду, в поставках грязного наркотика в Университет "Пальсам". Никто, кроме собственной матери, позвонившей в полицию недели две назад. Сонхун глупый, но не тупой, от чего-то, похожего на героин, избавился до приезда шерифа. Его нашли в багажнике молчаливого одногруппника, шесть с половиной килограмм из пакетиков медленной кристализированной смерти, так ее называют? И все, что оставалось Сонхуну прятаться от Джея, который об изъятии узнал сразу же, ничего не скрыть, он как собака, волк, настоящий зверь. Убить человека для него как сыграть в шахматную партию, и Сонхун оказался пешкой, которую с доски выбили в первую минуту игры. Он впервые за долгое время ощущает Джейка настолько близко, слышит шипящее дыхание и понимает, что если сейчас сбежит — все равно будет мертв. Даже встать не в силах, на колене открытый перелом: чашечка порвала джинсы, торчит некрасиво и отвратительно, распыляя боль по всему телу словно вирус. — ...н... нас обо...х... — шепчет Сонхун, плюясь кровью. — ...боих убьет. — Я знаю, — да, Джейк знает о бессердечности того, за кем бежит, знает, что обрек на смерть всех, кто рядом, маму и семилетнюю сестренку с розовыми лентами в волосах. — Но не сегодня. Сегодня ты исцелишься. — Но н... ты... сере... ро... серебро.       Джейк все еще не любит Сонхуна. Попытки младшего показать свои лучшие стороны обратились прахом, не успев стать чем-то полноценным. Он часто плакал в темноте своей холодной комнаты, наутро дышал полной грудью, словно все в порядке. Это прекрасно, когда умеешь надевать маску холодного безразличного человека, такие вещи на уровне суперспособности. Разрушая изнутри собственное нутро, любовался опасностью Джейка, мечтал однажды обнять на рассвете, но тот держался на расстоянии. Держался за Джея. Сам не зная почему, но сбегать было слишком поздно. А теперь он ранил себя, чтобы глупенький Сонхун сумел выбраться, и пусть только не постарается — зря себя порезал что ли?       В этот вечер Чонвон ждет, когда пьяный отец заснет и прокрадывается в собственный дом, словно вор. Бесшумно и плавно. Худощавое тело громко храпит на грязном диване, плямкает во сне под шум какого-то экшена по телевизору, но когда старая половица предательски скрипит, мужчина начинает ворочиться, и Чонвон замирает. А через минуту в рюкзак летят тетради, ручки, в него помещается даже немного одежды — наконец этот день настал. Сейчас ему не важно куда идти, где ночевать, он больше не в силах выносить эту жизнь, будет что будет. Выходя из комнаты, Чонвон не успевает забежать обратно: проснувшийся отец хватает за капюшон. — Почему мне звонили из твоей ёбаной школы? Опять прогуливаешь?! Чёртово позорище! — Нет, папа, я...       Убегать через входную дверь было кошмарным решением. Парень сидит на полу, прикрыв руками голову, пока туша над ним громко сквернословит. Ничего нового. — Удрать от меня вздумал, мразь?! — в ребро прилетает удар ногой, еще один следом. — Я тебе покажу, кто твой отец, кому ты принадлежишь! — схватив парня за волосы тянет обратно в темную комнату, тот сопротивляется, хватаясь за чужие пальцы, бьётся пятками о пол. — Не надо! Пожалуйста! Не надо, — умоляет, за что тут же получает кулаком по лицу, правый глаз тут же перестает что-то видеть, голова сильно кружится. — Закрой рот! Живо заткнись! — бросает сына на кровать, словно тот совсем ничего не весит и садится сверху, сжимая своими ногами бедра.       Чонвон вертится из последних сил, плачет и не может поверить, что теперь происходит еще и это. Запястья больно сжимают сухие пальцы, сильная хватка позволяет лишь кричать: — Помогите!! Помогите... — снова кулак в лицо, на этот раз в скулу. Яна давно не били по лицу, но он прекрасно помнит как неделю не ходил в школу из-за сильно разбитой губы. — Я сказал тебе завалить ебало, тупая ты шмара! Заткнись! Заткнись! — это существо, падаль, которого нельзя было назвать человеком, крепче сжимает руки Чонвона, а потом неожиданно нежно произносит: — Ты так похож на свою мать, — наклоняется и резкий запах выветриваемого алкоголя ударяет в нос, парень морщится, отвернувшись, по-прежнему дергаясь всем телом. — Если ты будешь сопротивляться, мне снова придется сделать тебе больно, — перехватив запястья в одну руку, второй отец скользит по побитой щеке, по шее и ниже через ткань толстовки. — Послушная малышка.       Чонвону кажется его вырвало бы, но не чем, он не ел сутки. Тихо хнычет, вжимаясь в кровать и тихонько шепчет: — Не надо... пожалуйста...       Но вместо пощады замечает как мерзкая рука оказывается на джинсах, а после ползет наверх, к коже под футболкой. Запах перегара усиливается, когда лицо отца оказывается совсем близко, но Чонвон вовсе не сдался. Он не слабак. Собрав последние силы он резко дергает головой и бьёт лбом в нос, из которого тут же струится алая жидкость. Обескураженный мужчина тут же хватается за лицо, а у Чонвона есть пара секунд, чтобы сбежать. Вдогонку летят крики, грязные слова и угрозы, пока парень слетает вниз по ступеням к кухне, чтобы схватить кухонный нож и помчаться к выходу. Старый извращенец перехватывает за рюкзак прямо у двери, но получает внезапный удар метала в живот. Воткнуть тупой нож в человека не так просто, но Чонвон делает усилие, и вонзает тот глубже. Ругань тонет в крови, но в глазах ни капли раскаяния, только парень сам в ужасе от того, что сделал. Горячий поток пачкает ладони полностью, Чонвон отшатывается, приоткрыв дрожащие губы и пятится назад, пока полудышащее тело опирается на стену. — Я тебя из под земли достану, — даже на поводке у смерти, отец не сдается, но Чонвон вдруг облегченно вздыхает и... улыбается.       Рюкзак все еще болтается на спине, глаз совсем заплыл и ничего не видит. В свете фонарных столбов, Чонвон шагает по переулку, все еще полностью не осознавая что произошло. Руки неприятно липнут, все тело болит, но внутри неимоверная радость, облегчение. В темноте мелькает чей-то крошечный силуэт, прищурившись здоровым глазом, парнишка замечает тёмного кота и улыбаясь, зовет. Животное испуганно глядит на Яна, а тот медленно на корточки садится и вытягивает вперед окровавленную руку. Кот с осторожностью крадется, а после выгибая пушистую спинку, трется о теплую ладонь. — Хороший, — Чонвон продолжает улыбаться, кот ласково мурлыкает. — Какой ты хороший. Потерялся? — Эй, — кто-то зовет так резко нарушив тишину, что парень вздрагивает, а кот снова убегает, сливаясь с темнотой. Подняв голову, Ян замечает незнакомца в черном пальто, несмотря на середину апреля, и в солнцезащитных очках, несмотря на глубокую ночь. — Чья кровь?       Не зная, что ответить и как реагировать, Чонвон поднимается, молчит. — Я с тобой разговариваю. — Извините, мне пора... Чонвон хочет уйти, сбежать, но развернувшись действительно теряет дар речи: незнакомец оказывается прямо перед ним. — Что?... Как... как это... — Чья кровь? — Вы из полиции или типа того, да? — гордо выпрямившись, парень смотрит одним глазом прямо в пустоту очков. — Тогда я добровольно сдаюсь, мне уже все равно, — обойдя человека, он уходит, облегченно вздыхая, что тот больше не идет следом.

* * *

— Я тебе еще раз повторяю, пацан, — полицейский средних лет устало повышает голос, ему бы прижиматься к жене в теплой постели, а не спорить с побитым мальчуганом в больнице в четыре утра. — Нет там твоего отца, ни мертвого, ни живого. И крови тоже нет. — Не кричи на него, сержант Ли, — полный мужчина постарше с аккуратной щетиной и одетый не в форму, садится на край белоснежной кровати. — Там следов борьбы нет, и крови даже под ультрафиолетом. — Так, еще раз, Чонвон. Отец тебя бил, но ты вырвался и воткнул в него нож, верно? — Да, господин детектив... — Сынок, а ты уверен, что действительно зарезал его? Может из-за шока тебе показалось? Бывает и такое.       Но Чонвону не показалось. Только теперь ему стало еще страшнее — что если отец выжил и теперь найдет его, чтобы убить? — Я не знаю... — Ладно. Сейчас ты в безопасности, хорошо?Мы найдем его и накажем по закону. — Посадите его? — Думаю суд приговорит его лет на 10. — А я? — А что ты? Ты ничего не сделал. — Но... — Даже если так, — перебивает Чонвона сержант. — Это самозащита. Так ведь, детектив Ма? — Так. А теперь отдохни хорошенько, выспись.       И полицейские уходят с сочувствием в глазах, но некоторым равнодушием внутри. Чонвон долго не может заснуть от полученных ран и тревожных мыслей, даже думает о том, чтобы попросить у медсестры снотворного. Он принял душ, его покормили и вкололи успокоительное, однако адреналин оказался сильнее. Он ворочается в кровати, а когда наконец засыпает, раздаются громкие голоса и включается свет. Борясь с желанием заплакать от несправедливости, Чонвон открывает глаз, второй, к слову, спрятан под плотной повязкой из бинтов, и щурится, привыкая к свету. Из-за тонкой шторки слышны крики врача скорой помощи, суеты, которая быстро стихает. Пациента увозят в операционную также быстро, как привезли, и свет снова гаснет. Как и сознание Чонвона.       Недостаток сна привел к тому, что парень проснулся после трех часов дня. Ему больше не мешали разговоры, просыпаясь ночью, он дремал вновь, пусть в бреду, а крепко заснул лишь с наступлением рассвета. Теперь лучики света щекотали его перебинтованные руки, а виски неприятно гудели. — Проснулся? — шторка приоткрылась, и из-за нее выскочила юная медсестра, которая ночью обработала его раны. Только сейчас он разглядел имя на золотистом бейдже — Ким Ливон. — Наконец-то! Как спалось? — Хорошо, — соврал Чонвон. — Скажите... а ночью кого-то привезли? — мысль о том, что это мог быть отец, заставила парня поёжиться. — К сожалению, такое почти каждую ночь. У нас преступный город... ох, — она осеклась, понимая, что сказала лишнего. — Давай я сменю повязки. Как чувствуешь себя? — девушка засуетилась, кружа вокруг Чонвона, как бабочка. — Хорошо, — опять соврал он. — Скажите пожалуйста, это был мужчина? — Нет, это не твой отец, — медсестра выпрямилась, глядя на парня. — Молодой юноша, может чуть старше тебя, — Чонвон громко вздохнул. — Я принесла тебе поесть. — Я не голоден. — Быть того не может. Ты ведь и так совсем ничего не ешь. — Серьезно, я... — Глупенький, это бесплатно. — С каких пор... — С таких, — Ливон ловко перевязала открытые раны, нанесла мазь на синие гематомы и перевязала воспаленный глаз. — Покушай и отдохни еще немного. Так ты быстрее восстановишься.       Чонвон понимает, что быть такой доброй с людьми — ее работа, но внутри все трепещет от заботливого отношения. Он быстро расправляется с карри, куриным филе и фруктовым салатом, и решает выйти из палаты. Запах медикаментов и цвет больничных стен возвращают плохие воспоминания. Вот он совсем ребенок, вот мама, которую уже никто не может спасти. А вот и знакомое лицо, заставляющее Чонвона остановиться и вынырнуть в реальность. — Ким Сону? — О! — розоволосый подскакивает с жесткого стула, мгновенно натягивает на лицо улыбку, но та тут же пропадает. — Что с твоим лицом? — А ты что здесь делаешь? У тебя... кто-то болеет? — Я первый спросил! — наигранно Сону надувает губы. — Это сделали те, кто вчера запер тебя? — но Чонвон молчит, прячет глаз куда угодно, лишь бы не смотреть на Сону. — Понимаю, ты мне не доверяешь, мы ведь только познакомились. Но ничего, — парень снова улыбнулся и подошел ближе, вытаскивая что-то из кармана. — Вот, — на щеке Чонвона вдруг появляется ярко-оранжевый пластырь с нарисованными фруктами. — Милота. — Что?... — Так быстрее заживет! Что ж, мне пора, увидимся... в школе? — Да, — Ян провожает парня взглядом и коснувшись приклеенного только что пластыря, улыбается.       Пробродив по коридорам около получаса, Чонвон считает правильным пробраться в кабинет медсестер и найти пару пачек "Спидúка", а после с невозмутимым видом плетется в комнату отдыха, где пациенты могли встретиться с близкими или поиграть друг с другом в настольные игры. Существенно отличающаяся атмосфера заключалась в интерьере помещения. Вместо бледных стен — кремовые обои, а по всему периметру огромное количество комнатных цветов. Чонвон садится за столик, глядя на одного единственного парня с перевязанной головой, играющего в телефоне. Ощутив на себе необоснованное внимание, незнакомец поднимает глаза на Яна, тот неловко отворачивается, но тут же снова смотрит. Какое-то странное ощущение заставляет Чонвона бестактно пялиться, словно есть в этом парне что-то, что притягивает, словно магнитом. Равнодушный взгляд из под темных густых бровей кажется гипнотическим, почти нереальным, а потом незнакомец возвращается к игре, и Чонвон замечает такой же оранжевый пластырь Сону на костяшках пальцев парня. Невидимым карандашом он отмечает в голове, что потом обязательно спросит у розоволосового кто этот загадочный юноша, а пока стоит подумать куда идти и как дальше жить. Дома слишком опасно, но и в больнице он остаться не может, денег на какое-либо жилье совершенно нет, даже на крошечную комнату в общежитии. Он долго размышляет под забавные звуки игры из чужого телефона, а потом тихо вздыхает. — Ты можешь думать тише?       От неожиданности Чонвон дергается, как от удара током. — Что? — Слишком громко думаешь, — не отрывая взгляд от экрана, повторяет парень. — Можешь жить у меня. — Ч... что... — Чонвону вдруг кажется, что он сошел с ума и говорил сам с собой вслух, но нет. — Я... — Ты приятель Сону, да?       "Хорошо, это ясно по пластырю, но как он узнал о чем я думал?" — Я же говорю, что ты думаешь слишком громко. — Ты... мысли читаешь?       Незнакомец снова опускает телефон, пристально глядя Чонвону в глаз. — Вот так на меня зачем пялился? Теперь да. Могу слышать, что там у тебя в голове. — Что... — Что-что, заладил. Тебе квартира нужна или как? — Ты экстрасенс или мошенник? — Я Пак Сонхун, знаешь меня? — Нет. — Я из "Пальсама", фигурное катание. — Это университет спортивной культуры? — Ага. Так что? — Что? — Боже, какой ты глупый, — Сонхун вздыхает и снова продолжает играть. — С чего бы тебе мне помогать? — Хотя бы с того, что этой ночью мы оба чуть не умерли. — Откуда ты... — Чонвон подскакивает со стула, не замечая как собственный голос повышается. — Знаю? — перебивает перевязанный. — Просто знаю и все.       Чонвон подходит к столику и садится напротив Сонхуна. — Что еще ты знаешь? Кто ты такой? — Только то, что знаешь ты, а я — Пак Сонхун. "Пальсам", фигурное катание. — Я... — Чонвон вздыхает, сдавшись, опускает голову, а парень блокирует телефон и поддается чуть вперед. — Боишься меня? — Да. — Врешь. — И правда... — Раз не боишься переезжай в мою квартиру, — долго смотрит Сонхун на Яна, тот наконец встречается глазом с темнотой напротив. — А твои родители? — Я живу один. После того, как они меня подставили, я съехал. — Подставили? — Ага. — Один? А деньги... — Взял у них немного. — А здесь ты как оказался? Ты ведь сказал, что мы оба чуть... — Авария, — солгал Сонхун. — Немного ударился головой, — если бы Чонвон знал, что это его нового знакомого привезли ночью всего окровавленного и умирающего, то боялся бы, потому как у того сейчас только бинты на голове и пара ссадин на лице. — А-а... а Сону, он... — Мой лучший друг, мы знакомы с детства, хотя он и младше. Славный, правда? Да, ты прав, он очень добрый. — Его мысли ты тоже читать умеешь? — Нет. И хорошо, что так. — Почему? — Потому, мистер Что. Слишком много вопросов для такого маленького мальчика, потом поговорим. — Но... — Не "но", последний раз спрашиваю: жить со мной будешь?       Выбора у Чонвона как такогого нет. То есть, он, конечно, есть: можно вернуться домой и умереть от руки загадочно-исчезнувшего отца, а можно переехать к незнакомому парню, умеющего копаться в твоей голове. — Это все очень подозрительно и... — Да не буду я в твои мысли залазить, только если ты не будешь их переваривать так громко. — Да как ты это делаешь?! — Что, хочешь научиться? Детям фокусы на утренниках показывать будешь? — Хочу! — Сначала научись тише думать. — Да, блин, как? — Молча. — Ха-ха, смешно. — Мне кажется, мы подружимся.       Из-за воды на заброшенном берегу реки Син прохладнее, чем в каменных джунглях. Сидя на обветшалой деревяшке с кривыми рогами, Чонвон рассматривает невысокие горы по ту сторону водной глади. Крошечные макушки, покрытые лесами плавают в белоснежности туманов и постоянно прячутся от здорового глаза. Парень глотает обезболивающие, что украл в больнице и кривит рот. Горько. Рой потенциальных тревог в голове становится невыносимым, вопросы складируются в углу полушария и все, что хочет Чонвон — сбежать прочь из этого города. Однако это желание не всегда было основным. Пока другие дети его возраста мечтали поступить в престижный университет или уехать заграницу, Ян мечтал просто спокойно жить. Без побоев, без драк, без унижений. Но сейчас, когда он набрался решительности, стоит ли обременять малознакомого человека своим присутствием? Чонвон совершенно не доверяет Сонхуну, но, несмотря на пугающие способности, тот прятягивает к себе, вызывает ощущение надежности и безопасности. На разбитом экране телефона, который уже почти год виснет каждые три минуты, он вбивает в поиске: Пак Сонхун. Тот, видимо, является популярным среди студентов "Пальсама", раз так гордится своим именем, однако система выдает лишь учебный форум и какую-то статью о том, как Пак взял серебро в нескольких соревнованиях. — Кто же ты на самом деле такой? — шепчет Чонвон, однако отвлекается на входящий звонок с незнакомого номера. — Алло? — Ян Чонвон? — Да. — Это сержант Ли. Можешь подъехать в полицейский участок? — Что-то случилось? — Да. Твой отец объявился.       Ледяные иглы скользят вдоль лопаток, а желудок душит ядовитый спазм. В полголоса, не веря, что действительно говорит это, Чонвон произносит: — Да, господин. Я скоро буду...       Весь путь от реки к участку Чонвона бьет мелкая дрожь. Если он будет в безопасности там, то после — нет никакой гарантии. В незнакомом месте запах дешевого кофе и свежих распечаток смешан с кровью бытовых драк и омерзительными нотками парфюма роставщиков. Напротив полицейского, который ночью приходил в больницу, сидит человек спиной к выходу, чье лицо Чонвон хотел бы забыть и никогда больше не видеть. Заметив парня, сержант Ли подзывает, и в эту минуту отец оборачивается, заставляя вздрогнуть. Его лицо белое, как лист бумаги, а глаза алые с потемневшими тяжелыми кругами внизу. Алкоголь давно превратил мужчину в подобие человека, кажущегося гораздо старше своего возраста, но сейчас он выглядит в разы хуже обычного. Он вдруг падает на колени, содрагаясь начинает рыдать, глядя на недоумевающего Чонвона. — Ну и зрелище, — бормочет кто-то, сотрудники брезгливо глазеют, переглядываются, а парень ищет куда бы тоже спрятать неловкий донельзя взгляд. — Отвести его в камеру? — спрашивает Ли, у которого в голосе то ли разочарование, то ли отвращение. — Конечно, веди, — из крошечного кабинета, который Чонвон сначала не заметил, выходит детектив Ма Донсок и все резко выпрямляются. Все, кроме отца, не реагирующего ни на что.       Сержант кивает, застегивая на его высохших запястьях наручники и грубо поднимает на ноги, тряся за ворот потертой джинсовой куртки. Под выкрики сопротивляющегося мужчины, детектив предлагает Чонвону, у которого тошнота подкатывает к горлу, присесть и садится рядом сам. — Что... что с ним... — риторически бормочет парень, глядя на дверь, в которой скрылись двое. — Он... — Он в порядке. У него даже царапин никаких нет. В отличие, от тебя.       Чонвону сказать нечего. Он долго смотрит в стену и молчит, пока не возвращается сержант Ли. — Ты же из старшей школы "Сонгом", да? — спрашивает он, садясь напротив, и парень кивает. — У меня сын там учится. Ли Хисын, знаешь его?       Тошнота становится невыносимой, Чонвон хочет закричать от несправедливости и излить душу, но вспоминает как Хисын всегда безэмоционально наблюдает за тем, как его бьют всем, чем получится и купают в помоях. Стиснув зубы, Ян лишь кратко мотает головой. — Можно уже идти? — Тебе придет письмо, когда назначат слушание, — произносит детектив. — Да, иди. — Я... я буду в безопасности? — Да, но тебе пока лучше пожить не дома. Мне кажется так тебе будет спокойнее.       Под веками ухмылка Сонхуна и его странное предложение аренды, и Чонвон, честно говоря, безумно рад, что может отказаться. — Нет-нет, — отвечает он. — Все в порядке.       Ветки голого ясеня царапаются в окно, словно когтистые лапы. Чонвон не может заснуть в этом доме, где каждый угол пропитан плохим воспоминанием. Может быть раньше здесь было прекрасно, лет сорок-пятьдесят назад, когда его мама была юной, бабушка готовила той яичные рулетики на завтрак, а дедушка рыбачил подле реки Син. Никого из трех уже рядом нет, но Чонвон все еще помнит какие-то теплые моменты и нежные образы. Все соседи говорили, что у него мамины глаза, а мама — что он похож на ее старшего брата, которого Ян никогда не видел. По рассказам, дядя Чонвона — бунтарь и разбойник, сбежавший из дома едва исполнилось 18, и хотя парень думает, что они действительно похожи и не только внешне, он искренне не понимает почему тот поступил с семьей, которая его любила...       Глаз снова ноет, отдает пульсирующей болью в висок и жжется. Вместо крепкого сна очередные кошмары, Чонвон просыпается в холодном поту и лежит по четверти часа вот уже третий раз за ночь. Ветви по-прежнему скребутся, просятся внутрь, подзывая парня к окну. Ночи в Дайкване холодные даже в апреле, но парень открывает стекло, впуская вместо веток поток скулящего ветра. Внезапное движение во дворе заставляет Чонвона встрепетнуться и тут же закрыть окна. Вглядываясь в темноту он с ужасом осознает, что внизу кто-то есть, и это точно не кошка или пёс. Тень от уличного фонаря замирает, понимает, что попалась, а Ян отчетливо видит как силуэт, напоминающий человеческий пропадает в стороне его входных дверей. Быстро осознав, что замкнул их на все засовы, щеколды и замки, Чонвон отходит от окна и ищет телефон, чтобы набрать службу спасения, но стоит ему пролепетать невнятное: «В моем доме кто-то посторонний...», сигнал резко пропадает. Было ли такое раньше? Нет. Испугался ли Чонвон? Однозначно. Он прячется под одеялом, как крошечный мальчик, не оставляя попыток дозвониться хоть кому-нибудь, перебирает варианты спасения и переживает, что это отец сбежал из тюрьмы. Он лежит так долго, что в конце концов просто засыпает.