Анонимный клуб предателей государства проводит собрания ежедневно в четыре утра

      Светает, но едва-едва. Эрет бы спотыкался в темноте, не знай он дорогу так же хорошо, как историю сервера. Тихо; в такой час ничего не происходит кроме беззвучных ограблений и раскрытия цветочных бутонов. Двери музея всегда открыты. Каблуки Эрета стучат по каменному крыльцу — тук, тук, тук, тук. Ритм уносится под стеклянный потолок и задерживается где-то там, взгляд скользит по проходам в кнопочные. Эрет идёт мимо. Она не заходит, не нужно, в голове внутренний облик этих двух комнат и так точен до последней трещины. Если бы Эрет спросили, о чём она думала чаще всего за эти два с половиной года, в ответ она отвела бы их в диспетчерскую. Вверх по лестнице — библиотека. Изначально встречи проводились на руинах Л’Манберга, но вскоре всем стало понятно, что место действует на участников слишком уж угнетающе. Эрет тогда считала, что нужно полностью взять на себя вину и пропустить её через себя, поэтому пришлось искать компромисс между самобичеванием и комфортом. Выбор пал на музей.       — Красивая юбка... Она поворачивает голову. Уилбур стоит у одной из кафедр над какой-то рукописью сервера. На секунду Эрет задумывается о его коллекции, которая потерялась после взрыва. Как жаль… Остались только те книги, которые он отдал Таббо незадолго до гибели, а библиотека Гостбура… Даже вспоминать больно.       — Спасибо, дорогой. Почему ты так рано?       — Прости, что я зашёл без приглашения. У меня оставалось несколько свободных часов и не было места, чтобы туда пойти.       — Это музей, Уилл. Ты можешь сюда заходить когда хочешь, помнишь? Уилбур кивает, хотя не похоже, что он перестал считать постройку лично владениями Эрет. Она садится в кресло у стола.       — В этот раз только мы вдвоём, да?       — Как и всегда, друг мой, — Уилбур говорит это с одной из своих грустно-сумасшедших улыбок. — Только те, кто на самом деле виновен.       — Только те, кто осознаёт вину, — мягко поправляет Эрет. Она помнит, что Уилбур начал своё искупление гораздо позже неё самой, и старается относиться с пониманием к подобным настроениям.       — Ты такой оптимистичный, — восхищается Уилбур в ответ, Эрет тоже улыбается.       — Попробуй сам. Для меня это единственный способ справиться с некоторыми вещами. Уилбур садится в кресло напротив.       — Я могу задать один вопрос?       — Конечно.       — Почему сборы так поздно? Эрет приподнимает бровь.       — Поздно? Я наоборот поставил их пораньше, чтобы голова не была забита кучей мыслей.       — А-а, вот как. Хм. Я иду спать как раз после.       — Что же ты делаешь всю ночь до этого времени?.. Подожди, тебе следует скорректировать режим сна. Ты каждый раз приходишь сюда уставший и загруженный. Неудивительно, что подвижки такие медленные.       — О, Эрет, — он изо всех сил изображает бодрость, — это никак не касается скорости подвижек, уж поверь мне. Дело далеко не в режиме сна, который, кстати, я никак не могу скорректировать. Квакити работает только по ночам. Я не могу проспать его деятельность.       — То есть ты тратишь своё здоровье на то чтобы раз за разом доставать Квакити?       — Не называй это так.       — А как мне это называть? Ты приходишь, действуешь ему на нервы, строишь козни, ждёшь, пока он тебя выгонит, а потом приходишь опять. Уилбур достаёт из кармана пачку нервным движением, сигарету из неё и закуривает. Эрет многозначительно обводит стоящие рядом книги жестом, Уилбур быстро поднимается и идёт в сторону реконструкции л’манбергских стен. Когда Эрет поднимается за ним на смотровую площадку, Уилбур сидит прямо на чёрном камне, обняв себя за колени. Эрет кладёт ему руку на плечо.       — Ты же знаешь, что деструктивно себя ведёшь. Уилбур то ли кивает, то ли качает головой.       — Скажи, Эрет… у тебя было такое чувство, что ты грёбанный монстр, и всё, что ты приносишь людям — это зло?       — Было только, что от меня вечно ждут второго предательства, заведомо относятся как к паршивой овце и опасаются даже после того, как вроде бы простили. Такие вещи не смываются полностью. Но… ты не думал прийти к Квакити и наладить с ним отношения?       — Что? — Уилбур странно хихикает. — Как ты себе это представляешь? «Привет, Биг Кью, я предатель, и всё это время тебе тут мешал и вытворял разные плохие вещи, но теперь я хочу исправиться, пожалуйста, можешь больше меня не прогонять»? Да он рассмеётся мне в лицо, ты понимаешь? И никогда мне не поверит. Он не помнит, какого цвета мои глаза, а ошибки мои помнит, хотя даже не был гражданином Л’Манберга. И, о, он не позволит мне быть рядом, потому что я опасен, строю из себя нормального или нет. Я больше его не увижу, если попытаюсь быть хорошим, Эрет, а это не то событие, которое я уверенно перенесу. Такие вещи не смываются полностью? Да они вообще не смываются. Тринадцать лет в аду, как видишь, не справились. Эрет смотрит на панораму сервера. Солнце встаёт где-то на горизонте. Нужно перевести дух и набрать воздуха.       — Уилбур, мне нужно, чтобы ты помнил, что для людей на сервере ты только недавно вернулся из мёртвых после своего предательства, заменил собой Гостбура и наговорил страшных вещей. Появлялся ты достаточно редко, не все успели привыкнуть. Начинаешь понимать? Мне на моё искупление понадобилось больше двух лет. Двух лет непрерывной работы. И только теперь, с твоим возвращением, я могу, наконец, спокойно выдохнуть. Уилбур косится на него, потом поднимается с холодной после ночи поверхности, подносит уже едва тлеющую сигарету к потрескавшимся губам и делает затяжку.       — Вот как. Честно говоря, я не знаю, почему ты считаешь, будто моё присутствие завершает твоё искупление. Эрет стоит и молча смотрит, как дым разлетается в стороны. Уилбур оборачивается. Его сигарета почти кончилась.       — А, забудь. Извини. Я пойду, встретимся завтра. Он собирается спускаться, но Эрет встаёт на пути.       — Я думал, ты простил меня? Уилбур было пытается обойти его, но не может. Они сталкиваются взглядами.       — Ты вёл себя так, будто простил меня, — повторяет Эрет. Уилбур тушит сигарету о рукав. Делает медленный вдох. В следущий момент будто пробивает дно у переполненного сосуда.       — А ты когда-нибудь просил у меня прощения? У меня, а не у ящика с моим именем, не у Томми, Таббо, Гостбура, всего сервера, перед которым ты так усердно искуплялся всё это время? Я был в аду, Эрет. А когда я вернулся, получилось так, что я вроде как уже должен был тебя простить, пока отсутствовал. Будто рана из диспетчерской перестала кровоточить… В лимбо ничего не заживает, Эрет. Оно болит. Бесконечно. Я вернулся и оказалось, что я предал тебя, — тебя! — и должен тебе и всем тысячу извинений, хотя ни ты, ни Квакити, ни половина всего этого народа даже не была по-настоящему частью Л’Манберга. Ну и репутация. Я портил тебе репутацию… Я не верил тебе, Эрет, и ненавидел за предательство. Я не знаю, смогу ли искренне попросить у тебя прощения за это. О, чёрт. И я знаю, что не должен всего этого говорить. Я знаю, что на самом деле ужасный человек, как ты и сказал, я знаю, что причинял боль и должен как-то это исправлять, я чувствую, как люди боятся меня, но всегда есть следующая ступень вниз, верно? Теперь ты знаешь, что ещё я обо всём этом думаю. Можешь отозвать своё прощение обратно, если хочешь. Мне всё равно показалось, что ты тоже на самом деле не хотел прощать меня. Он снова пытается уйти. Эрет на импульсе снова преграждает дорогу.       — Ты... всё время пытался это сделать. Ты не хотел со мной разговаривать тогда, не так ли? Не хотел искупления? Зачем было лгать?       — Если бы ты спросил меня, готов ли я с тобой разговаривать, я бы ответил. Ты не спрашивал. Тебя волновало только собственное искупление, вообще-то, моё прошлось побочной вещью и просто стало лишним доказательством того, что ты такой не один, кого можно порицать за прошлые действия, и вообще не самый плохой тут. Хорошо сидит белое пальто?       — Уилбур! Мы же не враги. Ты назвал меня другом не далее, чем несколько минут назад. Давай вместе пойдём вниз, сядем и спокойно всё это обсудим. Я не хочу второй раз проебаться в извинении перед тобой… Эрет поворачивается к лестнице. В глазах двоится, пятна залившего площадку солнечного света сбивают с толку после утренних потёмок. Разве они не помирились там, на мосту через кратер? Разве всё не было в порядке на встречах всё это время? Разве они не стали снова друзьями?!       — Эрет…! На секунду Эрет перестаёт чувствовать свой вес. Он оступился и вот-вот упадёт с музейной стены Л’Манберга.       — Блять, блять, ты в порядке? Ты в порядке, в порядке, не падаешь… Его втаскивают обратно. Эрет отстранённо смотрит на ссадину, украсившую его щиколотку.       — Падение отсюда — это не слишком большой урон, — говорит Эрет, поднимая голову. Уилбур отпускает его руки и ступает на перекладину лестницы.       — Я бы не шутил с этим. Не заметишь, как в один момент соберёшь на себя слишком много падений.       — На мне доспехи, зелья и куча еды, Уилл… Это пустяк. Плюс, подобная смерть вряд ли зачтётся как каноническая. Уилбур скрывается внизу. Эрет следует за ним. Они садятся за стол. Кажется, рядом место заняла неловкость. Уилбур ёрзает в поисках удобного положения, Эрет пялится в стены. Она настояла на этом (почему-то с Уилбуром именно она должна всегда настаивать), так что, наверное, надо придумать, как начать?       — Уилл… Так почему ты взорвал Л’Манберг? Этот вопрос заставляет Сута поднять глаза сперва, а потом тут же их опустить.       — Мы уже говорили об этом.       — Вроде бы. Но я не помню твоего ответа. Уилбур начинает слегка покачиваться вперёд и назад, его взгляд теряется в пустоте. Эрет ловит себя на том, что тоже хочет пораскачиваться, хотя она никогда не делала ничего подобного.       — В наш последний разговор мы затронули такую тему как… Попытки воскресить меня. Ты пытался воскресить меня, Эрет, потому что думал, что я смогу сплотить людей или что-то в этом роде, быть лидером, сделать что-то хорошее. Я понятия не имею, откуда у тебя возникли такие мысли. Л’Манберг кончился грёбаной катастрофой. Я нажал кнопку, потому что он уже тогда был катастрофой, потому что мы проебали нацию, Эрет. Мы проебали её идеи. Мы воевали за название, от которого ничего не осталось, и иногда я спрашиваю себя… там вообще что-то было? Ты… Ты был абсолютно прав, считая, что мы только вызываем конфликты. Я создал что-то. Ладно наркотики, они были просто поводом. Ладно дети. Но зачем всё это было?       — Ради свободы, Уилбур. Сервер был ничем, а потом мы получили что-то. Что-то, ради чего можно жить и даже сражаться. Это место стало нашим домом.       — Я… — Уилбур запинается, — не… Я не знаю, я не знаю, верю ли в это сейчас. В какой момент свобода превратилась в диктатуру? Я вдохновился идеей и повёл вас во что-то, чего не понимал. Неожиданно обнаружилось, что мне есть, что терять, на волне всего этого самовлюблённо объявившему себя президентом… Свобода у нас была. Люди воевали со словами о ней на устах. Надеясь, что в Л’Манберге их не ждёт тирании и подчинения. И что я с этим сделал?       — Выборы.       — Именно. Я всё похерил. Фейковая демократия для моей любимой вроде-как-свободной страны. Потому что я чертовски боялся, блять, всего. Я не знал, как быть правителем, Эрет. И до сих пор не знаю. Ты ошибся, я не способен сплачивать людей.       — Уилбур… Я тоже был плохим правителем и знаю, каково это. Таббо тоже. Мы все так себе справились, вообще-то. Вот только знаешь, в чём разница между мной и тобой, как лидерами? Тебе правда верили люди, потому что ты их вдохновил, а я просто носил корону и надеялся, что когда-нибудь смогу по-настоящему останавливать насилие. Я получил власть через предательство, а ты через настоящую, стоящую того борьбу.       — Власть? — Уилбур хрипло смеётся. — Власть сделать что? Смотреть со стены то на очередную грызню Томми и Дрима за диски, то на локальные конфликты моих собственных граждан внутри государства? Таббо, Фанди, да всем было плевать на мир и моё слово. Выборы были нужны, чтобы они прислушались ко мне. Ты знаешь итог. Тут либо свобода, либо безопасность.       — Ты бы выиграл выборы, если бы не пытался перестраховаться объединением голосов, спровоцировав Квакити объединиться со Шлаттом. Он просто хотел не дать победить вам.       — О, Эрет, это не имеет значения. Сама идея подобных однопартийных выборов уже показывала, что я проебал страну, и слишком боялся всем в этом признаться. Я не сделал для Л’Манберга ничего, кроме его создания. Казалось бы, победа! Свобода, ура! Вот только мы не выиграли войну, а просто откупились от Дрима, и если бы он захотел — вернулся бы. Ничто бы не остановило его. У нас не осталось ничего, что можно было бы предложить. И дальше было очень много страха, страха перед возвращением Дрима, с которым я нихуя не смогу сделать, потому что я слабый правитель, не умеющий ничего кроме ведения болтовни. Страха, что все это увидят и оставят мою сторону. Ты хочешь знать, почему я предал свою страну, Эрет? Потому что она была мертворождённой. Никто из нас не знал, что делает уже в начале. Потом Шлатт превратил её в ёбаный цирк, потом в Погтопии произошёл общий сбор предателей всех мастей и пород, которым мы пошли войной на законного, блять, правителя, а потом мы просто стояли там и делали вид, что всё в порядке с тем, как мы забили на свободу, силой поставив себя во главе.       — Уилбур… — Эрет упирается руками в стол. — Шлатт тиранил людей, ты забыл?       — И? Это всего лишь одна из причин, по которым Л’Манберг не был тем местом, о котором я сочинил гимн. Граждане не были в безопасности, граждане не были свободны и счастливы. Дело не в Шлатте, а в том, что мы не организовали отбор кандидатов, — он загибает пальцы, — в том, что мы не хотели лучшего для государства, а пытались укрепить собственные позиции, в том, что-       — Уилбур, я любил Л’Манберг! Он дал мне надежду на лучшее! Он был реальной силой, которая могла что-то изменить, и, да, он не был идеальным! И вы не были идеальны. Но надо было работать над ним и создавать мир гимна, а не сдаваться и предавать всех, кто проливал за эту идею кровь.       — Это утопия, Эрет, — слова звучат медленно, словно предназначены для понимания маленьким ребёнком. — Неужели ты не видишь. Мы бы ничего не исправили. Я бы ничего не исправил. Я не правитель. Я даже не британец.       — Ещё скажи, что ты не мужчина, а вставил это слово в название просто чтобы всех обмануть! Не выставляй себя хуже, чем ты есть, просто чтобы утвердиться в своей правоте!       — Если тебе так нравится верить идею лучшего безопасного мира, выкованного свободой и всеобщей дружбой, попытайся создать своё собственное государство. Может быть тогда ты поймёшь меня хоть немного. Может быть тогда ты простишь меня по-настоящему. Эрет не может подобрать слов первое мгновение. Потом почти бездумно обращается к инвентарю и начинает перебирать вещи. Находит нужный предмет и берёт его. Уилбур резко встаёт с места почему-то, Эрет поднимает глаза.       — Это лук-       — Пожалуйста, убери оружие, Эрет… Если хочешь, я сейчас откажусь от всех своих слов, только пожалуйста…? Эрет смотрит на него мгновение, потом на лук.       — Уилбур, у меня даже нет стрел. Успокойся. Это лук Томми, с которым он вышел на дуэль с Дримом. Тишина. Уилбур косится на экспонат, будто это просто какое-то военное снаряжение.       — А… а. Да? Так, и… Ты что-то хотел сказать этим?       — Томми проиграл дуэль, ты же помнишь?       — Эрет, я буквально вёл отсчёт до его смерти. Да, помню. Дуэль была глупой идеей и привела к ожидаемому результату.       — Может быть. А потом он отдал самое дорогое, что имел, Дриму, потому что Л’Манберг значил для него больше. Они смотрят друг другу в глаза. Эрет кладёт лук на стол, Уилбур медленно садится.       — Томми… был ребёнком. Да он и сейчас ребёнок внутри. Оставшийся там, в бесконечных стычках с Дримом и независимости Л’Манберга. Оставшийся с миллионом травм и одной жизнью, потому что вся эта херня значила, как ты сказал, больше. Он абсолютно сломлен сейчас. Перед дуэлью он спросил меня, что ему делать, знаешь? Стрелять в воздух или пытаться победить Дрима. И я ответил какой-то пафосный бред типа… слушай своё сердце или как-то так… Знаешь, почему? Потому что я, блять, нихуя не знал, что нужно делать. Его жизнь стояла на кону. И все знали что Дрим куда ловчее. Томми был обречён, обречён моими пылкими речами про свободу и своей собственной инфантильностью. Это не игра, ты слышишь, Эрет? Ты всё ещё считаешь, что оно того стоило? Стекленеющий взгляд Томми сейчас того стоил? Таббо, ребёнок-шпион, терпевший ублюдка-Шлатта, а потом убитый, как какая-то собака? Фанди, отец которого сошёл с ума ради страны, прежде чем просто его бросить? Два, три мгновения.       — Всё прошло, Уилл. Ты прав, случилось много трагических вещей. И я был глуп, игнорируя их. Но скажи… разве в Л’Манбреге… ты не был счастлив? Уилбур поднимает голову и глядит в потолок. Через стеклянные пазы видно ярко-синее уже небо.       — Счастливее, чем когда-либо… — выдыхает он. Эрет улыбается, пусть ей и хочется разрыдаться.       — Я тоже… Я тоже. Уилбур, прости, что я завёл вас в ловушку тогда. Прости что договорился с Дримом и позволил убить вас. Мне жаль, что это причинило всем, тебе, столько боли, и так сильно отразилось на твоей личности и способе правления. Думаю, в выборах была и моя вина тоже. Прости меня, что я так обошёлся с тобой, когда ты вернулся, прости что осуждал за взрыв. Ты не должен ни говорить со мной, ни извиняться, если не готов, ни прощать меня. Уилбур встаёт, обходит стол и становится напротив Эрет.       — Спасибо. Я принимаю твои извинения, это уже давно пора забыть. Прости меня за то, что я прикрывал твоей ошибкой все свои, относился к тебе ужасно, когда ты искренне пытался помочь и искупить поступок. Ты действительно любил Л’Манберг… Если бы меня не заботили тогда только переживания о себе, я бы заметил это. Прости, что я считал тебя хуже себя. Даже в лимбо и после воскрешения… Я сам предатель, но мне казалось, мои причины что-то значат, а ты просто хотел короны. Это не так, и я не имею права осуждать тебя за выбор, который ты тогда считал необходимым для установления мира. Мы оба либо проебались, либо просто жили, и… Ты прав. Всё прошло. Он раскрывает неуверенные объятия. Эрет кивает, потом снова и снова, потом встаёт и бросается на чужую шею, потому что спустя столько времени что-то чувствуется правильным.       — Скажи, — говорит Уилбур тихо, — простишь ли ты меня. Всё нормально, если в целом или в деталях нет. Главное, что мы разобрались.       — Если я прощу, мы сможем снова быть друзьями?       — Я надеюсь на это. . . .