Очки на бензобаке

Глава превратилась в «обоснуй», историю Антона и Эда, дружбу парней и появление их в делах криминальных)

Первая неделя сентября. Бабье лето развернулось во всю мощь, будто решило доказать: осень ещё не хозяйка здесь. Воздух густой, теплый, пропитанный мягким светом — не жаркий, как в июле, но такой, что хочется расстегнуть куртку и идти, никуда не спеша. Солнце, уже не палящее, а ласковое, заливает спальный район золотистым сиянием, превращая обычные панельные дома в декорации для какого‑то тихого, почти кинематографического действа. Ветер есть, но не тот дерзкий, ледяной, что рвёт пакеты и треплет вывески. Этот — мягкий, едва ощутимый, словно осторожный поглаживающий жест. Он колышет ветви ещё зелёных деревьев, шевелит листву, которая пока не торопится желтеть, и несёт с собой тонкие ароматы: нагретого асфальта, остывающих за день кирпичей, где‑то далёкой выпечки из пекарни на углу. Район живёт своей размеренной жизнью, и в этом свете всё выглядит чуть иначе, чем обычно. Подъезды с облупившейся краской вдруг кажутся не убогостью, а своеобразной эстетикой — как старые фотографии, слегка потертые временем. На одной из лавочек у подъезда лежит забытый кем‑то шарф, рядом — пара пустых бутылок из‑под лимонада, окурки. Где‑то на детской площадке смеются дети, их голоса звонко разносятся в тёплом воздухе. У подъезда на пятом этаже старушка в светлом платке неторопливо поливает цветы на подоконнике, её движения размеренные, почти ритуальные. Из открытого окна первого этажа льётся музыка — не шансон, а что‑то старое, советское, с мягкими мелодиями и бархатным голосом певца. Басы не грохочут, а мягко пульсируют, сливаясь с шумом двора. На асфальте — мозаика из света и тени. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву, рисуют на земле причудливые узоры, которые медленно движутся, подчиняясь невидимому ритму заката. Кленовые листья, пока ещё зелёные, но с первыми намеками на осеннюю позолоту, тихо шелестят, будто перешептываются между собой. У ларька с сигаретами стоит группа парней, они негромко переговариваются, смеются, дым от сигарет медленно растворяется в теплом воздухе. Рядом с ними — пакет с яблоками, кто‑то из них время от времени достает одно, хрустит, и этот звук странно гармонично вписывается в общий фон. Вдалеке, за домами, солнце медленно опускается к горизонту, окрашивая небо в мягкие оттенки персика и меда. Оно не торопится уйти, будто хочет задержаться подольше, подарить этому двору еще немного тепла, ещё немного света. И в этом есть своя, особенная поэзия — не громкая, не пафосная, а тихая, почти незаметная. Поэзия обычного вечера в обычном районе, когда осень только намекает на своё присутствие, а бабье лето всё ещё держит город в теплых объятиях. Эд шёл неторопливо, засунув руки в карманы, и словно растворялся в теплом золотистом свете. Воздух был мягким, почти бархатным — не то лето, не то осень, а какая‑то промежуточная реальность, где время замедляется, а воспоминания всплывают сами, без спросу. Он смотрел на длинные тени, которые вытягивались по асфальту, на блики солнца в оконных стёклах, на старушку с авоськой, неторопливо идущую впереди, — и всё это будто прокручивало в голове плёнку из прошлого. Из тех времён, когда ему было 16, когда мир казался огромным, а будущее — бесконечным. Тогда всё было проще. Они собирались после школы за гаражами — он, Антон, Дима, Сережа, Нурлан. Курили тайком, пряча сигареты в кулаке, смеялись над всякой ерундой, обсуждали мечты, планы на жизнь, которые сейчас казались наивными до смешного. Они пили дешёвое пиво из банок, пряча их в пакетах, и каждый глоток казался символом свободы. Ветер тогда был таким же тёплым, как сейчас, и солнце садилось точно так же — медленно, будто не хотело оставлять их одних. Они сидели на бетонных блоках, ноги свисали, голоса звучали громко, а смех разносился по двору, будто эхо их беззаботности. Сейчас всё иначе. Эд остановился, достал из кармана пачку, закурил. Дым смешался с теплым воздухом, растаял, как и те дни. Он смотрел вдаль, на закат, который окрашивал дома в цвета, которых больше нигде не увидишь — такие чистые, такие яркие. И в этой тишине, в этом свете, в этом воздухе, пропитанном воспоминаниями, он вдруг почувствовал острую, щемящую тоску. Не по тем людям — они всё ещё с ним — а по тому ощущению, которое ушло навсегда: по чувству, что всё только начинается, что впереди — целая жизнь, полная смеха, дыма, солнца и друзей. 2 года назад. Квартира встретила его, будто старая пьяная подружка, которая уже не скрывает, что жизнь ее пошла под откос. Воздух — густой, прокуренный, с той самой въедливой вонью перегара, которая впитывается в кожу, в волосы, в каждую трещину этого проклятого жилья. Жёлтые обои — не просто пожелтевшие от времени, а пропитанные дымом до состояния пергамента — свисали по углам, как обвисшие щеки старика. Они не просто отклеивались — они умирали, с каждым днём всё ниже сползая к плинтусу, будто моля: «Ну сорви нас уже, хватит мучить». Под ними, конечно, не белоснежный кирпич и не стильная штукатурка — только грязный бетон, давно потерявший надежду на реабилитацию. В прихожей — сцена из жизни, которую никто не хотел бы видеть. На вешалке сиротливо болтается мать: её куртка, засаленная до блеска в местах сгибов, с пятнами, которые уже невозможно идентифицировать. Рядом — пара чужих вещей: чьи‑то обноски, явно незваных гостей, которые чувствуют себя здесь как дома. Видимо, сегодня опять будет весело: крики, хлопанье дверей, бессмысленные споры до утра. Пол — это отдельная поэма. Не просто грязный, а исторический: каждый развод — свидетельство пьяных танцев, каждое пятно — отпечаток чьей‑то неудачной ночи. Потертости в тех местах, где когда‑то двигали мебель, будто пытались что-то изменить, но быстро сдались. Царапины — как шрамы после семейных баталий, когда кто-то в ярости толкал стол или стул, не задумываясь о последствиях. На кухне, за закрытой дверью, наверняка стоит гора немытой посуды — тарелки, как слои осадочных пород, с остатками еды, превратившейся в нечто среднее между плесенью и археологическим артефактом. В раковине — вечный застой воды с плавающим окурком, потому что «потом помою», а «потом» уже длится третий месяц. И везде — эта удушающая атмосфера безысходности, смешанная с запахом дешевого табака и несбывшихся обещаний. Квартира не просто живет в хаосе — она торжественно его демонстрирует, как музейный экспонат под названием «Как не надо жить». Эд неторопливо прошел в сторону кухни, прекрасно зная, какая картина развернется перед ним теперь. Дверь жалобно скрипнула ржавыми петлями, вторя настроению подростка. Мать расположилась на коленях очередного знакомого, который по виду больше был похож на бомжа. Бомжа, который старался походить на человека, но алкоголь и годы брали свое. На столе одиноко стояла бутылка водки, которую уже начали распивать прямо из горла. Рюмок после их предпоследней попойки не осталось: мать швырялась ими в гостей, когда те отказались продолжать вечеринку. Мать сидела сгорбившись, едва понимая, что происходит вокруг нее. Лицо — землисто‑серое, с глубокими складками у рта и потухшим взглядом, который когда‑то светился теплом. Волосы слиплись в неопрятные пряди, а руки — сухие, с обломанными ногтями и сеткой вен — безвольно свисали с плеча “избранника”. В воздухе висел тяжелый запах перегара, пота и несвежей одежды, будто сама атмосфера пропитывалась её упадком. На грязном подоконнике – окурки в жестяной банке, превращенной в пепельницу. На полу — следы посиделок: крошки, опрокинутый стакан, чей‑то ботинок. Всё это выглядело не как быт, а как поле боя, где она давно проиграла. Эд стоял в дверях, сжимая кулаки. В груди — клубок чувств, такой густой, что дышать тяжело. Острая и жгучая злость. За то, что она снова здесь, снова в этом состоянии, снова не помнит, как обещала «в этот раз точно бросить». За то, что вместо матери он видит тень женщины, которой она была когда‑то. Липкий и унизительный стыд. Перед соседями, которые косо смотрят, перед одноклассниками, которые случайно заходят, перед самим собой за то, что он не может ее спасти. Боль. Потому что где‑то под этим всем еще живет память: вот она смеется, печёт блины, шепчет на ночь сказки. И чем сильнее она падает, тем громче этот образ кричит внутри: «Где ты? Вернись!» Беспомощность, безысходность – самая ядовитая. Он пробовал говорить, умолять, угрожать, уходить, возвращаться — ничего не работало. Она то клялась, что «все, хватит», то смотрела на него с обидой: «Ты меня ненавидишь?» А он не ненавидел. Вот в этом‑то и была вся мука. Парень стоял и думал: когда же это закончится? Не пьянка, не скандал, не очередная ночь в напряжении — а всё. Вся эта бесконечная петля, где он любит, ненавидит, жалеет и снова любит, а она просто… исчезает. Добравшись до своей комнаты, парень просто упал без сил. Сегодняшний день был тяжелым. Он с самого утра грузил бетон на ближайшей стройке, надеясь выручить какие-то копейки. Нужно было купить еды, сдать на учебники и выудить себе хотя бы пару тройку новых джинс. Старые износились настолько, что ими можно было смело мыть полы в подъезде. Слава богу, соседи с пониманием относятся к их ситуации и не заставляют семью Выграновских, состоящую из двух человек, дежурить в этом самом подъезде. Приоткрыв окно, он высунулся наружу, и август тут же обнял его — теплый, но уже с лёгкой прохладой грядущей осени. Воздух был густым от запахов: свежескошенной травы из дворового сквера, печеного хлеба из ближайшей пекарни, чуть завядших листьев на кленах у подъезда. Где‑то вдали залаяла собака, а из открытого окна на втором этаже доносилась старая поп‑песня — хрипловатый динамик добавлял ей ностальгического шарма. Вечер только набирал силу. Солнце ещё не село, но уже потеряло дневную агрессию — его лучи стали мягкими, золотистыми, словно облили дворы и крыши жидким мёдом. Тени удлинились, превратив обычные предметы в загадочные силуэты: детская горка теперь напоминала древний механизм, а штабель досок у гаража — руины забытого города. Ветер — не резкий, а ленивый, будто устал за долгий летний день. Он приносил обрывки разговоров с лавочек у подъезда, запах сигаретного дыма (кто‑то курил на балконе), а ещё — едва уловимый аромат цветущих поздним летом кустов жасмина. Где‑то за домами, наверное, громыхала электричка, но здесь, во дворе, всё было тихо, размеренно, почти сонно. Парень глубоко вдохнул. В этом воздухе было что‑то неуловимое — не просто смесь запахов и звуков, а сама суть конца лета. То, что нельзя описать словами: ощущение, что время замедляется, что каждый миг теперь — как драгоценный осколок, который хочется удержать. На улице раздавались крики малышни, счастливо играющей на детской площадке. Всё это — и шум, и тишина, и свет, и тени — складывалось в одну большую картину, которую он, сам того не осознавая, впитывал каждой клеточкой. За кем-то из них уже спустились родители, кого-то зовут из окна. Маленькая девочка лет 5 бежала с футбольным мячом куда-то в сторону гаражей. – Тоша, держи мячик, вы вчера оставили – счастливо заливалась малышка, старательно пиная мячик. Из тени наполовину ржавого зеленого гаража вышла небольшая толпа подростков, похожих на самого Эда. Такие же худощавые, в поношенных джинсах и старых кроссовках. Один отделился от кучки и вышел вперед, умело принимая мяч. – Спасибо, моя хорошая, что нашла его. Беги, играй. Тебе сюда нельзя, бусинка – громко прикрикнул парень со светлыми кудрями. На его плечах покоилась кожаная куртка. Потертая, с заклёпками, местами прожженная (то ли сигаретой, то ли в костре), но все еще гордо несущая на себе дух свободы. И в этот момент Эду показалось, что мир — не такой уж плохой. Девочка уверенно побежала ему навстречу, не обращая внимания на грозный взгляд парня, который всем видом старался оттолкнуть, отправить малышку обратно на детскую площадку. Приблизившись к нему, она замедлилась, будто размышляя о чем-то своем. Образ малышки казался очень странным на фоне толпы подростков, доставших сигареты и готовившихся закурить. Светловолосый парень, выждав еще пару секунд, подхватил малышку на руки и понес в сторону остальной ребятни, играющей на площадке. Он что-то заботливо говорил ей, бережно держа на руках и ласково улыбаясь. Эду даже показалось, что девочка его сестра. И что брат старается оградить ее от своих друзей, плохой жизни или запаха сигарет. Но стоило закончить эту мысль в своей голове, как его взору открылась иная картина. Парень поставил малышку на землю, передавая ее другой женщине. –Антон, спасибо, что поймал эту непоседу. Я ее уже обыскалась! – грозно смотря на девочку, вздохнула мать. — Сможешь посидеть с ней завтра? Также в 7, как и вчера. Парень улыбнулся, не сводя ласкового взгляда с девочки, которая до сих пор сжимала его руку своей маленькой ладошкой. –Да, Лер, без проблем. Позвонишь на домашний, если что-то изменится. Щелкнув девочку по носу, он погрозил ей пальцем. Будто в очередной раз напоминая, что ходить за ним в такие места нельзя. Женщина благодарно улыбаясь, подхватила дочь на руки и поспешила в сторону подъезда, в котором жил и Эд. Точно, соседи из 45. Переехали месяц назад, Выграновский всего 2 раза видел мать малышки, а саму малышку только слышал, когда та плакала или заливисто смеялась. Картина развернувшаяся перед Эдом, напоминала маленькую семейную мелодраму. Одну из тех, что показывают перед сном по первому каналу. Такая же теплая, щемящая и неоднозначная. Как интересно жить на первом этаже, да еще и окнами во двор. По крайней мере это стоит того, что можно увидеть, наблюдая за жизнью обитателей двора. Тем временем, светловолосый парень, стоящий прямо напротив окон квартиры Эда, достал сигарету и сделал первую затяжку. Его длинные пальцы были украшены парой колец, явно из нержавейки. Челка смешно сваливалась на лоб, подрагивая от летнего ветра. Он выглядел задумчивым, немного грустным и уставшим. Может его жизнь также не отличалась простотой. И как странно, что Выграновский никогда не видел его раньше, прожив здесь без малого 10 лет. Вокруг него витала загадочная тоска, будто вся тяжесть мира успела свалится ему на плечи. Но он держался ровно, каждый раз одергивая себя, чтобы выпрямить спину. На секунду, всего на секунду Эд залюбовался им, прикусывая нижнюю губу. И парень внезапно посмотрел в его сторону, встречаясь взглядами. Его глаза буквально обжигали. Зеленые, яркие, насмешливые, с искоркой, которая то вспыхивает, то гаснет, выдавая его непоседливую натуру. Он усмехнулся, подходя ближе и разглядывая Эда. Фигура крепкая, спортивная: видно, что не сидит на месте. Может на турнике висит? Кожа загорелая, с россыпью мелких шрамов и родинок. На костяшках едва заметные повреждения, как будто совсем недавно ему пришлось влезть в драку. Все эти детали Выграновский подмечал по мере приближения незнакомца, яростно цепляясь за него взглядом. Чего он хочет? Светлые кудри уже показались на уровне его подоконника. Эд открыл окно до конца, выглядывая и свешиваясь вниз. – Ну привет. – парень выдохнул дым ему в лицо, насмешливо ухмыляясь – Не хочешь мячик погонять? ******************* И с этого момента все закрутилось. Казалось, что грызущее столько лет одиночество отступило. Стоило только выйти в тот вечер, пожать руки нескольким незнакомым парням - все встало на свои места. Он кака будто должен был быть здесь. Гонять мяч со смешным и нахальным Антоном, кидавшим на него заинтересованные взгляды. Потешаться над задумчивым и серьезным Димкой, от которого так и веяло сарказмом. Обсуждать душевные проблемы с Матвиенко, слушать похабные истории Нурлана. Словно он и был здесь, во всех параллельных вселенных и миллионах развития событий. С ними было тепло, по настоящему уютно как дома. Они везде брали его собой, окрестили братом и весело ждали каждый вечер после работы. Просто устраивались на лавочке у подъезда, потягивая дешевое пиво, которое как-то умудрялся достать Шастун, и выкуривали одну за одной. Больше всех такой расклад не устраивал бабулек с 5 этажа, которые то и дело высовывались в окна и кричали на надоедливых подростков, угрожая полицией. На что один раз, Антон пригрозил им вытоптать все клумбы, под окнами. Эда такой расклад устраивал более чем. Его забавляло, как этот парень умудрялся придумывать им все новые и новые занятия каждый вечер, как защищал каждого из них и стремился помочь. Излюбленным местом для них стало футбольное поле, на которое они звали его уже вторую неделю подряд. Футбольные матчи между ними больше были похожи на игру “накати-ка, я въебу”. Парни занимались этим забавы ради, никогда не воспринимая всерьез. Но одна из игра запала в память Выграновскому особенно сильно. В этот вечер было жарко. Ребята выпили уже второй ящик пива из гаража Антона и решили сыграть. Поле залито закатным солнцем — не жарким, а таким, что кожа чуть покалывает от золотистых лучей. Трава местами вытоптана до земли, ворота — пара банок пива, две пачки сигарет рядом, но атмосфера кипит, будто это финал чемпионата мира. Эд оглядел ребят. За время их знакомства, он успел проанализировать каждого из них в ходе игры: Антон — мотор команды, быстрый, с ухмылкой, от которой соперники нервно сглатывают. Нурлан — техничный, любит «поиграть в стенку» и выдать пас такой изящный, что даже противник на секунду залюбуется. Серёжа — хитрец, вечно норовит обойти правила, но делает это с таким обаянием, что злиться на него невозможно. Дима — на воротах, невозмутимый, как скала, с видом «я тут просто отдыхаю, но если надо — поймаю всё». Ребята расходятся по разные стороны. Матч начинается. Нурлан сразу рвёт с места — мяч у него, он ведёт, обводит Антона (тот только цыкает и бросается вдогонку), затем резко отдаёт на Эда. Эд принимает мяч грудью, чуть покачивается, будто раздумывает: «А не пнуть ли его в космос?» — и вдруг лупит так, что Серёжа, пытавшийся перехватить, едва не падает. — Эд, ты чё, танк?!— орёт Серёжа, поправляя футболку. — А ты чё, балерина? Уворачивайся! — хохочет Эд, уже несущийся за мячом. Антон, пользуясь моментом, ловко подбирает мяч и начинает свой фирменный «змеиный» дриблинг — то влево, то вправо, заставляя Эда крутиться на месте. — Ну что, красавчик, поймаешь? — бросает Антон с ухмылкой, ведя мяч чуть ближе к Эду. — Поймаю. И не только мяч, — парирует Эд, делая резкий рывок. Антон смеётся, откидывает мяч назад, но Эд уже рядом — плечом подталкивает, не грубо, но ощутимо. Оба на секунду замирают, глядя друг на друга: в глазах — азарт, в улыбках — что‑то большее, чем просто игра. — Флиртуете тут, а я один пашу? — ворчит Нурлан, вырывая мяч и несясь к воротам. Дима на воротах лениво потягивает воду, но как только мяч летит в его сторону — мгновенно преображается: прыжок, кулак в воздухе, и мяч отбит с таким звуком, будто это не кожаный снаряд, а граната. — Дима, ты чё, супермен? — восхищенно орет Серёжа. — Я просто не хочу, чтобы вы тут разнесли поле, — невозмутимо отвечает Дима, отряхивая ладони. Игра идёт в том же духе: Нурлан делает «радугу», вызывая одобрительный свист. Антон изящно обводит Эда, но тот в ответ хватает его за футболку: — Ты куда? Мы ещё не договорили. — Договоримся после матча, — смеется Антон, вырываясь. Сережа пытается забить «ножницами», но промахивается и валится на траву, вызывая общий хохот. К концу матча все в поту, с раскрасневшимися лицами, но довольные. Эд подходит к Антону, хлопает его по плечу: — Ты сегодня хорош. Но в следующий раз я тебя всё-таки поймаю. — Посмотрим, кто кого, — подмигивает Антон. А Дима, уже сидя на траве, достаёт из рюкзака бутылку воды и бросает её в толпу: — Все, герои. Теперь можно и отдохнуть. Они отошли от поля, ноги гудели, в горле першило от пыли и смеха. Солнце уже коснулось крыш, окрасив дворы в теплые янтарные тона. Антон присел на край песочницы, Эд оперся на лесенку, скрестив руки. — Ну что, мастер финтов, — Эд ухмыльнулся, стряхивая травинки с футболки, — сегодня ты меня почти сделал. Почти. — Почти — не считается, — Антон откинул со лба влажную прядь, глаза всё ещё горели азартом. — Но ты, конечно, бежишь как бык. Без тормозов. — Зато эффектно, — Эд рассмеялся, потом вдруг посерьезнел. — Слушай, а где ты так драться научился? Антон вскинул бровь: — Драться? С чего взял? — Костяшки видел. — Эд кивнул на его руки. — Свежие. Не скажешь, что от турника. Антон хмыкнул, повертел ладони, разглядывая сбитые пальцы: — А, это… Да так. Жизнь учит. — Научи меня, — выпалил Эд прямо, без предисловий. Антон замер, потом расхохотался: — Чего?! Ты серьёзно? — Абсолютно. — Эд не отступал, взгляд твёрдый. — Ты двигаешься… не как все. Чувствуется, что знаешь, куда бить. А я пока просто бегу и надеюсь, что сила возьмет. — Сила — это хорошо, — Антон поднялся, подошёл ближе. — Но если не знаешь, куда её приложить, тебя любой юркий засранец уложит. — Вот и научишь, — настаивал Эд. — Взамен могу… ну, не знаю. Футболом тебя тренировать? Или… — Или что? — Антон прищурился, в глазах заплясали смешинки. — Или просто буду твоим личным болельщиком. С кричалками. «Антон — чемпион, всех положит на ринг!» — Эд изобразил фанатский рёв, и оба прыснули со смеху. — Ладно, — Антон хлопнул его по плечу. — Попробуем. Но предупреждаю: будет больно. — А я и не жду, что будет легко, — Эд улыбнулся, по‑дружески толкнул его локтем. — Зато честно. — Тогда завтра. В шесть. За гаражами. — Антон уже разворачивался уходить, но на полпути остановился. — И да… не забудь про кричалки. — Обещаю, — Эд поднял руки в шутливом обещании. — Будет громко. Антон махнул рукой и растворился в золотистых сумерках, а Эд ещё пару минут стоял, глядя ему вслед, чувствуя, как внутри разгорается что‑то новое — не просто азарт игры, а предвкушение чего‑то большего. *********** Шестой час утра. За гаражами — тишина, только воробьи перепархивают с крыши на крышу да где‑то вдалеке гудит ранний трамвай. Воздух ещё свежий, с легкой прохладой, но уже чувствуется, что день будет жарким. Антон стоит напротив Эда, руки в боки, взгляд цепкий, оценивающий. — Значит, так. Первое правило: не лезь в драку, если можно её избежать. Но если уж ввязался — не жалей себя и не жди, что противник пожалеет тебя. Эд кивает, старается выглядеть серьезным, но в глазах — азарт. — Понял. — Второе: стойка. Ноги чуть шире плеч, колени согнуты, корпус чуть вперед. Так ты и баланс сохранишь, и удар будет мощнее. Антон показывает, Эд повторяет, неуклюже, но старательно. — Руки — вот так. Локти прижаты, кулаки у подбородка. Не опускай их, иначе получишь в челюсть. Он легонько толкает Эда в плечо — тот шатается, но удерживается на ногах. — Теперь удары. Прямой — это основа. Разворот корпуса, плечо вперёд, кулак летит по прямой. Не замахивайся, как мельница, иначе пропустишь контратаку. Антон демонстрирует: движение плавное, но резкое, будто пружина распрямляется. Эд пробует повторить — сначала неловко, потом чуть увереннее. — Хорошо, — кивает Антон. — Теперь боковой. Тут важно не только руку бросить, но и корпус развернуть. Почувствуй, как энергия идет от ног через спину в кулак. Они отрабатывают удары — сначала медленно, потом быстрее. Пот уже катится по вискам, дыхание сбивается, но Эд не сдаётся. — А теперь защита. Уклон, блок, шаг в сторону. Если умеешь уходить от удара — ты уже на шаг впереди. Антон начинает имитировать атаки, Эд пытается парировать. Сначала промахивается, потом ловит ритм, начинает чувствовать дистанцию. — Вот так, — одобрительно кивает Антон. — Уже лучше. После часа тренировки они садятся на бетонный блок, достают бутылки с водой. Эд вытирает пот со лба, смотрит на руки Антона — костяшки всё ещё красные, местами стертые. — Так откуда это всё? — спрашивает он, кивая на его кулаки. Антон делает глоток, задумчиво смотрит вдаль. — Было дело… месяца три назад. Мы с Серёгой и Нурланом шли вечером, а на перекрестке — толпа. Четверо или пятеро, явно не местные. Один из них начал цепляться к девчонке, которая мимо проходила. Ну, мы вмешались. Он делает паузу, будто заново прокручивает в голове ту ночь. — Сначала пытались словами. Но они не поняли. Или не захотели понять. — И? — Ну, началось. Я сразу одного уложил — он даже не ожидал, что так резко. Второй полез с ножом, но Нурлан его скрутил. Сережа держал ещё двоих, чтобы не подошли сзади. А я… — Антон сжимает кулак, разглядывает сбитые пальцы. — Я просто бил. Без правил. Потому что знал: если остановлюсь — будет хуже. Эд молчит, переваривая услышанное. — И что потом? — Потом? — Антон усмехается. — Потом приехали менты. Нас — в отделение, их — в травму. В итоге всё замяли, но костяшки я тогда хорошо об асфальт стер. — Ты… не жалеешь? — осторожно спрашивает Эд. — Жалею, что пришлось драться? Нет. Жалею, что девчонка вообще оказалась в такой ситуации? Да. — Антон смотрит ему в глаза. — Вот поэтому я и говорю: лучше избегать драк. Но если надо — бей первым и бей сильно. Эд кивает. В голове — каша из новых знаний, эмоций, впечатлений. — Спасибо, что рассказал. И… что учишь меня. — Да ладно, — Антон хлопает его по плечу. — Ты нормальный пацан. Просто нужно знать, как себя защитить. Они встают, собирают вещи. Солнце уже высоко, двор оживает: где‑то хлопает дверь, дети бегут на площадку, кто‑то громко смеётся. Обычная жизнь. Но теперь Эд знает: за этой обыденностью всегда есть место чему‑то большему — тому, что требует силы, смелости и умения держать удар. ************************* Однажды, они ждали Эда дольше обычного, но когда тот все же вышел, растерянно оглядели с головы до ног. Эд был расстроен, руки подрагивали, а в глазах застыло выражение легкой безысходности. Парень пожал всем руки, с отрешенным видом смотря под ноги. –Чего так долго, заебал? – попытался пошутить Нурлан, чтобы перебить затянувшуюся паузу. – Погнали уже на поле, сегодня старшие подъедут, поболтаем насчет одного дела. Может нас тоже подтянут. – Да, я… – растерянно выдохнул Выграновский – Идем. Ребята толпой двинулись в сторону участка с двумя воротами. Нужно было пройти минут 5, чтобы достигнуть конечной точки маршрута. Но Эд будто не понимал, что происходит. Все плыло, а мысли никак не хотели возвращать его в реальность. Злость, ярость, ненависть, будто обжигала его. Обжигала больнее, чем разбитая губа. Буквально за полчаса до выхода, ему пришлось разнимать пьяную драку, между матерью и двумя мужиками, в ходе которой он сам чуть не откинулся. Полчаса назад Эд ещё был здесь — в этой душной, прокуренной квартире, где воздух словно пропитан отчаянием и дешевым спиртным. Всё началось с громкого хлопка — это мать швырнула стакан в стену. Осколки брызнули по линолеуму, а из её горла вырвался хриплый крик: — Ты мне не указ! Её кавалер — коренастый мужик с бычьей шеей и красными от пьянства глазами — шагнул ближе, сжимая кулаки: — Заткнись, а! Я тут хозяин! Второй, тощий и нервный, стоял в стороне, ухмылялся, поигрывая зажигалкой. Видимо, ждал, когда начнется потеха. Эд только вошел — и сразу понял: поздно. Они уже в той стадии, когда слова не работают. — Хватит, — бросил он, пытаясь перекрыть шум. — Расходитесь по углам. Но его просто не услышали. Коренастый рванул к матери, схватил за волосы. Она завизжала, вцепилась в его руку, попыталась ударить ногой. Тощий захохотал, достал из кармана что‑то блестящее — и только тогда Эд разглядел: нож. Не игрушечный, не кухонный — узкий, острый, с темной рукоятью. — Отойди, пацан, — прошипел тощий, помахивая лезвием. — Не твоё дело. Внутри у Эда всё сжалось, но он шагнул вперёд. — Брось железку. — А что, герой? — Коренастый отпустил мать, развернулся к Эду. — Будешь учить нас жить? Мать сползла по стене, всхлипывала, прикрывая лицо. Эд не думал — действовал. Резкий шаг, захват запястья тощего, рывок вниз, удар ребром ладони по предплечью. Нож звякнул об пол. В ту же секунду он схватил коренастого за ворот, рванул на себя, ударил плечом в грудь. Тот отлетел к стене, охнул, но тут же попытался схватить Эда за горло. Дальше — каша из рук, ног, ругательств. Выграновский чувствовал, как кулак врезается в чьё‑то ребро, как кто‑то цепляется за его куртку, как нож скользит по полу где‑то под ногами. Он не дрался — он выживал. В какой‑то момент ему удалось схватить обоих: одного за шиворот, второго за локоть. Он поволок их к двери, пиная, толкая, не обращая внимания на удары, сыпавшиеся в ответ. — Выметайтесь! — рявкнул он, распахивая дверь на лестничную клетку. — Вон! Последний рывок — и оба вывалились в подъезд. Эд швырнул вслед нож, куртку одного из них, захлопнул дверь, повернул ключ. Тишина. Только его тяжелое дыхание, запах крови из разбитой губы и дрожащие руки. Он прислонился к двери, закрыл глаза. В голове — гул, в груди — пустота. А где‑то за стеной всхлипывала мать, будто только сейчас осознав, что всё закончилось. Но Эд знал: это не конец. Это лишь передышка. –Эй, Эд, все нормально? – со смешинкой спросил Шастун, чуть замедляясь, чтобы встать рядом. – Ты как будто труп увидел. – Нет, но мог бы, если бы чуть задержался на стройке. Выграновский бегло рассказал Антону, что именно приключилось с ним сегодня и несколько раз смазано поблагодарил за их тренировки по утрам. – Если бы не ты, меня бы пырнули – выдохнул Эд, почесывая макушку. Анон нахмурился, переваривая полученную информацию. Он даже не подозревал, что его просьба была не попыткой стать ближа, а реальной необходимостью. Необходимостью защитить себя и свой дом. – У меня тоже дома не райский уголок – натянув кривую улыбку выдал Антон, заботливо сжимая руку друга. – Расскажу сегодня вечером, после встречи. Я припрятал пару бутылок виски в гараже. Вечер опустился на район тяжёлой дымкой — не то от выхлопных газов, не то от напряжения, которое висело в воздухе. Парни лениво подтянулись к полю, Антон вышел вперед, разглядывая прибывших. Перед ними — пятеро «старших», мужики лет под тридцать, с цепким взглядом и повадками людей, привыкших к власти Мужчины медленно курят, обсуждая какую-то недавнюю стычку, в которой “полегло трое” и кидают насмешливые взгляды на подростков. Один из них — коренастый, с татуировкой «Не буди» на запястье — неспешно закуривает. — Ну что, пацаны, — голос низкий, тягучий. — Смотрим на вас, растет. Деловитые, не шалопайничаете без толку. Есть предложение. Антон скрещивает руки на груди, молчит. Остальные тоже держат строй — никто не торопится лезть вперёд. Опасно лезть не подумав, у старших явно имеется огнестрел. Лишнее слово и можно считать, что тебя здесь никогда и не было. Все равно не найдут, а дело замнут. — У нас тут… скажем так, хозяйственные вопросы. — Старший делает паузу, оглядывает каждого. — Нужны надёжные ребята. Не стукачи, не слабаки. Работа — четкая: контроль точек, доставка, переговоры. Плата — нормальная. Жизнь — лучше, чем вы можете себе представить. Эд, напрягся, но любопытство брало верх. В глазах читался вопрос: «А что, если это шанс?». Что если ему больше не придется бегать за матерью, которая только и думает, где бы достать бутылку. Не будет вонючей квартиры, алкашей и косых взглядов. Выбиться в люди, вот чего ему хотелось больше всего. Серёжа ухмыльнулся, но настороженный взгляд выдавал его. Он первым шепчет Антону: — Это что, типа «крыша»? Дима молчал, но кулаки чуть сжались. Он не любит неопределённость. И вся эта бандитская шелупонь его мало интересовала. Он мечтал поступить на IT специальность, тем более, что давно уже неплохо в этом разбирался. А приводы в местный участок сделали бы достижение цели затруднительным. Нурлан, задумчиво крутящий в руках сигарету, внезапно делает резкий выпад вперед. В его глазах блеснул азарт, злость и что-то еще… Жажда. — А что за «точки»? И кто решает, кто куда идёт? Старший прищуривается: — Ты горячий, вижу. Это хорошо. Но тут иерархия. Сначала — послушание. Потом — рост. Антон ловит взгляд Нурлана — тот буквально пылает от желания взять слово, показать, что он тут не на вторых ролях. Антон ухмыляется, насмешливо поглядывая на него и чуть приподнимает ладонь — жест: «Стой. Я веду». Нурлан сжимает зубы, но отступает. Антон, не торопясь, говорит: — Работа какая — понятно. А правила? Чтобы без подлянок. Старший кивает, явно оценивая его хладнокровие: — Правила простые: Что увидели, что услышали — с собой. Один за всех, все за одного. Никаких «мокрых» дел, никаких детей и баб в разборках. Сказал — сделал. Не сказал — не лезешь. Серёжа хмыкает: — То есть, мы типа «мальчики на побегушках»? — Не на побегушках, — старший тушит сигарету о капот. — На подъёме. Кто докажет — будет больше, чем просто «мальчик». Тут Нурлан не выдерживает: — А кто решает, кто доказал? Вы? А если мы сами хотим решать? Антон раздраженно выдыхает, закатывая глаза и резко поворачивается к нему: — Нурлан, тихо. Его кулаки чуть сжимаются. Нурлан слишком много о себе возомнил, рад думает, что ему все дозволено. И своей ебучей горячкой он их всех на дно утянет. — Что «тихо»?! — Нурлан повышает голос. — Ты всегда вперед лезешь, а мы — за тобой? Я тоже могу вести! Напряжение накаляется. Старшие переглядываются — им явно интересно, как парни разберутся между собой. Антон делает шаг к Нурлану, говорит негромко, но так, что все слышат: — Ты хочешь быть главным? Хорошо. Но не здесь и не сейчас. Здесь мы — друг за друга. И если мы влезаем в это, то вместе. А не так, чтобы ты вперед, а мы — в хвосте. Нурлан стискивает кулаки, но молчит. Антон поворачивается к старшим: — Нам нужно время. Обсудить. Старший кивает: — Время — час. Потом ждём тут же. И да… — он бросает конверт на капот. — Это вам на раздумья. В конверте — несколько пачек денег. Пятеро уходят в сторону двора. Тишина. Ребята расселись на детской площадке в своем дворе. Антон прислонился к стенке-лесенке и закурил, потягивая пиво, заботливо прихваченное в гараже. Он напряженно думал, что делать в этой ситуации. Больше всего его беспокоил Нурлан, который стремился взорваться, как тестостероновая бомба. Показать, что он альфач и все должны пойти за ним. Первым не выдерживает Серёжа: — Ну и чё? Берём? Дима хмуро смотрит на Антона, размышляя о приближающемся упущении возможности поступить в универ. Оглядев Нурлана, яростно смотрящего в пол, он выдает: — Пахнет гнилью. Эд с ноткой страха и тоски смотрит на Антона: — Ты как? Антон останавливается, оборачивается на автостоянку, где старшие уже садятся в машину. — Берём. Но не на их условиях. Нурлан резко подскакивает к Антону, прищуриваясь: — То есть как? — А так. — Антон смотрит ему в глаза — Если уж лезть в это, то мы будем теми, кто ставит правила. А не они. Пауза. Потом Нурлан ухмыляется: — Наконец-то. Остальные переглядываются. В воздухе — запах риска, власти и… возможно, первых больших ошибок. Час спустя пятеро парней снова стоят на футбольном поле. Солнце село, район окутали сумерки. Было слышно сверчков и проносящиеся неподалеку машины. Сегодняшняя ночь должна была стать началом их подъема. Чем-то стоящим и важным, от чего они оттолкнутся и смогут показать себя. Учитывая, что они знают друг друга с младших классов (всех кроме Эда), Антон был уверен, что вместе они пройдут путь до конца. Старшие уже здесь — расселись на капоте той же «Волги», дымят сигаретами, смотрят с ленивым интересом. Антон лениво выходит вперёд, насмешливо вглядываясь в старших, не спеша, руки в карманах. За ним — четверо, плечом к плечу. — Ну что, пацаны, — тянет коренастый с татуировкой «Не буди», — решили? Антон кивает: — Решили. Беремся. Но не на ваших условиях. Тишина. Даже ветер будто замирает. — Это как? — второй старший, с золотым зубом, приподнимает бровь, насмешка сквозит в его словах. И с ним странно спорить. Эти ребята слишком многое позволяют себе сегодня. — Вот как. — Антон подходит ближе, останавливаясь в метре от татуированного мужчины. Он выглядит уверенным, спина ровная, руки расслаблены, взгляд нечитаем. Он говорит чётко, без пафоса и понтов, но так, что слова врезаются в воздух: – Никаких угроз семьям, никаких расправ. Если надо решить — решаем разговором или кулаками. Но без ножей, без стволов, без поджогов. Мы работаем как отдельная группа. Вы даёте задачи, мы их выполняем. Но внутри — сами разбираемся, кто за что отвечает. Все деньги с дела — в общий котёл, делим поровну. Никаких «кто больше сделал — тому больше». Если задача пахнет гнилью — мы отказываемся без последствий. Если кого‑то из нас тронут — отвечаем все. И вы нам в этом помогаете. Старшие переглядываются. Коренастый хмыкает: — Смело. А если не согласимся? — Тогда мы уходим, — спокойно говорит Антон. — И вы знаете, что мы не будем молчать, если вы полезете к нам. Мы ответим. Пауза. Золотой зуб усмехается: — А ты, пацан, не промах. Ладно. Условия… приемлемые. Но если сорвете — пеняйте на себя. Антон протягивает руку, ухмыляясь: — Договор. Коренастый жмёт её. Всё. Дело сделано. Старшие уезжают, оставляя за собой столб пыли. Все будто разом облегченно выдохнули. Ведь могло не повезти, вечер мог закончится перестрелкой, кровью, дракой. А может и их телами в ближайшем овраге. Антон медленно оборачивается и натягивает кривую улыбку. Приближаясь к парням, он раздумывает, что еще предстоит сегодня обсудить. Нурлан выходит вперед и резко резко толкает Антона в плечо: — Ты всё решил за всех, — процедил Нурлан, сжимая кулаки. — Как будто ты тут царь и бог. — Я решаю, потому что могу, — холодно ответил Антон. — А ты только злишься и орешь как сука. Нурлан рванулся вперёд без предупреждения. Удар — резкий, точный — пришёлся Антону в скулу. Голова дернулась, во рту появился привкус крови. Но Антон даже не пошатнулся. — Это всё, на что ты способен? — усмехнулся он, проводя рукой по разбитой губе. Нурлан бросился снова, на этот раз с серией ударов “левый‑правый‑левый”. Антон блокировал первый, уклонился от второго, но третий всё же достал его в плечо. И тогда что‑то внутри Антона лопнуло. Его глаза потемнели, дыхание стало рваным, а в движениях появилась та самая звериная резкость, которой никто из парней раньше не видел. Он ушёл от очередного удара Нурлана, схватил его за руку, резко развернул и швырнул через бедро. Нурлан рухнул в пыль, но тут же вскочил, разъяренный. — Ну давай, покажи, что ты можешь, еблан! — крикнул он, снова бросаясь в атаку. Антон не отступал. Он встретил Нурлана жёстким встречным ударом в корпус, затем — короткий, хлесткий апперкот в подбородок. Нурлан пошатнулся, но устоял. Тогда Антон пошёл в наступление: серия ударов — быстрый, как молния, левый в печень, затем правый в челюсть. Нурлан отступил, но Антон не дал ему передышки: еще один удар, на этот раз ногой — точный, жесткий — в бедро. Нурлан упал на одно колено, тяжело дыша. Кровь текла из разбитого носа, глаза горели гневом, но в них уже читалось что‑то новое — уважение. Эд, Серёжа и Дима стояли, не шевелясь. Они знали Антона как спокойного, рассудительного парня, но сейчас перед ними был другой человек. — Черт… — прошептал Серёжа. — Он же его сейчас… — Не тронет, — тихо сказал Дима, но в его голосе не было уверенности. Эд молчал, глядя на Антона с нескрываемым восхищением и… легким страхом. Антон сделал шаг к Нурлану, протянул руку: — Всё. Хватит. Нурлан посмотрел на него, потом на протянутую руку. Медленно, с трудом, но без злобы, ухватился за неё и встал. — Ты… чёрт, ты реально можешь, — с презрением выдохнул он, вытирая кровь с лица. — Я думал, ты просто… дохуя о себе возомнил А ты… — А я — по делу, — перебил Антон, глядя ему прямо в глаза. — И если ты хочешь быть рядом — будь. Но не против. Нурлан кивнул. Без слов. Без пафоса. Просто кивнул. — Народ, погнали ко мне. Я выцепил нам пару бутылок вискаря. Надо еще многое обсудить. – бросил Антон, направляясь в сторону ржавых потрепанных строений. И он знал, что парни пойдут за ним следом. Они идут в старый гараж Антона — место, где всегда можно поговорить без лишних ушей. Внутри — диван, стол, пара стульев, полка с инструментами и старая колонка. Все садятся. Тишина. Антон достает из-под дивана стеклянную бутылку, а из-под подушек пластмассовые стакан. Оглядывая компанию, он разливает напиток и поочередно выдает парням. — Ну что, — говорит Сережа, — теперь мы… кто? — Не знаю, Серж… — устало выдает Антон. Он и сам не знает, что теперь с ними будет. Но уверен, что они точно со всем разберутся. — Но не бандиты. Надо будет придумать, как себя назвать и как представляться. Не бригадой же. Дима хмыкает. Да уж, водя дружбу с этими остолопами, в такой ситуации он не ожидал оказаться. Или ожидал. Он был единственным, кто жил чуть лучше них. У него быть старенький компьютер, чистая и светлая квартира. Папа был военным, мать работала в школе. Если выяснится, чем занимается их сын – дело плохо кончится. Потягивая обжигающий горло напиток, он хрипит: – Не бандиты? — Именно. — Антон оглядывает всех. — Мы не будем грабить, не будем убивать, давить на семьи. Мы будем контролировать то, что уже есть. И если кто‑то полезет с гнильцой — ответим. Нурлан кивает: — Значит, правила — наши. И мы сами решаем, как жить. Эд улыбается: — Звучит… круто. Сережа подскакивает, с какой-то детской радостью и вытаскивает детский потрепанный журнал для “крутых парней” семилеток. –Тоха, ты помнишь, мы в детстве, когда шли разбираться с пацанами соседнего двора, прозвали себя Псами. А тебе нравилось говорить, что в мире животных, ты бы точно был доберманом. Ну так… Как идея? Все молча кивают. В воздухе — запах металла, бензина и… чего‑то нового. Чего‑то, что пахнет не криминалом, а властью. ************************** Они еще долго сидят так, рассуждая о дальнейшей жизни, планах. Что и как они будут делать и кто за что отвечает. Вспоминают моменты знакомства, первые драки и первых девчонок. Эд чувствует странное удовлетворение от этих посиделок. Казалось, что так теперь будет всегда. Они повязаны одной историей, становятся будто… семьей, которой у него не было никогда. И которой он так желал. Желал преданности, поддержки, опоры. Уверенности в завтрашнем дне. И эти ребята, так просто принявшие его к себе – готовы были заполнить огромную дыру внутри него. – Нурик, а ты помнишь Олеську? – смеется Сережа, слегка ударяя парня плечом в бок. — Это та, за которой он полтора года бегал, а она ему так и не дала? — веселился Антон, потягивая уже хуй знает какой стакан за сегодня. — Там история еще лучше была. Она дала всем, кроме него! — хохотал Димка, облокотившись на Сережу. Было видно, что его взгляд становился мутным и пить он больше не собирается. — Хули вы ржете, Шаст вообще не определился до сих пор, хочет он сиськи трогать или хуи сосать! — вскипел Нурлан, опрокидывая в себя еще один стакан виски. Все дружно расхохотались, сгибаясь пополам. “Видимо это была больная тема для Нурика” – размышлял Эд, посмеиваясь. – “А вот то что Шаст по пацанам, уже интереснее”. —Так ты еще ни разу не был с девушкой? — удивленно протягивает Эд, подливая себе из бутылки. — О, как раз наоборот. Шастун у нас блядун. — веселится Нурлан, посматривая в сторону парня и думая, как бы еще раз не схватить по ебалу. — Ты знаешь, скольких красавиц он уже захомутал? После него даже трахаться не интересно, ни одной чистенькой не найдешь. Антон только ухмылялся, попивая дешевый виски. Нурик намерено приукрашивает его славу соблазнителя. Все из-за этой Олеськи. Ну кто виноват, что ей не нравятся казахи? Да и не особо ему понравилось, больше привлекало другое, хотя он и решился переспать с парнем всего один раз. Вторая бутылка алкоголя подходила к концу, музыка во всю кричала из колонки, но ребят клонило в сон. Пора было расходится. Сережа потащил Димку домой, так как им было в одну сторону. Нурлан легко прыгнул на велик, пожимая всем руки и криво выезжая во двор. Антон сбавил музыку падая на диван рядом с Эдом, размышляющим стоит ли ему уйти или они еще могут остаться поговорить. — Слушай, так ты хотел мне что-то рассказать о своем доме — начал Эд, немного придвигаясь к Антону. — Да, точно. — Антон пьяно улыбнулся, откидываясь на диван, призывно перекидывая руку на спинку, так, что она оказалась под головой Выграновского. — Ты уверен, что хочешь слушать эти грустные, сопливые истории? —Да, я хотел бы услышать о том, что у тебя на душе. – выдохнул парень, откидывая голову назад, прямиком на руку Шастуна. Приятное тепло разлилось по всему телу, когда он почувствовал, как перекатываются мышцы на предплечье Антона под его шеей. — Ну слушай. — придвинувшись еще ближе, протянул Шаст.

Тот вечер Антон запомнил на всю жизнь.

Он вернулся домой раньше обычного — тренировка отменилась. В подъезде пахло сыростью и табаком, лифт не работал, и Антон поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. На площадке перед их дверью стоял странный гул — не музыка, не телевизор, а что‑то рваное, прерывистое.

Антон толкнул дверь. Она не открылась. Заперто.

— Мам? — крикнул он, дергая ручку. — Мам, ты дома?

Из‑за двери донёсся крик — негромкий, сдавленный. И голос отчима:

— Заткнись, сказал!

Внутри у Антона всё оборвалось.

Он вломился через балкон — старый трюк, дверь там всегда скрипела, но открывалась легче. В квартире стоял полумрак, только тусклая лампа на кухне бросала жёлтые блики.

Мать сидела на полу у стола, плечи дрожали. На щеке — красный след, будто от пощечины. Отчим, сгорбленный, с мутными глазами и трясущимися руками, нависал над ней, сжимал в кулаке ремень.

— Опять деньги прячешь? — шипел он. — Думаешь, я не вижу?

— Я не… — мать подняла руку, но он занёс ремень.

— Эй! — голос Антона прозвучал как удар.

Отчим обернулся. В его взгляде — ни узнавания, ни стыда. Только злость и тупая агрессия под кайфом.

— А ты ещё кто? — проскрипел он. — Пшёл вон.

Антон не помнил, как оказался рядом. Не помнил, как схватил отчима за ворот. Помнил только, как тот упал, как ударился затылком о край стола, как из горла вырвался хрип.

А потом — тьма.

Не тьма в комнате, а тьма внутри. Что‑то прорвалось, как плотина, и Антон перестал себя контролировать.

Он бил.

Кулаком — в лицо, в грудь, в живот. Бил, не чувствуя боли в костяшках, не слыша криков матери: «Антон, остановись! Антон, хватит!»

Бил, пока отчим не перестал шевелиться. Пока не захрипел. Пока из его рта не пошла пена.

И только тогда Антон замер.

Он стоял над телом, руки в крови, дыхание рваное, как у загнанного зверя. В ушах — звон. В глазах — пелена.

— Антон… — мать тронула его за плечо. — Антон, что ты наделал…

Он посмотрел на неё. На отчима. На свои руки.

И вдруг понял: он мог его убить.

Мог.

Почти убил.

Мать вызвала скорую. Отчима увезли — сотрясение, сломанный нос, ребра. Антон сидел на кухне, смывал кровь с рук, а внутри всё дрожало. Не от страха. От ужаса.

— Ты… ты его чуть не прикончил, — прошептала мать, опускаясь рядом. — Ты был как… как не ты.

Антон молчал.

Он и сам не узнавал себя. Тот парень, который только что бил без остановки, — это был не он. Или всё‑таки он?

— Я… — голос дрогнул. — Я не хотел. Но когда увидел, как он…

Мать взяла его за руку. Холодную, трясущуюся.

— Я знаю. Но так нельзя, сынок. Нельзя так… терять контроль.

Антон кивнул. Но внутри все еще бушевало.

Ночью он лежал на кровати, смотрел в потолок и думал:

Что, если в следующий раз я не остановлюсь?

Что, если эта ярость — не защита, а что‑то большее? Что‑то, что может меня поглотить?

Он вспомнил лицо отчима — искаженное, испуганное, беспомощное. Вспомнил, как тот хрипел. Вспомнил свои руки — как они продолжали бить, даже когда разум кричал: «Хватит!»

И впервые в жизни Антон испугался.

Не за мать.

За себя.

— С тех пор я начал тренироваться. Не просто для драки, а чтобы контролировать себя. Чтобы ярость не управляла мной, а я — ею. Потому что знал: если однажды я снова потеряю голову — последствия будут необратимы. Антон будто сжался, голос стал тише, а в глазах стоял страх. Страх за то, кем его сделала жизнь. За то, кем он может стать. И Эд его понимал. — Эй, все в порядке. Ты не виноват. Ты защищал мать! — воскликнул Выграновский, наклоняясь к Антону. Сердце сдавила щемящая тоска, тоска за парня, что сидел рядом. Он неуверенно зарылся рукой в светлые кудри, слегка почесывая макушку. Антон был невероятным. Его запах, пьяная ухмылка и легкая грусть в глазах. Шастун казался сильным, но таким потерянным и измученным собственным “Я”. Не отдавая себе отчета, Эд порывисто приблизился к лицу Антона и накрыл его губы своими. Терпко и горячо, впитывая вкус алкоголя и вишневых сигарет. Таким был на вкус Антон Шастун. Рядом с ним было жарко, волнующе, опасно. Он показал себя сегодня и таким он нравился Выграновскому больше всего. Антон ответил на поцелуй, прижимая парня к себе. Он проник языком в рот Эда, изучая его. Проходясь по небу, жадно проталкиваясь внутрь, сплетаясь языками. Шаст перехватил ногу Эда, потянув и пересадив его на себя, лицом к лицу, не разрывая поцелуя. Руки судорожно гуляли по его спине, плечам, пояснице. Оторвавшись от него, Антон стал покрывать поцелуями линию его челюсти, шею, стягивая с него футболку. Эд тяжело дышал, пьяно соображая о том, какой же Шастун красивый. Именно такой: пьяный, разгоряченный и грубый. Его грудь вздымалась а в глазах горел огонь и желание. И сейчас он хотел его. Только его. Больше ничего не имело значения. Антон жадно спустился от шеи к ключицам, оставляя укусы и красные пятна засосов, на каждом сантиметре кожи, следом целуя. Все было как в тумане, только горячая кожа под его руками сейчас манила. Он подался тазом вперед, выбивая стон из губ сидящего на нем парня. Следовало остановится, но он не мог. Ярость после рассказа все еще кипела в нем и ее следовало выпустить наружу. Он поднялся, держа парня под бедра, поглаживая ягодицы. Эд обхватил его бедрами, чтобы не упасть и не разорвать желанный поцелуй. Он не успевал дышать, когда Шастун грубо скинул его на диван и расстегнул на нем потертые джинсы. Слишком горячо было то, что он творил с ним. Накрыв парня своим телом, продолжая языком исследовать его рот, Шастун нетерпеливо двинул бедрами, проходясь твердым членом между ног Выграновского. Тот лишь приглушенно постанывал, выгибаясь на встречу. — Ты точно хочешь этого? — задыхаясь спросил Антон, разорвав контакт. Эд лишь обхватил шею парня руками, стремясь вернуть себе тот жар, которым обдавал его Шастун секунду назад. —Да, я хочу. Пожалуйста… Антон снова пьяно улыбнулся, спуская тесные джинсы, что так натерли возбужденный до предела член. Он еще пожалеет об этом. Но не сегодня. *************************** На улице дребезжал рассвет, пуская солнечных зайчиков в щели дверей старого гаража. На улице дребезжал рассвет, пуская солнечных зайчиков в щели старых гаражных ворот. Лучи, пробивающиеся сквозь рассохшиеся доски, рисовали на пыльном полу причудливую мозаику — будто кто‑то рассыпал по земле осколки янтаря. Антон нервно дёрнул носом, просыпаясь. Сперва он не понял, где находится: перед глазами — тусклый полумрак, вокруг — запах машинного масла, старой резины и чуть затхлого воздуха, пропитанного годами забытых вещей. Он приподнялся на локте, ощущая, как онемели спина и плечи после ночи на жестком топчане, покрытом потрепанным ватником. Рядом лежал полуголый Выграновский, мило прижавшийся к его торсу, в надежде поймать желанное тепло. Что, ебаный рот, вчера было? Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. Во рту — сухость и привкус вчерашнего дешевого виски. Антон провёл рукой по лицу, смахивая остатки сна, и наконец сфокусировал взгляд. Он потянулся, хрустнув затекшей спиной, и поднялся. Ноги чуть подкашивались, но он упрямо шагнул к окну — точнее, к узкому проему, сделанному полупрозрачным пластиком. Прижался лбом к прохладной поверхности. За воротами — тихий двор, ещё спящий. Только воробьи уже суетились у лужи, да где‑то вдалеке лаяла собака. Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой утренней росы. Антон глубоко вдохнул, пытаясь прогнать остатки дурного сна — того, где снова был отчим, крик матери и его собственные кулаки, бьющие без остановки. Он провёл рукой по волосам, потом по шее, словно стирая невидимые следы прошлого. Сегодня — новый день. И он должен быть другим. Отошёл от окна, нащупал в кармане пачку сигарет, вытащил одну, закурил. Дым пошёл в легкие — горький, но родной. Первый глоток утра. Постоял так, глядя, как рассвет медленно заливает двор золотым светом. Где‑то внутри — страх и злость. Он понимал, что вчера здесь были не милые беседы. И это пугало больше всего, тяжесть совершенного накатывала на него сильнее, чем похмелье. К горлу подступила тошнота, а голова заболела еще сильнее. Нет, так не может быть. Надо выкинуть его за двери и отправить домой. Не хватало ему потрахушки устраивать, когда они вписались в такую серьезную заварушку. Черт бы побрал этого придурка, что вчера вздумал играть в Ромео и Ромео. Бросил окурок в жестяную банку, подошёл столу, взял тряпку и начал наводить порядок. Движения были резкими, но осмысленными. Как будто этим простым действием он вычеркивал ночь и готовился к дню. Где‑то вдали загудел первый автобус. Город просыпался. И Эд— вместе с ним. Парень растерянно поднялся, оглядывая Шастуна без футболки. Таким он ему тоже нравился: не выспавшимся, растрепанным, сонным и… почему-то злым. — Вставай и уебывай — выплюнул Антон. — Забудь, что здесь было. Для меня это нихуя не значит. Ты либо с нами как друг и товарищ, либо собираешься и уебываешь из наших общих дел, так же как отсюда. Униженным и с позором. Эд замер. Антон стоял и ухмылялся, будто насмехаясь над тем, как парень вчера доверчиво льнул к нему, как просил его ласки. Будто пытаясь облить его грязью, как использованную игрушку. Но только за что? Выграновский в секунду натянул на себя остатки одежды и вылетел на улицу, хлопнув дверью. Пробежав минут 10, он остановился у своего подъезда, сжимая в похолодевших пальцах ключи. А в ушах все еще звенели грубые слова, приправленные матом, которые он бросил ему на прощание. Сначала было ошеломление — как удар в грудь, от которого перехватывает дыхание. Он словно не мог поверить: это правда происходит? Несколько часов назад они смеялись, шептали друг другу что‑то страстное, а теперь — вот это. Потом пришла боль — горячая, колючая, растекающаяся по ребрам. Не физическая, но такая же острая. Он машинально провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть следы его прикосновений, но они будто горели на коже. Стыд накрыл его волной. Он оглянулся, словно боялся, что кто‑то видел его унижение. Хотя вокруг — ни души. Только утренний туман, ползущий между домами, и мусорный бак с развороченными пакетами. Он сделал шаг вперед, потом остановился. В голове крутилось: «Что я сделал не так? Когда всё сломалось?» Но ответа не было — только эхо слов Шаста. Гнев пришёл позже — тихий, но вязкий, как смола. Сначала он хотел вернуться, выкрикнуть что‑то резкое, доказать, что он не прав. Но ноги не двигались. Внутри всё оцепенело. А потом — пустота. Он опустился на холодную бетонную ступеньку, положил голову на руки. Мир вокруг стал приглушенным, будто кто‑то накрыл его толстым войлоком. Машины шумели вдалеке, где‑то лаяла собака, но для него это всё было не важно. В кармане завибрировал телефон — сообщение от Матвиенко

“Шаст собирает нас на шашлыки, едешь?”

Время тянулось медленно, как резина. Он сидел, глядя в одну точку, чувствуя, как внутри что‑то необратимо меняется. Не просто обида — осознание. Что‑то закончилось, не успев начаться.