Очки на бензобаке

             Мягкий луч скользнул по лицу Арсения, нежно щекоча ресницы. На первом этаже слышалась возня родителей и звонкий смех Галины. Очевидно, женщина сегодня в хорошем настроении и бодром расположении духа. Запах блинчиков навязчиво пробирался в легкие, вызывая голодное урчание в животе. Парень медленно втянул носом воздух, чувствуя, как тело постепенно выходит из глубокого сна. Он не спешил открывать глаза — ему нравилось это пограничное состояние, когда сознание уже бодрствует, но тело еще погружено в мягкую негу. Мышцы слегка ныли, но это была приятная, здоровая усталость. Где‑то на периферии слуха донесся хлопок входной двери – родители отправились на работу. Нехотя разлепив веки, Попов слегка повернул голову и обомлел. Внутри закипело (то ли от негодования, то ли от удивления). Антон сладко спал на его подушке, мерно посапывая. Он обнимал его одной рукой, совершенно не замечая шевеления проснувшегося Арса. Светлые кудряшки беспорядочно рассыпались вокруг, закрывая глаза и чуть щекоча родинку на кончике носа. На лице мелькала полуулыбка – еще один признак того, что у всех кроме Арсения сегодня хорошее настроение. “Блять” – только и успел подумать Попов, прежде чем услышать приближающиеся шаги со стороны лестницы. – Арсюша, доброе утро! Ты сегодня припозднился, вот вот опоздаешь — Галина неуверенно постучала в дверь и прижалась к ней ухом. – Ты не заболел? — Н-нет, я…. Доброе утро, я скоро спущусь. Мне сегодня ко второму – прохрипел Арс, подрываясь с кровати и закрывая дверь на замок. В голове неприятно зашумело, руки чуть задрожали. Неприятности настигли с самого блять пробуждения. – Ну хорошо, молодой человек… Завтрак на столе, я у себя. Не забудь, что вечером прибудут гости. Отец хочет тебя видеть. – Да, я помню. Постараюсь не опоздать – выпалил парень, прижимаясь лбом к деревянной поверхности. Ладони вспотели, но паника понемногу отступала Женщина прищурилась, замирая и прислушиваясь на пару секунд. Все это было странно и совершенно на ее мальчика не похоже. Обычно, Арсений вставал очень рано, гремел мебелью и долго завтракал, разбирая рабочие новости. Обсуждал свои планы с ней и радостно делился событиями из своей жизни. И сегодня он либо приболел, либо случилось что-то еще… Убедившись, что домработница спустилась к себе и хлопнула дверью, Попов облегченно выдохнул. Какого черта он вчера не закрыл дверь? Хотя, даже если бы она узнала о его ночном госте - дальше его комнаты, информация бы не распространилась. — Доброе утро, синеглазка. Твоя мама нас застукала? Арсений медленно, как в фильме ужасов, обернулся и уставился на проснувшегося Антона. Он прищурился, наблюдая за тем, как их только что не поймали в одной постели. —Галина не моя мать. – сглотнул Попов, неловко поправляя задравшуюся во время сна футболку. – Но она мне гораздо ближе, хоть и домработница. Сколько себя помню, она всегда была с нами и заменяла мне мать, отца, нянек и друзей. Антон не спешил покидать объятия мягкого утреннего света — он приподнялся на локте с тем непринужденным изяществом, которое бывает только у человека, полностью довольного текущим моментом. Его лицо озаряла миленькая, чуть сонная улыбка, в которой читалась не наигранная радость, а подлинное удовольствие от самого факта пробуждения. Волосы в живописном беспорядке падали на лоб, создавая тот самый небрежный шик, над которым другие тщетно пытаются трудиться часами, а его глаза, ещё полуприкрытые после сна, искрились тёплым светом, словно в них отражалось само утро. Он лениво потянулся, демонстрируя легкую игру мышц под гладкой кожей, и на мгновение замер в этой позе — воплощенная гармония расслабленности и внутренней энергии, будто сама природа решила запечатлеть идеальный момент пробуждения молодого, полного жизни существа. Шаст лениво обвел взглядом комнату Арсения, и в его глазах тут же вспыхнул огонёк неподдельного восхищения — пространство дышало роскошью, но без кричащей помпезности, скорее с той утонченной сдержанностью, которая выдает истинный вкус и солидный счёт в банке. Светлые тона — жемчужно‑серый, ванильный и кварцевый — обволакивали помещение мягким сиянием, создавая иллюзию безграничного простора, а редкие графитовые акценты добавляли интерьеру дерзкой глубины, словно намёк на то, что за безупречной эстетикой скрывается характер с перчинкой. Арсений, примостившийся на широком подоконнике, казался естественным продолжением этого пространства — его силуэт четко вырисовывался на фоне панорамного окна, за которым раскинулся пейзаж, утопающий в утреннем мареве. Взгляд скользил по высокотехнологичным шедеврам, вписанным в интерьер с хирургической точностью: ультратонкий телевизор, будто парящий в воздухе, бесшумная климатическая система, прячущаяся за перфорированной панелью, и целая россыпь умных устройств (ебанный перфекционист). Каждая поверхность — от матового стекла до полированного металла — ловила и преломляла свет, создавая игру бликов и теней, от которой рябило в глазах, но в этом хаосе отражений читалась безупречная система, выверенная до микрона. Шастун невольно задержал дыхание, заметив, как солнечный луч, пробравшийся сквозь легкие шторы, заиграл на гранях хрустальной вазы с одинокой веткой эвкалипта — деталь, казалось бы, незначительная, но именно она превращала этот храм минимализма в ахуенное, живое, дышащее пространство. Парень усмехнулся, представив, сколько часов Арсений провёл, дотошно подбирая каждый элемент, от оттенка стен до формы дверных ручек, и как теперь всё это слилось в блядскую симфонию роскоши, где даже пыль, если бы она вдруг появилась, выглядела бы как часть арт‑объекта. В этой комнате не было ни одной случайности — только холодный расчёт, облаченный в тёплую оболочку уюта, и Антон, привыкший к более хаотичной эстетике собственного жилища, вдруг почувствовал острое желание присвоить хотя бы каплю этого безупречного порядка. Желательно в лице Арсения. Попов оторвал взгляд от заспанного Шастуна и приподнялся с подоконника, прижавшись к прохладному стеклу. Утро уже вовсю развернуло перед ним свою парадную картину. За окном простиралась ухоженная территория: идеально подстриженный газон переливался в лучах восходящего солнца, а вдоль гравийной дорожки, словно почетный караул, выстроились стриженные шарообразные кустарники. Дом, выполненный в неоклассическом стиле, гордо демонстрировал свои достоинства: белоснежные колонны у парадного входа, симметричные окна с французскими ставнями и черепичная кровля теплого терракотового оттенка. На втором этаже виднелись балконы с коваными перилами, украшенными завитками в стиле ампир. Чуть в стороне, за живой изгородью, прятался гараж на три машины — его стеклянные двери отражали первые лучи солнца, превращаясь в мерцающие зеркала. Чуть призадумавшись, Арс открыл окно. Воздух был напоен свежестью и тонкими ароматами: цветущих жасминовых кустов, свежескошенной травы и далёкого дымка от камина в соседском домике. Небо, чистое и пронзительно‑голубое, обещало тёплый солнечный день. Арсений глубоко вздохнул, ощущая, как в нём просыпается то особое чувство собственности и гордости — не показное, а тихое, внутреннее, рождающееся от осознания, что все это великолепие, этот кусочек идеальной реальности, принадлежит ему. – Как мне выйти на улицу, принцесса? Снова через окно или сжалишься и выпустишь через дверь? – промурлыкал из-за спины Шастун, ворочаясь под теплым одеялом. Арс вздрогнул и захлопнул окно, нехотя выбираясь из приятных размышлений. –Ну, раз уж ты остался и не успеешь до школы добраться до своего дома… В соседней комнате душевая, можешь взять у меня чистую футболку. –Нихуя, откуда такая щедрость? Встал с правильной ноги? – ухмыльнулся Шаст, рывком поднимаясь с кровати. – Нет, просто ты отвезешь меня в школу на своем мопеде, чтобы я не опоздал по пробкам – чуть покраснел Попов, пряча глаза. – Так уж и быть, синеглазка. Кофе организуешь? – Антон подошел к нему, разместив руки на подоконнике по обе стороны от брюнета. Антону пришлось признаться самому себе в очередной раз, что этот заносчивый мажорик - прекрасен. Арсений стоял между его рук в рассеянном утреннем свете, и этот свет будто специально подчеркивает контрастность его черт. Тёмные, почти чёрные волосы слегка взъерошены — не беспорядочно, а с той продуманной небрежностью, которая выдает привычку к ухоженной внешности. Прядь непослушно падает на лоб, словно пытаясь прикрыть чуть нахмуренные брови, — видно, что он погружен в свои мысли. Его глаза — ярко‑голубые, как озёрная гладь в ясный полдень, — сейчас полуприкрыты, взгляд рассеянный, направленный куда‑то сквозь улыбающегося Шастуна. В них читается лёгкая растерянность, почти детская, что странно сочетается с общей статью: стройной фигурой, прямыми плечами, уверенной, хоть и расслабленной, позой. Особое очарование лицу придает нос — небольшой, с чуть вздернутым кончиком, будто кто‑то аккуратно «откусил» его верхушку. Эта деталь лишает облик излишней строгости, добавляя нотку наивности. И именно она сейчас особенно заметна из‑за румянца, расцветшего на щеках: нежный, персиковый, он растекается по коже, как акварель по влажной бумаге. Губы чуть приоткрыты, словно он хочет что‑то сказать, но передумывает; на нижней губе играет блик утреннего солнца. И черт возьми, как же Антону хочется поймать его своими губами. Руки расслабленно лежат на груди, пальцы слегка постукивают по предплечьям — едва уловимый жест, выдающий внутреннее смущение. –Если согласен вести себя адекватно, то могу еще и с Галиной познакомить. И пожалуйста, сделай вид, что ты не гопник. Хотя бы на полчаса. – Попов умоляюще вскинул брови, чуть отклоняясь от собеседника. – Уговорил. Где там у тебя душ? Арсений выбрался из ловушки, созданной Шастом и потянул его за собой. Высунувшись из комнаты и бегло осмотревшись, он указал на дверь напротив. –Я буду ждать тебя внизу. Ради бога, подыграй мне и может быть мой отец даже не узнает о твоем существовании. – промямлил Попов, заталкивая Шастуна в дверной проем. Дверь за Антоном захлопнулась и он на секунду замер — ну и размах, блять. Пространство утопало в белом мраморе и хромированных деталях, свет лился откуда‑то из‑под потолка, создавая эффект невесомости. Тут было столько места, что можно было бы устроить мини‑вечеринку — но вместо этого всё было забито, мать его, косметикой. Душевая кабина — не какая‑то там дешёвка, а целая капсула с парогенератором, тропическим душем и ещё тремя режимами, названия которых Антон даже не пытался запомнить. Стеклянные стенки отражали десятки бутылочек, баночек и тюбиков, выстроенных в безупречные ряды, будто на витрине люксового магазина. «Да он тут ухаживает за собой, как девчонка перед свиданием», — хмыкнул Антон, оглядывая арсенал. На полках царствовали кремы с золотыми частицами (ну конечно, куда без этого). В ряд стояли сыворотки с названиями длиннее, чем биография древнего философа. Шастун подошел ближе и постарался разглядеть маленькие баночки. Чуть ниже стояли скрабы (по крайней мере, на них так написано). Открыв один, парень принюхался. Пахнет как элитный парфюмерный бутик. Тут же в мини холодильнике лежали маски, обещающие «эффект мгновенного омоложения на 10 лет» (ага, щас). В душевой кабине - шампуни и кондиционеры, стоящие, наверное, как месячная аренда квартиры в центре. На мраморной столешнице — целый ритуал: щеточки, спонжи, кисточки всех калибров, даже какой‑то гаджет для микромассажа лица, от вида которого Антон почувствовал легкий приступ страха. Рядом — аккуратно сложенные полотенца, такие белые и мягкие, что хотелось немедленно их потрогать. Воздух был наполнен тонкими ароматами — что‑то цитрусовое с нотками сандала и едва уловимой свежестью. Вентиляция работала так тихо, что ее вообще не было слышно, только шелест воды из крана с дизайнерским смесителем. Антон покачал головой: «Ну и замашки. Тут не просто душ — тут целый спа‑центр для одного человека». Он шагнул внутрь, чувствуя, как под ногами нагревается пол, и невольно улыбнулся: «Ладно, признаю — жить так, конечно, приятно». Арсений в панике собрал школьные вещи, сумку и парочку тетрадей. Спустившись на первый этаж, он скользнул во вторую свободную ванную комнату. Наспех сбросив вещи на резную тумбочку у входа в душевую он нервно огляделся. Взгляд скользнул по часам: 8:30. «Черт, опаздываем», — пронеслось в голове. В висках застучало: если Шастун водит так же ахуенно, как запугивает, до школы они доберутся аккурат ко второму уроку. Главное — выскользнуть из дома без лишних вопросов. Он шагнул под тёплые струи воды, и напряжение первых минут потихоньку отпустило. Пар заполнил пространство, приглушив звуки дома, оставив только шелест воды и отдаленное тиканье старинных часов в коридоре. Арсений закрыл глаза, позволяя воде стекать по лицу, плечам, спине — будто смывая не только сон, но и тревогу, сжимающую грудь. Мысли невольно вернулись к Галине. Она всегда была тут — с его первых шагов, с первых слез, с первых двоек в дневнике. Родители — вечно в командировках, на совещаниях, в других городах. А Галина… Она не просто следила за порядком в доме. Она варила ему какао по утрам, зашивала порванные штаны, сидела рядом, когда он болел, и строго выговаривала за пропущенные уроки. Она знала все его секреты, даже те, о которых он сам забывал. «Сыновние чувства?» — усмехнулся он про себя, нанося зубную пасту на щётку. Наверное, это оно и есть. Не пафосные клятвы и объятия, а вот это — тихое, надежное присутствие. Ее голос из кухни: «Арсений, завтрак готов». Ее взгляд, когда он возвращался домой позже обещанного: не гнев, а беспокойство. Ее умение сказать «не вздумай врать родителям» так, что это звучало не как угроза, а как забота. Он чистил зубы, глядя в зеркало, запотевшее от пара, и думал, как странно устроена жизнь. У него есть всё — дом, деньги, возможности. Но самое ценное, пожалуй, не куплено в бутиках и не прописано в банковских счетах. Закончив с утренними ритуалами, он аккуратно уложил волосы, привычным движением нанес легкий крем на лицо. В зеркале отразился парень с серьезным взглядом — не ребенок уже, но еще и не взрослый. И где‑то внутри — теплое, почти детское чувство: «Если Галя промолчит, все будет хорошо». Арсений застегнул последнюю пуговицу и на секунду замер, прислушиваясь к звукам дома. С кухни уже пахло кофе и свежей выпечкой. Она, конечно, все приготовила. Осталось только выйти, улыбнуться и еще раз сказать: «Доброе утро. И… пожалуйста, не говори родителям». Попов вышел из ванной, оставив за спиной облако пара и аромат цитрусового геля. На нем — не просто одежда, а продуманный вызов обыденности: белоснежная футболка с графичным принтом на груди, намеренно слегка великоватая, чтобы создать эффект небрежной роскоши. Поверх — кардиган из тонкого кашемира приглушенного графитового оттенка, бренд Loro Piana, чьи мягкие линии контрастировали с дерзким принтом. На ногах — кроссовки Balenciaga с нарочито массивной подошвой, уже слегка потрепанные, но именно это придавало им шарм «дорогого небрежения». Штаны — узкие, чёрного цвета, с едва заметной вышивкой вдоль бокового шва, явно из последней коллекции какого‑то модного дома, название которого Арсений и не стремился запомнить. Он прошёл по коридору и свернул на кухню. Там, у столешницы, стояла Галина — прямая, собранная, в своем неизменном сером платье с белым воротничком, руки скрещены на груди. Её взгляд — строгий, но с искрой насмешки — скользнул по его наряду, задержался на взъерошенных после душа волосах и чуть приподнятых бровях. — Ну и вид, — произнесла она без предисловий, голос ровный, но в глазах плясали чёртики. — Будто не в школу собираешься, а на показ мод. Арсений усмехнулся, плюхнулся на высокий стул у барной стойки и потянулся к чаше с фруктами. — Это стиль, Галь. Ты просто не понимаешь, — он достал яблоко, покрутил в руках, но есть не стал. — Кстати, насчёт стиля… и вообще. Она приподняла бровь, ожидая продолжения. — Вчера… ну, в общем, Антон остался на ночёвку. — Он говорил быстро, будто боялся, что его прервут. — Мы засиделись, обсуждали… проект, а потом как‑то… заснули. Я забыл предупредить. Женщина молча взяла тряпку и начала протирать столешницу, движения четкие, размеренные. — То есть ты хочешь сказать, что вы обсуждали проект до трёх ночи, а потом случайно заснули? — она подняла на него взгляд, в котором читалось: «Я знаю все, но жду, как ты выкрутишься». — Ну… в общем, да, — Арсений попытался изобразить невинность, но получилось так себе. — И я просто… прошу. Не говори родителям, ладно? Они же сразу начнут: «Арсений, ответственность, режим, будущее». А это просто ну…. дружба. Галина остановилась, положила тряпку, оперлась о столешницу и посмотрела на него так, что он почувствовал себя пятилетним, пойманным за поеданием конфет перед обедом. — Дружба, значит. — Она вздохнула, но в голосе уже не было строгости, только теплая, чуть усталая ирония. — Знаешь, Арсений, если бы твои родители узнали, что ты называешь «дружбой» такие ночевки, они бы, наверное, решили, что я плохо тебя воспитываю. — Но ты же знаешь, что это не так! — он вскинул руки в защитном жесте. — Ты лучшая. Правда. И я… я ценю это. Просто… ну, пожалуйста. Она помолчала, потом вдруг улыбнулась — по‑настоящему, тепло, и в этой улыбке растворилась вся напускная строгость. — Ладно. Но если они спросят, я скажу, что ты был дома и спал как ангел. – она повернулась к кофемашине, щелкнула кнопкой. — Хотя ангел из тебя, конечно, как из меня — балерина. Арсений рассмеялся, чувствуя, как напряжение отпускает. — Спасибо. Ты… как вторая мама. Она на секунду замерла, потом мягко ответила, не оборачиваясь: — Я просто делаю свою работу. И немного больше. А теперь ешь завтрак. И не опаздывай в школу. Ангел. На лестнице послышался громкий топот и в комнату ввалился запыхавшийся и растерянный Шастун со своей неизменной ухмылкой. Влажные кудряшки чуть блестели, от него пахло Арсеньевским гелем для душа и сладким дорогим шампунем. “Блять, теперь придется попросить Галю перемыть там все с хлоркой” – брезгливо поморщился Попов, жестом приглашая парня за стол. Но вслух сказал только: –Галь, это Антон. Антон, это Галя, я про нее рассказывал. Шаст скользнул взглядом по кухне — пространство опять дышало блядской роскошью. Глянцевые фасады хрен пойми какого цвета (кажется, слоновья кость?), фурнитура из матового золота, остров с мраморной столешницей, на которой ни пятнышка. Встроенная техника пряталась за панелями, лишь хромированные ручки да едва заметные вентиляционные решётки намекали на ее присутствие. Над обеденной зоной — подвесная лампа из муранского стекла, рассеивающая мягкий свет. «Да уж, не хата у бабки, — мысленно хмыкнул Антон. — Тут каждая деталь кричит: „Я дорогая, но выгляжу ахуеть как девственно и скромно, чтобы вы не чувствовали себя нищебродами“». Галина стояла у кофемашины — прямая, собранная, в строгом сером платье с белоснежным воротничком. Волосы убраны в аккуратный пучок, ни одной пряди не выбивается. Лицо без макияжа, но кожа гладкая, ухоженная; морщины вокруг глаз и губ не старили, а придавали лицу выразительность. Руки — сильные, с коротко подстриженными ногтями, без лака, но безупречно чистые. «Не тетя Галя из соседнего двора, — подумал Антон, оценивающе прищурившись. — Скорее директриса на пенсии. Или бывшая офицерша. Взгляд как рентген — сразу видит, где пиздишь, где трусишь, где выебываешься». Он заметил, как она одним движением поправила салфетку на столе, как точно, без лишних жестов, налила кофе в чашку — все выверено, как по нотам. «Жесткая, — продолжил он внутренний монолог. — Но не злая. Знает себе цену, и тебе ее навяжет, если попробуешь играть по‑своему. Интересно, как она Арсения воспитывала? Люлей прописывала взглядом и парой слов, от которых мурашки по спине». Антон невольно выпрямился, будто под этим молчаливым осмотром. Ему вдруг захотелось произвести впечатление — не показное, а настоящее. Чтобы она увидела: да, он не из этого мира хрустальных ламп и мраморных столешниц, но он не пустое место. Чтобы ее взгляд, такой спокойный и пронзительный, на секунду задержался на нем с одобрением. Женщина медленно подняла взгляд. Её глаза — спокойные, внимательные, привыкшие подмешивать к наблюдению долю ненавязчивой оценки — скользнули по незваному гостю с той особой тщательностью, с какой рассматривают картину в незнакомом музее: сначала общий контур, потом детали, потом — что‑то неуловимое между строк. Парень был явно из той породы, что не ждет разрешения, чтобы войти. Кожаная куртка, чуть поношенная, но дорогая — не масс‑маркет, а что‑то с характером, с историей. Под ней — футболка, которую Галина тут же опознала: Арсений вчера хвастался новой вещью от какого‑то модного бренда, явно не из дешевых. На ногах — кроссовки, потрепанные до состояния «я это ношу с гордостью», а джинсы… джинсы были странные: узкие, но с какими‑то вышитыми символами сбоку, будто парень сам их перекроил под свое видение стиля. Она молча наблюдала, как он плюхается на стул, бросает куртку на соседний и взъерошивает влажные кудряшки, на костяшка виднелись зажившие ссадины. «Бандит, — отметила Галина про себя, но без осуждения, скорее с любопытным прищуром. — Но не тупой. И не подлый». Антон, наконец поймав ее взгляд, расплылся в широкой, чуть нахальной улыбке: — О, так это вы та самая Галя, которая держит в узде этого мажорика? Галина скрестила руки на груди: — Держу? Нет. Просто слежу, чтобы не натворил глупостей. А ты, видимо, тот самый друг, из‑за которого эти глупости и случаются? — Ну если глупости — это весело, то да, это я, — рассмеялся Антон, откинувшись на стуле. — Весело — это когда он потом не плачет у меня на кухне, объясняя, почему его родители из дома выгнали, — Галина прищурилась. — Так кто ты такой, Антон? Откуда взялся? Арсений поперхнулся: — Галь, ну чего ты сразу… — А что? — она не сводила взгляда с Антона. — Хочу понять, с кем мой мальчик дружбу водит. Ты ж не просто так тут оказался, верно? Антон не стушевался — наоборот, выпрямился, посмотрел прямо, без вызова, но с лёгкой усмешкой: — А я и не «просто так». Я — друг. Ну, типа того. — Типа того? — Галина приподняла бровь. — Это как? Друг — он либо друг, либо нет. Третьего не дано. — Тогда друг, — протянул Антон, чувствуя, как Арс пинает его ногой под столом. — И да, из-за меня он сегодня опаздывает в школу, из-за меня не спал полночи. Но я смогу его защитить, если того потребует ситуация. В его голосе не было пафоса — только спокойная уверенность. Женщина помолчала, разглядывая его: как он сидит, как держит спину, как смотрит на Арсения — не с завистью, не с насмешкой. Тепло, нежно. Будто с желанием спрятать от неудобных вопросов и взять за руку. — Защищаешь, значит, — протянула Галина. — И от кого защищаешь? От жизни? — От дурацких решений, — уклонился Антон. — И ночных прогулок с местным колоритом. Ну там, знаете, идиоты всякие. Арсений подавился: – Ну ты прям герой… — Конечно, прин… Приходится им быть. – растерянно улыбнулся Антон, чувствуя, как Попов взглядом сверлит в нем дыру, за дурацкое прозвище. Галина наблюдала за ними, и в ее груди разливалось странное тепло. Она вдруг поняла: Антон смотрит на Арсения не как на богатого пацана с кучей денег, а как на человека. — Ладно, — сказала она наконец, доставая еще одну чашку. — Кофе будете? Или сразу в школу попретесь, пока я не передумала вас покрывать? Антон подмигнул: — Кофе — это святое. А покрывать нас — ваше призвание, я смотрю. — Не льсти, — фыркнула Галина. — Но если вдруг решите опять заночевать… хотя бы предупреждайте. А то я тут хлорку уже присмотрела. Все трое рассмеялись, и в этом смехе было что‑то почти семейное — легкое, теплое, настоящее. ****____**** Девять утра, Москва гудит — поток машин вязко перетекает по проспектам, светофоры моргают, как нервные пульсары, а где‑то вдали уже слышен нетерпеливый рев опаздывающих такси. Арсений и Антон выруливают на байке из тихого переулка, и город тут же обдает их смесью запахов: выхлопных газов, свежего кофе из придорожных кофеен и чуть уловимой влажности — утро обещает быть теплым, но не душным. Перед этим, буквально полчаса назад, всё выглядело куда менее эпично. — Ты точно готов? — Антон, уже в кожаной куртке и со шлемом в руке, скептически оглядывал Арсения, который в десятый раз проверял, не забыл ли чего и заметно нервничал. — Да‑да, готов, — отмахнулся Арсений, пытаясь запихнуть в карман телефон, ключи и еще какую‑то мелочь, которая упорно вываливалась. — Просто… Она же наверняка следит. Если увидит, что мы… едем так, то начнётся: «Арсений, ты что на мотоцикле?! А если авария? А если родители узнают?!» Антон расхохотался: — Так ты боишься не аварии, а Гали? Ну ты даешь. — Я не боюсь, — надулся Арсений. — Я просто… ценю ее нервы. — Ценишь? Тогда давай уже, шевелись. Твоя любимая физика не будет ждать вечно. Они выскользнули через боковую дверь, мимо цветочных клумб, где Галина обычно возилась по утрам. Арсений невольно оглянулся — не мелькнет ли ее силуэт в окне. Но было тихо. Парни вышли за ворота и направились к черному припыленному сузуки, который Шастун заботливо прислонил к забору и прикрыл какой-то тканью. Которую спустя секунду постарался запихнуть в сумку, пристроенную на байке. – Ты что бросил его здесь прямо так? А если бы украли? – удивился Арсений, рассматривая, как бережно Шастун протирает транспорт. – Поверь, эта малышка слишком известна в городе, чтобы кто-то подумал спиздить. – усмехнулся Антон, выкатывая сузуки на дорогу. – А если бы и взяли, то нашелся бы этот несчастный на следующий день. И поверь, он предпочел бы умереть самостоятельно и от сердечного приступа, чем попасться с моим мотоциклом. Арсений сморщился: — Боже, какой ты самоуверенный кретин. Корона не давит? —Нет, синеглазка, корона это больше по твоей части. Но раз ты все же спросил - то да, тяжеловато быть таким ахуенным. Скоро захлебнусь от твоих слюней. – Что ты несешь, придурок? Какие слюни?! – Попов подавился воздухом и вытаращился на Шаста, будто он только что рассказал, как выпускал кому-то кишки. – Которые ты на меня пускаешь – рассмеялся тот и призывно махнул рукой. – Садись уже, опоздаем. Теперь, сидя на байке, Арсений мысленно усмехнулся: «Проскочили. Галя, прости, но сегодня мне нужно быстрее добраться до школы». Антон крепко держит руль, спина прямая, плечи развернуты — в этой позе читается не просто уверенность, а привычка к скорости. Арсений пристроился позади, обхватывая его за талию, чуть прижимается. Тепло чужого тела снова обжигает, контрастируя с холодным ветром, забирающимся под кардиган, лижущим ребра под футболкой. Спина у Антона широкая, крепкая и прислонятся к ней вроде даже удобно. А может уже привычно? Шлем на голове слегка давит на волосы, но это мелочь: главное — ощущение, что ты не плывешь в автомобильной пробке, а режешь пространство, как нож масло. Они ныряют между рядами машин — ловко, почти играючи. Байк проскальзывает там, где легковушка застрянет навеки: между автобусом и фургоном с рекламой, вдоль трамвайных путей, под недовольные гудки, которые тут же тонут в общем городском шуме. — Ну как, синеглазка, не жалеешь, что позволил себе покатушки с гопником? — кричит Антон, не оборачиваясь. — Жалеть буду, если опоздаем, — выпаливает Арсений, крепче прижимаясь к Шастуну. Антон кивает на светофор: — Вижу зеленый. Держись. Арсений нервно сглатывает. Он понял: сейчас будет рывок. Двигатель взвывает, байк рвется вперед, и на секунду кажется, что они не едут, а летят — над асфальтом, над утренней суетой, над всеми этими людьми, которые стоят в пробках и злятся, что опаздывают. Вокруг мелькают фасады домов, вывески, светофоры, лица прохожих — все сливается в пестрый поток. Где‑то слева — парк с еще тенистыми аллеями, справа — стеклянный фасад бизнес‑центра, в котором уже суетятся офисные работники. Антон ловко объезжает внезапно вынырнувший самокат, Попов чуть отклоняется в повороте, чувствуя, как адреналин щекочет нервы. — Если сейчас не застрянем на повороте у «Маяковской», будем в школе через семь минут! — кричит Антон, перекрывая шум города. — Семь минут? Да ты оптимист, — смеётся Арсений. Они сворачивают на бульвар, и тут наконец открывается прямая дорога — ни светофоров, ни перекрестков, только ровный асфальт и далекая перспектива школьных ворот. Антон прибавляет газу, байк гудит, как довольный зверь, и Арсений закрывает глаза на секунду, вдыхая запах скорости, бензина и утренней Москвы. — Эй, не засыпай там, принцесса! — окликает Антон. — Еще пара минут и мы герои! — Герои, которые опоздали на первый урок? — кривится Арсений. — Герои, которые прокатились с ветерком. — поправляет Антон. — Это круче. Арсений слегка улыбается. В этот момент всё кажется правильным: рев мотора, ветер в лицо, Антон и город, который расступается перед ними, как по волшебству. Притормозив на школьной парковке, Антон выдохнул. Они успели добраться даже быстрее, чем он рассчитывал и расставаться с мажориком не хотелось. Между ними только возникло некое подобие связи и ее хотелось бы закрепить. Желательно, стальными наручниками или парой поцелуев. Парковка была неожиданно многолюдной, одноклассники, учителя и младшие классы бегали туда сюда, постепенно стягиваясь ко входу в школу. –Что-то случилось? У нас линейка на улице? – Арсений снял шлем, все еще не слезая с байка. Ему тоже не хотелось в школу. Антон хмыкнул и отклонился назад, прижимаясь спиной к щеке брюнета: –Нет, тебя встречать вышли. Как это так, отличник прогулял первый урок и прикатился к дверям школы со мной на мотоцикле. Щеки Попова налились румянцем и он действительно стал замечать, как знакомые косятся на них и о чем-то перешептываются. И по всей видимости, обсуждают они не домашнее задание по предстоящей физике. — Понятно, ты решил мне не только настроение, но и репутацию испортить. – прошипел Арс, спрыгнув с байка. – Уверяю тебя, это был последний раз, когда я сажусь на твою дешёвую развалюху. Антон ухмыльнулся и вскинул брови: – Дешевую развалюху? А по-моему ты 10 минут назад катался на ней с удовольствием, прижимаясь ко мне покрепче. Или мне приснилось? — Приснилось. И если ты вдруг подумал, что мы друзья, только потому что ты вчера ночью залез в мой дом… – прорычал Попов, горделиво вскидывая подбородок. – То это тебе тоже приснилось. – Эй, Шаст, ты теперь таксистом подрабатываешь? – Нурлан подлетел откуда-то сзади, сильно хлопая Антона по плечу. – Или бесплатной службой помощи богатеньким отличникам? Шастун поморщился, скидывая его руку со своего плеча. Сильно приложил, козел. И наверняка специально. — Тебя это, Нюра, ебать не должно. Ты что-то хотел? – выплюнул Антон, косясь в сторону раскрасневшегося Арсения. Злится он или стыдится этой сцены с самим собой в главной роли? — Как это не должно? А может я для дела интересуюсь. — веселися Нурлан, подходя ближе к Арсу. — Мало ли, какие у вас дела общие. Такие неженки в нашей компании не к месту. Арсений вздрогнул, но еще сильнее вскинул подбородок. Нурлан был больше него на целую голову и чтобы смотреть ему в глаза, нужно было задрать нос повыше. — А мне ваше общество долбаебов из подворотни не особо интересно. – буркнул Попов, косясь на мрачного Антона. Задел. — Не интересно говоришь? Так может это именно Шаст тебе не интересен? – хмыкнул Сабуров, подходя еще ближе. – А вот я, например, гораздо интереснее. Дай контакты? Арсений, ахуев от напора и смены настроений быстро вытащил свой айфон: — Мне никто из вашего окружения не интересен в принципе, но если ты отстанешь, то держи. Прислонив свой мобильник к мобильнику Сабурова, Попов развернулся и быстрым шагом направился к дверям школы. Краем глаза он заметил ахуевшее лицо Шастуна и насмешливую улыбку Нурлана. Что ж, пусть сами разбираются и хуями меряются, сколько им угодно. Он больше в этом участвовать не будет. Антон подорвался, скидывая байк на землю, и схватил Сабурова за грудки: — Что это было? Совсем ахуел что ли? Или страх потерял, когда головой в баре вчера ударился? — Тихо, тихо, Ромео. Просто проверка, как продвигаются твои дела в нашем споре — рассмеялся Нурлан, отталкивая от себя злого Шастуна и поправляя футболку. – И я уже понял, что не очень. У тебя три дня. Интересно, как ты выкрутишься. — Еще раз повторюсь, Нюра. Тебя. Это. Ебать. Не должно. — прорычал Антон, сдерживаясь, чтобы не ударить друга. — Еще раз встрянешь, знаешь, что будет. И в этот раз, я могу уже не остановится. Но Сабуров только сильнее растянул губы в улыбке и невинно помахав ему рукой, направился в сторону Позова и Матвиенко, только что прибывших на школьную парковку. “Придурок” – подумал Антон и тоже направился к остальным псам. ****____**** На парковке у школы, среди рядов блестящих иномарок и потрепанных «девяток», Антон нервно постукивал носком кроссовка по асфальту. Вокруг него постепенно смыкалась тень — его люди. — Ну что, Шаст, Белый сам позвонил? — хрипловато бросил Сережа, доставая пачку сигарет. — Не нравится мне это. Когда они сами зовут - значит, либо ловушку готовят, либо уже в жопе по уши и им без нас никак. Антон лишь криво усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана телефона. — А мне нравится. Значит, мы на крючке, но и он без нас не выкрутится. Дима, ты как, готов? Позов даже не поднял головы от ноутбука, балансирующего на крыше чьей‑то «приоры». — Готов, как пионер, — пробормотал он, щелкая клавишами. — Серверы порта уже мои. Если что — вырублю все нахрен за секунду. Камеры, датчики, сигнализация — все под моим контролем. Только скажи. Матвиенко хмыкнул, прикуривая: — Вот только надеюсь, твои провода не подведут, когда мы там будем. А то знаешь, как бывает: геройски залезли, а потом — бац! — и свет вырубили. — Не вырубят, — отрезал Дима, наконец поднимая глаза. — Я не тот, кто обламывает в последний момент. Нурлан отлепил спину от чьей-то белой иномарки и сделал шаг вперед. Тихий, как тень, с повадками хищника, который ждет, когда жертва сама подойдет ближе. — Охрана у Белого серьёзная, — медленно проговорил он. — Но у меня есть пара человек внутри. Создадут «непредвиденные обстоятельства», если что. Главное — чтобы сам Белый не начал крутить. — А если начнет? — раздался голос Эда, который материализовался из‑за машины, как черт из табакерки. В ухе поблескивала серьга и когда он блять успел? — Если начнет — я ему быстро объясню — Шаст хрустнул пальцами. — У меня ещё с прошлого раза зудит на него. Он наконец оторвался от телефона, окинул взглядом свою команду. — Слушайте сюда, — голос Шаста звучал ровно, но в нем чувствовалась та самая нотка, от которой все невольно подтягивались. — Белый сам позвал. Значит, он уже понимает, что без нас не обойдется. Но это не значит, что он выплатит все сразу и не подставит нас. Поэтому план такой, малыши: я иду на разговор. Дима — на связи, держи все под контролем. Сережа и Эд — в фойе, но без резких движений, пока я не дам сигнал. Нурлан — держи контакт с нашими внутри, пусть будут наготове. Сережа затянулся, выпустил дым через ноздри: — А если он решит, что может нас кинуть? Ну, типа, «спасибо, ребята, дальше мы сами»? — Тогда мы покажем ему, что так не работает, — Антон сжал кулаки. — У нас все под контролем: от камер до путей отхода. Если что — уходим через подземку, там уже все готово. Штырь позаботился. Нурлан кивнул: — Люди на местах. Все чисто. Можем ехать. К Белому было решено ехать на машинах — Антон впереди, в черном стареньком «Мерседесе» который вел Джабрик, рядом с ним — Нурлан. Сзади — Серёжа с Эдом в такой же тачке, а замыкали колонну Дима с парой бойцов в «Камри». По радио тихо шипела помехами какая‑то станция, но Антон выключил звук — ему нужно было сосредоточиться. — Если Белый начнёт гнуть пальцы, — не вздумай лезть, — бросил он Нурлану, глядя в зеркало заднего вида. — Ты знаешь, как он любит провокации. Нурлан лишь кивнул, не отрывая взгляда от окна. Антон мысленно цыкнул: “Вот же упрямый баран. Если опять начнёт играть в одиночку — пиздец придет всем…” Местом встречи стал заброшенный склад на окраине порта. Белый подбирал локацию сам, координаты скинул только перед самым выездом. И в этих его опасениях прослеживалась лишь трусость. И его попытки прогнуть ребят под себя успехом не увенчаются. Слишком много они поставили на то, чтобы получить порт в свое пользование. За окнами машины мелькали небольшие лесополосы. Проселочная дорога была сухой, раздолбанной и изъезженной. Вдалеке показалось здание. Железобетонные стены, ржавые ворота, запах солярки и соли. У входа — четверо охранников Белого, все как на подбор: плечи шире дверного проёма, взгляды — как у сторожевых псов. “Мерседес” остановился и Антон вышел из машины, за ним — Нурлан. Тут же по обе стороны припарковались еще две тачки, люди потихоньку подтягивались вперед. Шастун уверенно кивнул Диме, который уже развернул оборудование на заднем сидении белой “Камри”, кинул задумчивый взгляд на Сережу и двинулся вперед. Сабуров пошагал следом. Остальные остались на месте, готовые вмешаться по первому сигналу. Руслан ждал внутри — в просторном помещении с высоким потолком, где когда‑то хранились контейнеры. Сейчас тут был стол, пара кресел и огромный экран с картой порта. Сам Белый — плотный, с проблесками седины в волосах, в дорогом костюме, но без галстука. Взгляд — холодный, цепкий. — Ну, здравствуй, Антон, — его голос звучал ровно, без эмоций. — Рад, что ты пришёл. — Не буду врать, что я тоже рад, — усмехнулся Антон, усаживаясь напротив. — Но ты позвонил, значит, дело есть. И буду рад получить оплату за прошлую услугу, которую мы вам оказали. Белый усмехнулся, достал из кармана пачку «Парламента», закурил. — Штырь сейчас передаст твоим ребятам оплату. Все как договаривались, наличные. — Руслан выдохнул дым в сторону Шаста. – Дело есть. Даже два. Первое — порт. Ты уже знаешь, что я готов отдать тебе долю. Не всю, конечно, но хватит, чтобы твои ребята перестали шариться по задворкам и начали жить как люди. Антон не спешил радоваться. — Во первых, ты преуменьшаешь наше положение. Но если тебе так легче, то можешь дальше тешить этим свое эго. Второе дело? Белый снова лениво затянулся и выпустил дым. — Второе — это груз. Через две недели в порт заходит судно с товаром. И как ты сам понимаешь это не просто товар — оружие. Сделаем все правильно и это будет не просто сделка, а старт новой общей игры. Большой игры. Антон прищурился. — И что от меня требуется? — Ты ведешь операцию. У тебя есть люди, у тебя есть связи. А я даю деньги, логистику и прикрытия. Все, что нужно — чтобы груз ушёл в срок и без шума. — А взамен? — Взамен — доля. Не маленькая. И… — Белый сделал паузу, — один человек. Мой человек. Он сливает информацию конкурентам. Если ты его найдешь и сдашь мне — получишь бонус. В комнате повисла тишина. Антон медленно повернул голову к Нурлану — тот стоял у стены, руки в карманах, лицо непроницаемое. «Если он опять начнёт играть по‑своему, придётся его слить», — пронеслось в голове. Ладони чуть вспотели. Белый слишком быстро понял, что в его обществе их человек. Но видимо пока не понял кто. И пока что Штырь был полезен, закладывать его не выгодно. — Я подумаю, — сказал Антон, вставая. — Но сразу говорю: я не работаю с предателями. Если твой человек виноват — разбирайся сам. Я в этом не участвую. Белый не изменился в лице, но в глазах мелькнуло что‑то холодное. — Значит, ты отказываешься. — Отказываюсь от разборок с твоими певчими. Но от дела — нет. Если все по‑честному — я в игре. Если нет — ищи другого. Белый медленно затушил сигарету. — Ладно. Значит, будем работать по‑твоему. Но не забывай, что здесь нет места для мягкотелых. Антон кивнул, развернулся к выходу. Нурлан последовал за ним. — Он тебя проверяет. — Знаю, — отрезал Антон. — Но если ты опять начнёшь тянуть одеяло на себя — я тебя сам сдам. Без шуток. Нурлан усмехнулся, но промолчал. Антон смотрел перед собой, чувствуя, как в груди закипает злость. Они уже шли к машинам — Антон впереди, за ним Нурлан, Сережа и Эд, следом подтягивались остальные бойцы. Воздух ещё дрожал от напряжения после разговора с Русланом. Мысли прервал резкий выкрик: — Эй, ты куда так прешь?! — один из охранников Белого, здоровяк с перебитым носом, вдруг шагнул к Нурлану и толкнул его в плечо. Сабуров замер. Медленно повернул голову. В глазах — ни тени сомнения, только холодная ярость. — Ты че, глухой? — охранник ухмыльнулся, но в глазах мелькнула тревога. — Не видишь, куда идешь? — Вижу, — процедил Нурлан. — Вижу долбаеба. Удар прилетел мгновенно — охранник рванулся вперед, но Нурлан уже ушел с линии атаки, развернулся, впечатал кулак в челюсть. Здоровяк захрипел, отшатнулся, но устоял. В ту же секунду вокруг вскипело: еще трое охранников бросились в драку, остальные из “Псов” Антона ринулись туда же. Шастун рванул вперед, понимая, что отступать некуда. Первый охранник попытался схватить его за ворот, но Антон резко ушел вниз, ударил плечом в живот и опрокинул на асфальт. Второй бросился сбоку — Шаст встретил его прямым в переносицу, услышал хруст, почувствовал, как под кулаком что‑то подалось. Матвиенко уже крушил двоих — удары были мощные: один в висок, второй в кадык — оба противника осели, хрипя. Выграновский дрался с остервенением: он увернулся от замаха, схватил охранника за руку, вывернул, рванул вниз, а потом добавил коленом в лицо. Кровь брызнула на асфальт. Но и им доставалось. Один из охранников проскользнул мимо Сережи, ударил Антона в бровь — острая боль резанула глаз, перед ним вспыхнули красные пятна. Шаст мотнул головой, вытер кровь и вломился в противника, повалил его, начал бить — методично, безжалостно, пока тот не перестал дергаться. Эд в это время отбивался от двоих. Один из них резко рванул его за ухо — серьга с хрустом вырвалась, оставив рваную рану. Эд взвыл, но не остановился: развернулся, ударил затылком в нос, потом добавил ногой в пах. Противник согнулся, а Эд уже переключился на следующего. Вокруг — крики, удары, скрежет металла, топот. Кто‑то упал, кто‑то зарычал от боли, кто‑то хрипло выругался. Десять человек из их шайки против восьми охранников — но у Антона люди были жестче, злее, привыкшими к грязи и крови. Наконец, шум начал стихать. Охранники отступали — кто‑то держался за сломанный нос, кто‑то плевался кровью, кто‑то просто полз к машине. Белый, стоявший в стороне, лишь покачал головой, махнул рукой своим, сел в чёрный внедорожник и уехал, не сказав ни слова. Антон тяжело дышал, кровь из рассечённой брови заливала глаз. Он вытер лицо рукавом, оглядел поле боя. Серёжа цел, Эд зажимал ухо, Нурлан стоял, как ни в чем не бывало, только на кулаках — следы чужой крови. — Ты… — Антон шагнул к Нурлану, схватил его за грудки. — Ты совсем ахуел? Нурлан не отвел взгляда. — А что? Он первый начал. — Да мне плевать, кто начал! — Антон встряхнул его. — Ты специально это сделал, да? Чтобы спровоцировать? Нурлан усмехнулся, но промолчал. — Слушай сюда, — Антон приблизил лицо, голос стал тише, но от этого страшнее. — Если ты еще раз устроишь такую хуйню — я тебя сам сдам. Не Белому, так другим. Потому что я вижу, что ты играешь в свою игру. Нурлан наконец дрогнул — в глазах мелькнуло что‑то, похожее на страх, но тут же исчезло. — Я с тобой, — сказал он. — Нет, — Шаст оттолкнул его. — Ты с собой. И если не прекратишь — будешь один. Он развернулся, пошёл к машине. В голове стучало: «Он работает не только на нас. Кто‑то его ведет. И если я не разберусь — нас всех разнесут». ****____**** Арсений медленно брел по мокрому переулку, погруженный в свои мысли. Вечерний воздух, пропитанный свежестью недавнего дождя, обволакивал прохладой — не резкой, зимней, а мягкой, осенней, с едва уловимой ноткой горечи опавших листьев. Каждый вдох наполнял легкие влажным, чуть терпким ароматом: смесь мокрой брусчатки, далекого дыма из ресторанных вытяжек и приглушенного запаха увядающих цветов из придорожных клумб. Асфальт под ногами блестел, как черное зеркало, разбитое на тысячи осколков‑лужиц. В каждой — свой крошечный мир: в одной дрожит неоновая вывеска кафе с пульсирующей буквой «С», в другой — размытый силуэт прохожего, в третьей — россыпь желтых огней витрин, будто упавшие с неба звезды. Лужицы были разные: одни — плоские, едва заметные, другие — глубокие, с неровными краями, где вода скапливалась в миниатюрные озера, готовые выплеснуться от малейшего прикосновения. По обе стороны переулка теснились здания — старые, с обшарпанными фасадами, и новые, сверкающие стеклом и металлом. На первых еще держались остатки былой роскоши: кованые балконы с выцветшей краской, резные карнизы, запыленные фонари. На вторых — яркие вывески, подсвеченные изнутри: «Кофейня „У поворота“», «Бутик винтажных украшений», «Бар „Тень“». Свет от них падал на мокрый асфальт, превращая лужи в разноцветные калейдоскопы — то оранжевые, то синие, то изумрудные. Ветер, тихий и вкрадчивый, шевелил опавшие листья — они скользили по асфальту, будто танцуя медленный вальс. Некоторые застревали в лужах, и тогда вода подхватывала их, кружила, а потом отпускала, оставляя мокрыми и покорными. В воздухе висели мельчайшие капли, не дождь уже, а скорее туман, который оседал на волосах, ресницах, кардигане Арсений поднял голову. Небо — темно‑серое, с прослойками лилового у горизонта — казалось тяжелым, будто готовилось снова разразиться дождём. Редкие облака, подсвеченные городскими огнями, плыли низко, почти касаясь крыш. Где‑то вдали, за поворотом, слышался гул машин, смех, обрывки музыки — город жил своей жизнью, не замечая его медленной прогулки. Он остановился у витрины антикварного магазина. В стекле отражался он сам — силуэт в темном чуть мокром кардигане. Рядом — размытые огни, лужи, бегущие куда‑то тени. «Как в кино», — подумал он, но без восторга, скорее с легкой грустью. Все вокруг было красивым, но чужим. Как будто он шел сквозь декорации, а настоящая жизнь происходила где‑то за пределами этого переулка. Шагнув вперед, он нечаянно наступил в глубокую лужу. Вода хлынула через край, окатив ботинки, но он даже не вздрогнул. Просто пошёл дальше, оставляя за собой мокрые следы, которые тут же размывались новым порывом ветра. В голове одна за другой всплывали картинки из его прошлой жизни. Как было просто жить в своем четком продуманном распорядке, вести дела и мечтать о будущем. Все было четко и понятно, не было места неожиданностям, случайностям и страхам. Хотя, страх был. Но этот страх касался только карьеры, предстоящих экзаменов и колледжа. А теперь, к это прилип еще и наглый идиот, втягивающий его в какие-то авантюры. Точнее, приносящий их буквально на порог дома Арсения. Лезущий туда, куда его не просят и вызывающих смесь непонятных эмоций. Попов завернул в переулок, в надежде найти менее людную кофейню. Нужно было погреться и подумать. Изначальный план был другой: хорошо провести время, скинуть стресс, потрахаться (возможно) и попрощаться навсегда. И вчера он мог сделать это все одним разом. Сделать и прогнать идиота восвояси. Но все получилось совсем иначе. Вдали от своих друзей, наедине с Арсом - Антон показал себя с другой стороны. Он был мягким, честным и откровенным. Не грубил, не насмехался. Делился своим прошлым, даже неким подобием подробностей о личной жизни. Признался, что занимается незаконными делами, не побоялся открыться. Пусть и совсем немного. Шастун не приставал, не лапал. Даже не дал намека на то, что хочет от него физической близости. И это пугало еще больше. Все было бы гораздо проще, если бы Шаст хотел от него только близости, шел бы к этому, подкатывал, напирал. Но он не сделал ничего такого и это вводило в ступор. Тогда его мотивы становились менее ясными (мягко говоря). Водить дружбу с Арсением - Шастуну без надобности, значит за этим должно скрываться что-то еще. Что-то, что Попов постоянно упускал, ворочая шестеренками в своей голове. Парень сглотнул, вспоминая свои последние отношения. Когда в элитной гимназии появился новый учитель литературы — Александр Шульгин, — Арс сразу отметил его: не такой, как остальные. Не заискивает перед его статусом, не льстит, не пытается «быть своим». Наоборот — строг, ироничен, порой даже резок. На уроке Арс демонстративно листал модный журнал под партой. Александр остановил объяснение, подошел, взял журнал, спокойно положил на свой стол: — Читаем «Анну Каренину», Арсений. Журнал вернете себе после сочинения. Попов фыркнул: — А если я пожалуюсь директору? — Тогда я расскажу, как вы пропустили три темы и не подготовились к опросу. Выбор за вами. Он не кричал, не угрожал — говорил ровно, с легкой усмешкой. И это бесило Арсения больше всего. Постепенно парень начал ловить себя на том, что ждет его уроков. Мужчина не поддавался на провокации, но и не превращался в бездушного надзирателя. Разговаривал с ним как со взрослым: — Вы умны, Арсений. Но ум без дисциплины — как дорогой автомобиль без водителя. Разнесет вдребезги и вас, и окружающих. Арс злился, но… прислушивался. Однажды после урока Шульгин задержал его: — Если вам действительно интересен Хемингуэй, поговорим о нем после занятий. Но не для галочки, а всерьёз. Арс хотел ответить колкостью, но вместо этого кивнул. Они стали встречаться в школьной библиотеке после уроков. Шульгин давал Попову книги, которые не входили в программу, они спорили о Достоевском, смеялись над абсурдностью Кафки, обсуждали, почему «Великий Гэтсби» — это не просто история о любви. Арс чувствовал, как меняется: стало важно его мнение, парень ловил каждое его замечание, старался глубже понять то, о чем Александр говорил. Это пугало. Пугало, потому что Попов столкнулся с человеком, который не покупал его расположение подарками или угодливостью. Однажды Арсений не выдержал: — Почему вы так со мной? Другие учителя либо боятся меня, либо ненавидят. А вы… — А я вижу вас, — перебил Шульгин. — Не сына миллионеров, не проблемного ученика, а вас. И мне интересно, что из этого вырастет. Попов хотел ответить дерзко, но вдруг почувствовал, как к глазам подступили слезы. Он подорвался со стула и приблизился к мужчине, кладя руки ему на плечи. Сердце отбивало чечетку. – Сейчас или никогда… – пробормотал Арс, приближаясь к лицу преподавателя. Мужчина наклонился к ученику и первым прикоснулся к его губам, стирая рамки приличия. Стало жарко. Арсений почувствовал, как член наливается кровью и нетерпеливо прижался к учителю. Мужчина целовал его мягко, поглаживая отросшие пряди на затылке. Второй рукой он прошел по лопаткам, сжал поясницу и спустился к округлым ягодицам ученика. —Арсений, нам стоит остановится… — выдохнул Александр, но притянул парня ближе. — Иначе потом я не смогу. Арсений оставил легкий поцелуй на скуле мужчины, ощущая, как покалывает его щетина: — Я не хочу останавливаться. Шульгин подхватил парня под бедра, впиваясь в его губы и сплетаясь языками. Парень плавился под его прикосновениями и тихо поскуливал от возбуждения. Опустив Арсения на стол, мужчина раздвинул его колени, прижался и слегка потерся, показывая свое возбуждение… Этим вечером, Арсений пришел домой поздно. Родители узнали случайно. Мама Арсения пришла в школу обсудить поездку сына на стажировку в Лондон и случайно увидела их в библиотеке: Арс, обычно надменный и отстраненный, сидел на коленях у Александра что‑то доказывая, а он слушал, слегка наклонив голову, и время от времени улыбался. Вечером разразился скандал: — Ты связался с учителем? С мужиком?! — отец стукнул кулаком по столу. — Он тебе в отцы годится! Откуда ты такой бракованный на родительскую голову. Тебе девок в классе мало? — Он просто… он другой, — прошептал Арсений, но его уже не слушали. Родителям хватило пары звонков, чтобы выяснить: Александр — талантливый педагог, но без связей, без «правильного» происхождения. Для них он был угрозой, потому что заставлял их сына думать, сомневаться, выходить из зоны комфорта. Потому что он был мужчиной. Александра попросили «по‑хорошему» уйти. Официально — «по семейным обстоятельствам». Арсений узнал об этом последним. — Вы уволились из‑за меня? — спросил он, догнав учителя у машины. — Я уволился, потому что не хочу, чтобы вас заставляли быть не собой, — ответил он. — Вы — больше, чем сын своих родителей. Помните это. На секунду прижавшись ко лбу парня в нежном поцелуе, мужчина быстро сел в машину и нажал на педаль газа. Попов стоял под дождем, сжимая в руках книгу, которую Шульгин ему подарил: «Старик и море» с надписью: «Для Арсения. Пусть ваш океан будет без границ». Тупик обрушился на Арсения внезапно — словно невидимая рука резко захлопнула перед ним дверь. Бетонная стена, серая и глухая, возвышалась перед ним, будто монолитное немое обвинение. По бокам — мусорные контейнеры с покосившимися крышками, из‑под которых выглядывали рваные пакеты, похожие на бледные щупальца. Воздух здесь был другим: густым, затхлым, пропитанным запахом сырости, гниющих отходов и чего‑то ещё — едкого, животного. Арсений замер. Сердце забилось чаще, но не от усталости — от липкого, нарастающего ощущения, что он здесь не один. Он медленно обернулся. Переулок, по которому он только что шёл, теперь казался чужим, искаженным. Свет редких фонарей дрожал, как будто его колыхал невидимый ветер. Тени между контейнерами шевелились — или это лишь игра воображения? Где‑то капала вода: кап… кап… кап… — звук, который в тишине становился почти невыносимым, будто кто‑то отсчитывал секунды до чего‑то неизбежного. «Это просто переулок. Просто мусор. Просто ночь», — попытался успокоить себя Арсений, но голос внутри звучал неуверенно. Он сделал шаг назад — и замер. В углу, за контейнерами, что‑то шевельнулось. Неясно, размыто, как тень, которая на мгновение вышла из тени. Арсений прищурился, вглядываясь. Ничего. Только мусор, только тьма. Но он знал — там кто‑то есть. — Эй… — голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Кто здесь? Ответа не было. Лишь ветер прошелестел по асфальту, подхватив обрывок газеты, и тот, кружась, улетел куда‑то вглубь переулка. Арс сглотнул. Ему показалось, что в темноте мелькнул блеск — глаз? Отблеск металла? Или просто блик от случайного фонаря? Он не мог понять, но ощущение чужого присутствия стало почти осязаемым. Как будто кто‑то стоял за его спиной, но стоило обернуться — никого. Он потянулся к телефону, чтобы включить фонарик, но пальцы дрожали. Экран засветился, и луч света вырвал из тьмы клочок пространства: ржавые бочки, разбросанный картон, темные пятна на стене. Ничего живого. Но стоило ему отвести взгляд, как краем глаза он снова уловил движение. На этот раз — отчетливее. Тень скользнула вдоль стены, слишком быстро, чтобы быть человеком. Слишком плавно, чтобы быть животным. Арсений почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он хотел бежать, но ноги будто приросли к земле. — Хватит… — прошептал он, сжимая телефон так, что экран чуть не треснул. — Хватит играть со мной. Тишина. Только кап… кап… кап… И где‑то вдали — едва уловимый смешок. Или это просто ветер? Потоптавшись на месте еще пару секунд, Арсений развернулся на пятках и быстро зашагал в обратном направлении. Через пару метров можно будет вывернуть на оживленную улицу и поискать кофейню или закусочную в другом направлении. Может стоит позвонить? Но кому? Шастун не успеет приехать так быстро, если его действительно кто-то преследует. Да и причем здесь он? Арсений нервно оглядывал обстановку. До спасительного света и шума оставалось буквально немного. Он вытащил телефон и быстро набрал последний входящий. Гудки отдавались гулом в ушах, смешиваясь с биением собственного сердца. — Да, синеглазка. Соскучился или решил позвонить и опять напомнить, что я тебе не интересен? — донесся спасительный голос из трубки. — Предупреждаю, я не в настроении. Арсений быстро обернулся, ускоряя шаг. —Блять, Шастун, мне похуй на твое настроение. Мне нужна помощь. Мне кажется, за мной кто-то идет. И я кажется заблудился в вашем блядском городе. —Тише, где ты находишься? Я заберу тебя. Рядом есть что-то? —Блять, я в каком-то ебучем переулке, здесь темно и кто-то точно следовал за мной последние 10 минут. Мне так кажется. Антон зашуршал в динамик. И напряженно выдохнул: — Не отключай звонок, я скоро буду. Постарайся добраться до более оживленного места. — Блять, спасибо, гений. Я и так это делаю! – прикрикнул Попов, заворачивая направо. — Пожалуйста, побыст… Договорить парень не успел. Из темного проулка, словно из самой тьмы, вырвалась грубая мужская рука — цепкая, сильная, с обкусанными ногтями и выцветшей татуировкой на запястье. Хватка была железной: пальцы вцепились в воротник кардигана, рванули так резко, что пуговицы с треском полетели в грязь. Арсений вскрикнул от боли, инстинктивно вскинув руки, но удержать телефон уже не смог. Аппарат с пронзительным хрустом ударился о мокрый асфальт, подпрыгнул и закатился в глубокую лужу. Экран ещё миг мерцал, отражая тусклый свет, а потом погас. — Ты что творишь?! — выдохнул Арсений, пытаясь вырваться, но хватка лишь усилилась. В следующий миг его резко развернули, впечатав спиной в шершавую стену. Воздух вышибло из легких — кто‑то с размаху ударил под ребра. Боль вспыхнула огненной волной, отдаваясь в каждом нерве. Ещё удар — в солнечное сплетение. Арс согнулся, хватая ртом воздух, но его грубо вздернули вверх, не давая упасть. — Слушай сюда, — голос был низким, хриплым, пропитанным угрозой. — Ты же дружок Антона Шастуна? Забудь, что его знаешь. Понял? Попов попытался что‑то сказать, но вместо слов вырвался лишь сдавленный стон. Удар в челюсть — голова мотнулась в сторону, во рту появился солоноватый привкус крови. Кто‑то схватил его за волосы, запрокинул голову, и в следующее мгновение Арс почувствовал холодное прикосновение металла к шее. Нож. Острие слегка надавило на кожу, оставляя тонкий, жгучий след. Арсений замер, боясь даже дышать. — Я не шучу, — прошептал мужчина, приблизив лицо так, что Арсений ощутил запах табака и пота. — Шастун — это беда. А ты, если будешь с ним водиться, станешь следующей. Мужчина провел ножом чуть выше, едва рассекая кожу — по шее прокатилась капля крови. Парень зажмурился, чувствуя, как страх сковывает все тело. — Но если ты умный… — мужчина вдруг ослабил хватку, но нож не убрал. — Если ты все поймешь… то останешься цел. И даже, может, получишь кое‑что взамен. Арсений молчал. Он не мог ни ответить, ни пошевелиться — только сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулом в ушах. — Запомни: Шастун — не твой друг. Он — проблема. И если ты не хочешь стать ее частью… держись от него подальше.