Очки на бензобаке

Если бы Арсения спросили, попадал ли он когда-нибудь в стремные передряги, то он бы уверенно ответил нет. Попадал ли он в пиздецовые ситуации угрожающие его жизни? Теперь да. Горло саднило. Царапина получилась внушительная. Арс чувствовал, как кожу печет, а тонкие струйки крови стекают вниз, расплываясь алыми пятнами на дорогой футболке. Холод лезвия контрастировал с горячей болью, опасно царапаясь, но уже не вжимаясь в шею. Ужас цепкими лапами охватывал его полностью, не давая возможности вздохнуть или пошевелится. Паника завязывалась на затылке, мерзкими мурашками скатывалась по лопаткам, пояснице и ударяла в подкашивающиеся коленки. — Отпусти немедленно. — просипел Попов, выдавливая из себя буквы. — Ты знаешь, кто мой отец и что с тобой будет? Голос дрожал. И нападавший ответил ему усмешкой. Последовал еще один удар под дых, вынуждающий парня согнуться снова, в попытке поймать ртом воздух. Сильные руки вздернули и вернули в прежнее положение. —Ты беспросветный идиот, пацан, если думаешь, что кто-то способен защитить тебя в этой ситуации. — гадко протянул мужчина. — Ни Шастун, ни твой папаша. Сейчас я диктую тебе, что делать. И стоило бы прислушаться к советам уважаемых людей. Арсений сплюнул кровь ему на ботинки. —Пошел ты, урод. —Ты меня услышал? — переспросил мужчина, проигнорировав оскорбление и сжимая парня крепче. — Наши люди слишком много о тебе знают. Это не просьба. Держись от Шастуна подальше, иначе минимум, что тебя ждет – почетное место в его кукольной коллекции. А максимум… —Максимум что? Ваши угрозы? Если бы кто-то хотел моей смерти, я был бы мертв! — вскрикнул Арс, вздернув подбородок. Мужчина усмехнулся, бегая взглядом по его разбитому лицу. —Был бы. Если такой умный, то ты сам понимаешь, что рядом с ним тебе не место. —Почему? Чем таким занимается Шастун, что нажил себе такое количество врагов? Причем здесь я? — нижняя губа задрожала и Попов опустил взгляд. — Какое дело до того, что он крутится возле меня? Обычное быдло из подворотни… Арсений правда старался звучат уверенно и безразлично. Сейчас нужнее всего было защитить себя. Какая разница, кто угрожает Антону, тот сам может за себя постоять. В долгу не останется. Но в жизни Попова этим разборкам места нет. —Может тебя просто прирезать здесь и все? Из‑за поворота послышался спасительный рёв мотора — хриплый, надсадный, но такой знакомый. Арсений, дрожащий, вскинул голову. Он готов был поклясться: этот звук он узнал бы из тысячи. Марка, цвет, даже характер хозяина — все слилось в едином, почти музыкальном аккорде. Антон влетел в закоулок, как вихрь: байк взвизгнул тормозами, колеса прочертили по мокрому асфальту чёрные полосы. Секунда — и он уже на ногах, шлем летит в сторону, а глаза, холодные и острые, как лезвия, впиваются сначала в Попова. То, что парень был порядком избит, футболка залита кровью, на лице две ссадины, под скулой синяк – первым делом бросилось Шасту в глаза. Взгляд метнулся в сторону нападавшего. Эмоции на его лице сменялись вихрем. Глаза налились злобой, верхняя губа призывно дернулась, выдавая кривой оскал. — Ты… — голос Антона прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём было столько ярости, что даже воздух, казалось, сгустился. — Ты тронул его? Нападавший, только что державший Арсения, резко обернулся. В его глазах мелькнуло что‑то вроде удивления, но тут же сменилось настороженностью и страхом. Он не успел ничего сказать — Антон рванулся вперед. Первый удар — в челюсть. Резкий, точный, без замаха. Голова мужчины мотнулась в сторону, он пошатнулся, но устоял. Антон не дал ему времени на реакцию: второй удар — коленом в живот, третий — жесткий хук в висок. Нападавший рухнул на асфальт, но Антон не остановился. Повсюду хлынула кровь, заливая руки и одежду Шастуна. Он навис над ним, схватил за грудки, приподнял и впечатал спиной в стену. — Ты совсем ахуел? — шипел Антон, насмехаясь и сжимая пальцы на его горле. — Ты знаешь, кто это? Ты знаешь, до кого ты посмел дотронуться? Конечно, ты знаешь. Вопрос в том, кто тебя послал это сделать, ублюдок! Мужчина хрипел, пытался вырваться, но хватка Антона была железной. Ярость затопила каждую клеточку тела, в висках стучало: “Что если бы я не успел? Что он сделал бы?” Его кулак снова взлетел — удар в нос, хруст, брызги крови. Еще один — в скулу. Голова нападавшего мотнулась, он захрипел, но Антон лишь усилил давление. — Если я ещё раз увижу рядом с ним… — голос Антона стал тише, но от этого еще страшнее. — Если ты или кто‑то из твоих дружков хоть пальцем его тронет… я найду твоего хозяина. Я приду в ваш блядушник и пущу пулю в лоб каждому, кого встречу на своем пути. И поверь, я приду не один. Понял? Он встряхнул мужчину, тот издал сдавленный стон. Антон отпустил его, но не отошел. Наклонился ближе, почти касаясь губами его уха: — Это не угроза. Это обещание. Резкий пинок в бок — и нападавший скорчился на асфальте, хватая ртом воздух. —Кто тебя сюда отправил, осел? — Шастун плевался яростью, требовательно постукивая ногой по асфальту. — Ты оглох?! Нападавший молчал, будто даже не дыша. Тело на земле поколачивала мелкая дрожь. Антон вынул пистолет из кобуры, нетерпеливо вскрикивая: —Отвечай, когда с тобой разговаривают, подстилка. Иначе, богом клянусь, я прострелю тебе башку через секунду! —Я… Я не знаю п-прямого з-заказчика… — отчаянно хрипел мужчина, сжимаясь в комок. — Со м…мной связался Ганс. Ему п-прислали ано…анонимно. Шаст выдохнул. Нужно будет найти канарейку, через которую он работает. Но сейчас важно другое. Парень сплюнул под ноги и убрал ствол обратно. Всплеск эмоций и адреналина начал отпускать. Пульсация в костяшках стала ощутимее, а пальцы задрожали. Но он развернулся, бросил на нападавшего последний ледяной взгляд и шагнул к Арсению. А Арсений… он стоял, прижимаясь к стене, и не мог пошевелиться. Последняя нервная клетка металась из стороны в сторону и трубила “Сос, блять, Арс. Сос”. Его опять парализовало и он тупо таращился на то, как его обидчика избивают почти до смерти. Замер он не от боли — от шока. Он был готов увидеть Шастуна злым, раздраженным, но никогда — таким. Таким беспощадным. Таким… страшным. Слабость накрывала с каждой секундой, ноги грозились вот-вот сложится пополам и скинуть бренное тело на грязный асфальт. — Ты… ты чуть не убил его, — прошептал он, когда Антон приблизился. Антон замер. Его лицо на секунду смягчилось, но лишь на секунду. Арсений выглядел подавленным, униженным. Выглядел слабым и беззащитным. Чертовски хотелось увезти его домой или в штаб. Обработать раны, налить хорошего виски и укутать в плед. Дать принять душ, а потом спрятать от мира хотя бы на ночь. Позволить поспать, пережить кошмары грядущей ночи. А они непременно будут. Попов стоял бледнее смерти, глаза подернутые влагой беспорядочно блуждали, задерживаясь то на мужчине, то на самом Антоне. И сердце у Антона сжималось от этой картины. От страха, за этого заносчивого идиота, что шастает по ночам где попало, что не слышит предупреждений. Считает себя самым умным, смелым и всемогущим. И не понятно, от чего холодок по спине пробегал сильнее: от того, что Арсения избили, от того что он испугался нападавшего… Или от того, что Шаст понимал – больше всего, Арсений испугался его, Антона. Попов пошатываясь отделился от стены. Ноги не слушались. Ему нужно было домой, срочно. Написать заявление, снять побои… Но тогда придется рассказать и об Антоне. А ему за тяжкие телесные “молодец” не скажут. Да и куда этому гопнику в полицию. Хотелось убежать, спрятаться и плакать. Попова трясло, тошнило, мутило, лихорадило. И как описать свое моральное состояние он не знал. Отделался парой ссадин, синяков, двумя царапинами. Но он чувствовал, как его жизнь словно разделилась на до и после. Эта встреча что-то сломала. В реальность вернул Шаст, бережно притянувший парня к себе. Рука легла на щеку, большим пальцем поглаживая синяк под левой скулой. Другой рукой он обнимал, ласково проводя по спине и лопаткам. Антон слушал хриплое, судорожное дыхание Арса и его глаза наполнялись болью. — Он заслужил. — Голос Шаста снова стал твердым. — И если бы я опоздал… Он не договорил. Вместо этого быстро отстранился, снял куртку, накинул на плечи Арсения, осторожно коснулся его разбитой губы. Арсений лишь зашипел и затравленно дернулся. —Не трогай меня… Пожалуйста. — Поехали отсюда, синеглазка. — горько проговорил Антон и потянул его к сузуки, развалившемуся на грязном асфальте. Арсений кивнул, но взгляд его всё ещё был прикован к фигуре. Он понимал: Антон защитил его. Но в этот момент он впервые осознал — за спиной Шаста скрывается не просто харизма и смелость. Там — тьма. И она готова вырваться в любой момент. Спустя 10 минут, они плавно неслись по ночной Москве. Людей на улицах будто бы не осталось и только ночное небо было им свидетелем. Арсений сидел на байке позади Антона, вцепившись в его куртку, и чувствовал, как внутри все еще дрожит — не от вечернего холода, а от остаточного шока. Ветер хлестал по лицу, смешиваясь с соленым привкусом крови на разбитой губе и слезами. Лицо болело, кожу щипало от соленой влаги, по ребрам наверняка растекалось синее марево, но это было неважно. Важно было только то, что он жив. И что Шастун оказался рядом. —“Держись от Шастуна подальше” — слова эхом отдавались в голове. Ещё час назад они казались разумными. Ещё час назад Арсений и сам думал: “Зачем мне эта грязь? Эти разборки с обществом долбоебов, играющих в бригаду? Я из другого мира”. Он боялся Антона — не самого парня, а той силы, что жила внутри него. Той легкости, с которой он превращался из веселого, ироничного парня в человека, способного сломать другому хребет без тени сомнения. Боялся его холодной ярости, о которой он и сам рассказывал. Он признался Попову, что не всегда знал, как контролировать свой гнев. Без тени сомнения выложил детали своей горькой истории. Но услышать было не так страшно, как увидеть. И сегодня Арс увидел, на что Антон способен, когда выходит из себя, выпускает агрессию и гнев наружу. Попов прижался ближе к широкой спине, чувствуя, как под кожей куртки плавно перекатываются мышцы. Байк несся по ночным улицам, фонари сливались в огненные полосы, а в голове Арсения крутился один и тот же вопрос: “Почему он пришёл? Почему именно сейчас? Как меня нашел?”. Потому что Антон знал. Видимо знал, где искать. Выявил способ его найти в кратчайшие сроки. И это пугало ещё больше — не своей мистической точностью, а тем, насколько глубоко Антон, оказывается, следил за его жизнью. —“Ты чуть не убил его”, — прошептал он тогда, и в его голосе был не упрек, а страх. Но теперь, когда адреналин отступал, Арсений понимал: если бы Антон не появился, все могло закончиться куда хуже. Тот человек с ножом… он не шутил. Он хотел причинить боль. А Антон — спас. Он пришел, защитил, увез. Он опять спас его задницу, вытащил из проблем, наказал обидчика. Вступился резко и сразу, не задумываясь ни на секунду. Один звонок, пара гудков и Шаст приехал, рискнул. Даже не сомневаясь, что это реальная опасность, а не страхи мальчика, блуждающего по улицам в темноте и в одиночку. И да, он просил Арсения не шляться по ночам. Байк свернул на мост, и перед ними еще шире раскинулся город: огни, отражающиеся в воде, силуэты зданий, гул далеких машин. Арсений закрыл глаза, вдыхая запах бензина, кожи и чего‑то неуловимо Антоновского. Он больше не сторонился. Не Антона. Боялся за него. Потому что теперь в голове засело назойливое понимание: если кто‑то снова тронет Арсения, Антон не остановится. И эта мысль одновременно грела и леденила душу. —“Я в долгу перед ним”, — подумал Попов. Но долг был не материальный, не формальный. Это был долг доверия. Потому что после сегодняшнего он уже не мог сказать: «Я не хочу быть частью его мира». Он уже был частью. Шаст резко сбросил скорость, сворачивая в тихий переулок. Остановился, снял шлем и обернулся. Арс растерянно огляделся, не понимая, где они находятся и как сюда приехали. В свете уличного фонаря лицо Антона казалось резче, чем обычно, — скулы, тень от бровей, напряженный взгляд. — Ты как? — спросил он коротко, глуша мотор. Арсений хотел съязвить, чтобы скрыть смущение, но вместо этого просто кивнул: — Нормально. Антон усмехнулся, но глаза остались серьезными. — Больше не ходи один по таким местам. Это не было просьбой. Приказом. —Куда ты меня привез, героист? — нервно скривился Попов, оглядываясь . Антон пересел к нему лицом, упираясь ногами по обе стороны байка, чтобы удержать равновесие и их двоих. —Это мой двор, принцесса. Я здесь вырос. Дворик буквой П, четыре старых панельки, ржавые качели, лавочки и клумбы. Где-то торчали еще не увядшие цветы, деревья шелестели остатком грязно-желтой листвы. В некоторых окнах горел свет, пахло выпечкой с открытого балкона. Серая облетевшая мозаика оголяла бетонные стены, чернели грязные подъездные двери. Стены трехэтажек украшены размытыми граффити, матерными надписями и пожелтевшими объявлениями. Казалось, будто эта картина из другого века: построили точно в двадцатом. Двор дышал атмосферой прошлого, словно пережил пятилетку, развал союза, хулиганистых жильцов и алкашей. Где-то укрывал рэкетиров и скрывал чье-то горе, где-то жили заводчане в квартире с облезлыми стенами. Накатывало необъяснимое чувство: то ли печаль, то ли вдохновение. И ведь здесь свою жизнь провел Антон. Недалеко покоились покосившиеся гаражи. В одном из них призывно горел свет и играла музыка. Видимо так здесь развлекаются? –Ты вырос здесь? — неуверенно протянул Арсений, исподлобья поглядывая на улыбающегося Антона. Казалось, от прежней злости не осталось и следа, Шаст расслабленно откинулся назад, упираясь руками в сидушку байка за спиной. —Да, здесь. Я же только что сказал. Неужели так сложно поверить в это? Арсений придвинулся ближе, робко укладывая голову на широкую грудь Антона. Он просто устал и ему просто нужно чуть передохнуть. Ничего более. —Нет, просто… Это так сильно отличается от того, что происходит на главных улицах города. И в каком доме ты живешь? —Второй слева, первый подъезд, третий этаж — Шастун махнул рукой, указывая на здание. — Вон мои окна, свет горит. Арсений уставился на светящиеся квадратики окон, которые показал Антон. Одно из них было приоткрыто и слышалась негромкая ругань. —А кто… Точнее… Ну… — Арс замялся, не решаясь спросить. Парень медленно вывел руку из-за спины и погладил Попова по волосам, чуть прижимая к себе. — Мать, отчим. Дома всегда так, если ты об этом. С тех пор, как этот урод поселился у нас - жизни нет никому. Арсений приподнял голову, вглядываясь в лицо парня. —А почему ты не разберешься с этим? Антон криво ухмыльнулся. —Я бы с удовольствием, но не хочется руки марать. Да и мать сама это терпит. Я пытался несколько раз в прямом смысле “вбить” ему в голову, что если он будет распускать руки и превращать квартиру в притон… — голос стал тише и тверже, Антон рвано выдохнул. — Но это не помогло. И как ты уже знаешь, у меня проблемы с самоконтролем в этом плане. Боюсь, после всего, что успело произойти, я могу не остановится. Арсений замер, обдумывая услышанное. —Неужели совсем ничего нельзя поделать? Сдать его в полицию, переехать? Особенно, если ты такой крутой, каким себя позиционируешь, то с этим не должно быть проблем. Арсений недоумевал. Не бывает безвыходных ситуаций, особенно для такого как Шастун. Он же нашел его, столько раз спас, рассказывал о своем положении. И он не может помочь матери? —Не все так просто, синеглазка. Это может в твоем окружении проблемы решаются просто и быстро, если отстегнуть кому надо и где надо. Но в моей семье иначе. — начал раздражаться Антон. Арс подскочил с байка и отошел, словно обжегся. —Причем здесь мое общество? Если ты думаешь, что в моей семье все покупается - то это не так. У меня тоже не все гладко, но покой и тишину в доме получают не финансовым путем. Шастун поднялся следом, откидывая байк на подножку. Попов пугливый и колючий как ежик, с ним каждое слово взвешивать приходится, не дай бог сбежит. Он подошел ближе и потрепал Арса по голове, наводя хаос в мягких темных волосах. —Спрячь колючки, кактус. Я не об этом. — мягко произнес Антон, притягивая Попова ближе. — Моя мать сама другой жизни не хочет. Ты думаешь я не хочу ей помочь? Может не знает, как по-другому, может боится. Я который год бьюсь об ее отказы. Предлагал снять квартиру, перевезти в другой город, другой район. Купить домик под Москвой… Шаст уткнулся лбом в макушку Арсения, замолчал и невольно потянул носом. От его волос шел удивительно гармоничный запах — не кричащий, но заметный. Пахло… дорого. Цитрусовая свежесть с тёплым подтоном сандала и едва уловимой ноткой белого мускуса. Словно после душа он выливает на влажные волосы пол литра элитного лосьона, а потом небрежно наносит что-то с древесным аккордом. — Чего нюхаешь? — хмыкнул Попов. — Да так… — Антон усмехнулся. — Вкусно пахнешь. Попов лишь фыркнул, но в глазах мелькнула довольная искра. Конечно, он знал, что пахнет хорошо — как и все в его жизни, до мелочей продуманное и безупречно стильное. Но услышать это от Шастуна было приятно. Даже немного волнующе. И Арсений тоже вдохнул. Медленно, перемещаясь носом от впадинки между ключиц к основанию шеи, слегка зарываясь носом под воротник кожаной куртки. Антон пах все также притягательно, как и раньше. Его запах успокаивал, но тело все еще потряхивало. —Эй, принцесса, потише там! – наигранно воскликнул Шастун, натягивая возмущенное выражение лица. Но отходить не стал. Его руки с лопаток переместились на поясницу и прижали Попова крепче. — Иначе я буду думать, что это намек. Арсений двинулся дальше, проводя кончиком носа по сонной артерии и перемещаясь выше, ближе к линии челюсти. —Намек на что? —На то, что я тебе не так уж и противен. — Шастун облизнул нижнюю губу. — Или противен, но на так сильно, как ты это показываешь. — Тебе кажется… — прошептал Попов, приближаясь к местечку за ухом.— Что-то не так? У тебя вроде тахикардия развивается. И пульс у Шаста действительно зашкаливал. Попов не отстранялся как обычно, не боялся и не гнал от себя. Вот он стоит, податливый и сговорчивый. Дышит ему в шею, трется носом. А пару минут назад отскакивал, как ошпаренный. Что за закидоны у этих богатеньких? Слишком жарко становилось, от его невинных шалостей. —Пойдем-ка, прогуляемся, ваше высочество. — буркнул Антон, слегка отстраняясь. — Или я отведу тебя в свой гараж и… Арсений недовольно поморщился, ощутив как теряет тепло, полученное от тела напротив. Снова стало неуютно. —И что тогда? Что ты сделаешь? — недовольно пробурчал он, отступая на шаг назад. —И тогда буду читать тебе лекции о том, как правильно нужно мыть байки, какие в них “железки” — улыбнулся Шастун — А потом проведу технику безопасности и расскажу пару историй о глупых мажориках, которые шляются по ночам где попало. Арсений протестующе замычал и криво улыбнулся. Слушать эту муть не было никакого желания. И пошагал вперед, кинув через плечо: —Лучше расскажи что-нибудь об этом месте. Сентябрьский вечер давно опустился на старый двор, словно полупрозрачная шаль, сотканная из сумерек и свежести. После дождя воздух пропитался особым ароматом — смесью мокрой листвы, остывающего асфальта. Антон нагнал Попова спустя минуту и накрыл его болтающуюся ледяную ладонь своей. Руки и Шаста были теплые, чуть мозолистые и крепкие. Куда уж ему, Арсу до него. Свои он каждый вечер бережно мазал кремом, ругаясь на осень и появляющиеся шелушения из-за холода. —Ты же не против, синеглазка? — промурлыкал Антон, заглядывая ему в глаза. — А то мало ли, оступишься. Я поймаю. —Нет, не против. Все равно руки замерзли… — смущенно буркнул Арс, опуская голову. Ну правда же, замерзли руки. — Так уж и быть, не забудь пометить день в календарике. Антон гаденько улыбнулся. —О, ты не представляешь, что я буду делать этими руками, когда отправлю тебя домой. Арсений покраснел и закашлялся: —Ты совсем идиот?! —Да ладно тебе, высочество. Я же пошутил! — хохотал Шастун, утягивая его вглубь двора. Фонари бросали на асфальт дрожащие пятна света, а лужи отражали их, словно крошечные озёра с жидким золотом. Антон, в своей неизменной потертой кожанке, казался частью этого полутемного пространства — фигурой, выросшей из теней прошлого. — Знаешь, — начал он, достав пачку сигарет. — этот двор для меня как книга. Каждая страница — своя история. Вот, например… Он подкурил и указал на старую скамейку под раскидистым клёном, чьи листья уже начали робко золотиться. — Здесь я когда‑то ждал Иру. Девчонка из соседнего дома. Я тогда ещё не понимал, что такое «серьезные отношения», просто развлекался. А она влюбилась кажется. Однажды притащил бутылку коньяка — думал, произведу впечатление, романтика и все дела. Притащил сюда, зажег свечи даже. Планировал переместиться в гараж потом, сам понимаешь… —О боже. — Попов закатил глаза. — Если ты планируешь рассказывать, как трахался с ней, то будь добр, избавь меня от этого. Шастун крепче сжал его руку и переместил сплетенные ладони в карман своей куртки. —Не ревнуй, мажорик. Тут в другом дело, слушай дальше. Вышла она из подъезда и офигела. Глаза загорелись, рот раскрыла и молчит. А я стою как дурак и понять пытаюсь: пошел я нахуй или восторг ее в рыбку Дори превратил. Арсений коротко хихикнул. —Не смейся раньше времени. — мягко пожурил его Шаст и продолжил. — Кинулась она мне на шею короче, чуть не задушила. Расцеловала даже в щеки, говорит “Ты такой романтик, Антошенька”. На моменте цитаты, Антон начинает кривляться и делает такой писклявый и фальшивый голосок, что Попов снова не может удержаться от смеха. —Ну и я стою, баран пятнадцатилетний, краснею. И как будто мне уже и спать с ней перехотелось. То ли засмущался так, то ли она дурой показалась. — криво улыбнулся Шастун. — Пошли присядем, там качели есть нормальные. И не дожидаясь ответа, потянул парня за собой в мокрые кусты. —Эй, тут сыро, я не хочу болеть потом! — возмущался Арс, отряхиваясь по пути от водного потока, нахлынувшего на них с веток и оставшихся желтых листьев. — Куда ты меня тащишь? Но Антон ничего не отвечает, ловко вытаскивая их обоих из кустов и плюхаясь прямо на влажную лавочку. Попов тормозит, осматриваясь. Маленький квадратик пустого пространства, в кругу нескольких кленов и кустов. Деревья сомкнули ветви над головой, образовав естественный шатёр: он задерживал капли, ещё дрожавшие после дождя, и гасил порывы ветра. Здесь царило почти мистическое затишье — ни шороха, ни сквозняка. Земля под ногами была податливой, но не раскисшей — здесь, под защитой деревьев, вода не застаивалась. Кое‑где проглядывали сухие островки, покрытые мягким ковром из опавшей листвы и мелких веточек. Они хранили тепло дня, ещё не растраченное в сентябрьской прохладе. Лавочка, на которую плюхнулся Антон, выглядела заброшенной, но прочной. Её деревянные планки потемнели от времени и дождей, однако держались крепко, лишь чуть поскрипывали под весом. Поверхность была влажной, но не скользкой — капли оседали на ней, не успевая образовать лужицы. —Ты же сказал качели? — прищурился Арс. — Таскаешь меня по закоулкам? —Нет, принцесса. Здесь ветра нет и можно посидеть. Более менее сухо и спокойно. — вздохнул Шастун. — Хватит делать из меня маньяка. —Я не буду сидеть на этой мокрой лавке, того гляди еще треснет под нашим общим весом. — буркнул Арс. — А насчет маньяка я… Арсений опять не успевает договорить. Антон резко тянет его на себя и сажает на колени. —И не надо сидеть на лавке. Так теплее. И смотрит на него хитро, радуясь проделанной шалости. Попов ерзает, устраиваясь поудобнее. Так и правда теплее. —Не обольщайся, использую тебя вместо лавочки, дикарь. —В следующий раз предложу посидеть на лице, синеглазка. Надеюсь, будешь таким же сговорчивым. — нахально тянет Антон, укладывая руки поперек его бедер. Арс было попытался подскочить, выказывая возмущение и недовольство, но сильные руки сразу усадили его обратно. А зеленые глаза грозно уставились, предупреждая: “Даже не думай!”. —Ладно. Будь по твоему. Считай, что сегодня лучший день в твоей жизни, Шаст. — смирился брюнет. — Давай рассказывай уже, что там дальше то было. Антон расслабленно откинулся на спинку лавочки, чуть укладывая парня на себя и приобнимая. Хотя Попов и сидел поперек, мысль о его мягких ягодицах, прижимающихся к бедрам (только бы он потом не жаловался, что у Антона ноги костлявые), слегка будоражила фантазию. —Грейся давай, нахохлился как воробушек. — ухмыльнулся Шаст. — Лучший день в моей жизни будет, когда я смогу сделать так. Рука увешанная кольцами поползла от колена Арсения выше по бедру. Брюнет наблюдал затаив дыхание. Длинные пальцы погладили под коленкой, вспорхнули выше, сжали внутреннюю сторону бедра. Стало жарко. Хотелось позволить это, хотя бы на несколько мгновений. Внизу живота приятно потянуло. Рука Антона еще раз прошлась снизу вверх, поглаживая и сжимая. Кольца холодным металлом обжигали сквозь тонкую ткань штанины. Шаст довольно наблюдал за эмоциями сидящего на нем Арсения. Его щеки порозовели. Парень прикусил губу и старался дышать ровнее, не отрывая глаз от махинаций с его ногой. И Антон желал зайти дальше, позволить себе быть грубее: надавить на тазобедренную косточку, пробежаться по линии ремня и забраться холодными пальцами под футболку. Медленно пройтись по его ребрам, словно пересчитывая, и спуститься к пояснице. В штанах от этих мыслей становилось тесно. Поджав губы, Антон наклонился к лицу Попова, забираясь пальцами выше. Но парень не смотрел на него, словно был зачарован ситуацией: рвано выдохнул, прикрыв рот. Время замедлилось. Вот он, здесь, Тоха! Возьми уже, чего ты телишься, как семиклассник? Но едва Шаст коснулся линии под ягодицей, Арс встрепенулся, метнул яростный взгляд и отпихнул его руку. “Да ну ебаный в рот… Опять облажался, Антоха” — думал про себя Шастун, стараясь удержать недотрогу на коленях. И зачем так упрямиться? Видно же, что ему нравится это. Или нравится строить из себя королевну, строитель хренов. —Держи свои лапы при себе. Иначе счастье закончится прямо сейчас. — глухо рыкнул Арс, но подниматься не стал. Холодно будет стоять. —Ладно, ладно. Уговорил, не буду. — хохотнул парень и поднял руки вверх в капитуляции. — Слушай дальше. Чуть не прыгает от счастья эта Ира, короче. Ну, я решил еще масла в огонь подлить: не сегодня, так завтра получу же, что хотел. По сторонам огляделся, вижу клумба с георгинами красными, тетя Люда поливает постоянно и следит, чтоб никто ее святыню не пообрывал. Следит день и ночь! Антон эмоционально всплескивает рукой, словно недоумевая: “Кому сдались эти георгины сраные?” —Сорвал я три штуки, вручил ей гордо. Она еще больше растаяла, прижалась. Говорит “Антошенька, ты такой смелый. Я бы за тебя и замуж вышла. И в огонь и в воду…”. — снова пародирует девушку Шастун, довольный смешками Арса. — А в этот момент, пацаны мои из-за угла выходят и за этой картиной наблюдают. Давай орать, улюлюкать, придурки. Я аж растерялся, Ирку отпихнул от себя и смотрю, куда бежать то. Оправдаться - не оправдаешься, вот оно как на ладони: коньяк, свечи и георгины эти, черт бы их побрал! Шаст ерзает, притворно насупившись и кидает на Попова недовольный взгляд. Тот заливается смехом, согнувшись пополам. Интересно, над историей смеется или над дуростью Антона? —Что ты взъелся то так на цветы то? Они в этой истории самый адекватный элемент. — хрипит он, наконец просмеявшись. —Да потому что, пока эти придурки на всю улицу горланили, тетя Люда из окошка вылезла посмотреть, кто под ее подъездом балаган разводит. — ворчит Шастун, бегая глазами по мокрым кленам вокруг. — А там я, Ирка и георгины эти ебучие… Ору было на весь район. Мать потом припахала клумбы ее полоть и я все лето сорняки выкашивал. —Ну хоть дала? — насмехался Арс, не отрывая взгляда от Антона и его родинке на кончике носа. —В том-то и дело, мажорик, что остался я наказанный, нецелованный и девственник в придачу! Оба засмеялись, тыкая друг другу под ребра и цепляясь, чтобы не свалится с лавочки. Арсений замолчал первым, снова оглядывая парня, на чьих коленях восседал. Светлые кудри спутались и посыпались на лоб, кончики ушей покраснели. Он смотрел в сторону, словно о чем-то размышлял, но на лице мелькала легкая улыбка. В этом осеннем вечере, под шепот капель, Антон вдруг стал другим — не тем властным, чуть надменным и нахальным бандосом, который не видит границ, а человеком, от которого исходит редкая для него мягкость. В его взгляде не было привычной наглости, в голосе — жесткой хрипотцы, в жестах — нарочитой резкости. Он просто сидел на влажной лавке, курил, слушал — и от этой простоты Арсений почувствовал, как внутри разливается непривычная теплота. С таким Антоном не нужно было подбирать слова, не нужно было держать дистанцию, не нужно было защищаться. Можно было просто быть. И это «быть» оказалось настолько естественным, что слова сами находили выход — льются неторопливым, почти бесконтрольным потоком, как вода по оттаявшему руслу. Арсений вдруг заговорил о мелочах, которые обычно прятал за улыбкой и светской небрежностью: о том, как в детстве, ещё до всей этой роскоши, он часами сидел на чердаке бабушкиного дома, листая старые книги и мечтая о путешествиях, которых, казалось, ему никогда не суждено совершить. А Антон поглаживал его по плечу, устроив голову на его макушке, посмеивался. Комментировал, что с его то деньгами и возможностями, Попов может лететь куда захочет и с кем захочет. Даже выдал неожиданно: —Хочешь, я тебя отвезу куда-нибудь? Арс улыбался и качал головой: —Я уже много где побывал, вряд ли можешь удивить чем-нибудь. Да и родители не отпустят, отец строг в плане ночевок вне дома. —Тогда поехали со мной на дачу, к бабушке? Они давно в городе живут, по выходным иногда катаются. Шашлыки давно ел, высочество? Попов удивленно вскинул брови. —Дача? Шашлыки? Ты погоду видел? —Не бойся, синеглазка, там еще и баня есть. Так что не простудишься. А я дела к концу месяца разгребу и обязательно тебя свожу. —Посмотрим… — вздохнул Арс, невесело размышляя о том, как придется упрашивать Галю, чтобы та отпустила и прикрыла. А какие причины ей придумать, чтобы поверила? Одному богу известно.       Попов, чтобы перевести тему принялся вещать ему о первом заработке — не миллионы, не сделки, а скромные деньги за репетиторство по математике в 7 классе, на которые он сам (без папы) купил себе первые настоящие часы, бережно хранил их годами, пока они не сломались от времени. Он не рассказывал этого никому — ни деловым партнерам, ни светским знакомым, ни даже тем, кого считал близкими (ну, если только Гале). Но здесь, в этом укромном уголке, где дождь смыл все маски, а тишина сняла необходимость притворяться, эти воспоминания сами всплывали на поверхность, словно давно спрятанные сокровища, ждавшие момента, чтобы их наконец достали на свет. Антон слушал и слушал. Слушал и слушал — не перебивал, не иронизировал, не пытался перевести разговор в другое русло. Он просто был рядом, и этого хватало. В его молчании Арсений чувствовал не равнодушие, а редкое, почти драгоценное внимание — то самое, от которого внутри становится спокойно, будто кто‑то невидимый накрывает тебя теплым пледом и говорит: «Ты в безопасности». И от этого осознания Арсений вдруг понял, что давно не испытывал такого простого, почти детского ощущения — быть услышанным. Не оцененным, не проанализированным, не использованным, а именно услышанным — так, как слушают значимого, важного сердцу человека, с которым можно молчать, можно смеяться, можно вспоминать что‑то смешное или грустное, и это будет важно не потому, что это «полезно», а потому, что это настоящее. И сейчас Арс не думал о статусах, о деньгах, о делах, об учебе и о планах на будущее. Не сравнивал себя ни с кем, даже с идеалами отца. Не занимался самокопанием и критикой своей персоны. Он просто говорил — и чувствовал, как с каждым словом становится легче, будто сбрасывает с плеч невидимый груз, который носил так долго, что уже и не замечал его тяжести. Они сидели на лавочке уже давно — так давно, что ночь успела окончательно вступить в свои права. Первые робкие звезды, едва проступающие на сумеречном небосклоне, теперь горели ярко, рассыпаясь по черному полотну бесконечным сверкающим узором. Время словно замедлило ход, оставив их вдвоём посреди этого безмолвного великолепия. Небо над ними было глубоким, почти бархатным — таким темным, что казалось, будто можно утонуть в его бездонной глубине. Но именно эта тьма делала звёзды особенно яркими: они не просто светились — они пылали, каждая по‑своему, будто крошечные маяки в бескрайнем космосе. Где‑то высоко, чуть левее зенита, переливалась Вега — одна из самых ярких, с холодным голубоватым сиянием. Рядом с ней, чуть ниже, тянулась цепочка звёзд Лиры, складываясь в узнаваемый четырёхугольник. А дальше, раскинув «руки» в стороны, величественно восходил на небосводе Геркулес — его тусклые, но отчетливые звезды создавали причудливый силуэт древнего героя. Ближе к горизонту, там, где город ещё бросал вверх отблески света, небо было чуть светлее, и звёзды казались мельче, будто стеснялись соседства с искусственным освещением. Но стоило перевести взгляд выше — и снова открывалась бездна, полная мерцающих огней. Ветер стих, и теперь ночь была абсолютно неподвижной. Лишь изредка шелестели листья на деревьях, да где‑то вдали раздавался одинокий лай собаки — но всё это лишь подчеркивало безмолвие неба. Антон и Арсений давно перестали следить за временем. Они то указывали друг другу на знакомые созвездия, то терялись в россыпи незнакомых звёзд, пытаясь отыскать хоть какой‑то узор. Иногда замолкали, просто глядя вверх, и в этих паузах не было неловкости — только тихое восхищение. — Смотри, это же Кассиопея! — Арс вытянул руку, очерчивая в небе ломаную линию. — Вроде похожа на «М», да? Антон прищурился, потом рассмеялся: — Ну если очень постараться… А вот там, правее, видишь три яркие точки в ряд? Это Пояс Ориона. Классика. — О, точно! — Арсений оживился. — А ты знаешь, где Андромеда? — Хм… — Шаст задумчиво потёр подбородок. — Ну, если Кассиопея тут, то где‑то рядом должна быть. Хотя, честно, я её всегда путаю с Персеем. Оба засмеялись. Попов толкнул его плечом: — Ты должен быть моим личным астрономом! — Я и есть! — с пафосом заявил Антон, вскинув подбородок. — Просто сегодня мой телескоп… то есть глаза… немного не в фокусе. Они снова замолчали, глядя в небо. Где‑то вдали проехала машина, но звук быстро растаял, и снова осталась только тишина — теплая, уютная. — Знаешь, — вдруг сказал Шастун, не отрывая взгляда от звёзд, — у меня на балконе отличный вид. Никакой городской засветки, все четко видно. Я бы мог тебе как‑нибудь показать. В нормальной обстановке, с биноклем, может, даже с картой созвездий. Арс улыбнулся: — В нормальной обстановке? То есть без риска поймать насморк на этой лавочке? — Именно! — Антон прижал его. — Представь: вино, плед, а над нами — весь Млечный Путь. Ну как, заманчиво? — Очень, — тихо ответил Арсений. — Давай тогда как-нибудь? — Договорились. — Шаст поднял руку для хай‑файва, но вместо этого просто на секунду сжал бок Арсения. — Будет круто. Обещаю. Они снова уставились в небо, и теперь каждая звезда казалась чуть ближе, чуть ярче — будто уже ждала их на балконе, в ту самую обещанную ночь. —Принцессе домой не пора? — вырвал его из неги Антон, похлопывая по бедру. — Папа не заругает? —А который час? — растерянно хлопнул ресницами Арс, вытаскивая телефон из заднего кармана брюк. На экране красовалась россыпь мелких трещин. Разбился, когда этот урод впечатал его в стену, по всей видимости. Часы показывали 00:15, а в уведомлениях висело сообщение от Гали:

Родителей дома нет, сказали останутся у знакомых в коттедже. Отмечают удачное подписание контракта. Но от меня все равно получишь, Арсений Сергеевич!

—Да, домой действительно пора. — расстроенно протянул обладатель пиздюлей от Галины. — Отвезешь? Антон оторвался от разглядывания разбитого экрана и мыслей о покупке нового для бедолаги. Завтра привезет ему модель получше, только Сереже звякнет, чтоб купил и в штаб закинул. —Прости, синеглазка, у меня сегодня дела еще. Пойдем, покажу тебе еще местечко и вызову такси. Они нехотя разлепились, поднимаясь и направились к выходу из этого приятного закутка, который будет хранить еще одно светлое воспоминание. Выбравшись из кустов и снова промокнув, парни двинулись по треснувшему асфальту, вдоль домов, еле перебирая ногами. Никому не хотелось заканчивать вечер и разрывать образовавшуюся между ними тонкую ниточку доверия и спокойствия. Антон внезапно дернул Арсения за руку, хитро подмигивая и увлекая за собой. Через секунду они свернули за угол, где стена дома была испещрена старыми граффити, уже поблекшими от времени. Антон остановился, прищурился, будто разглядывал что‑то невидимое. Арс врезался ему в спину с размаха и потирая ушибленный нос, выглянул из-за его плеча. — А вот тут, — его голос звучал жестче, — была стрелка. Пару лет назад. Мы тогда с пацанами из соседнего квартала не поделили территорию. Под нами уже весь район ходил, процентик капал неплохой: бары, клуб, пара кафешек, офиски. А эти мастерскую открыли, по ремонту техники. —Так с вашим “бизнесом” вроде не пересекались, если я правильно понял логику. — встрял Арсений, робко привстав на носочки и положив подбородок на крепкое плечо Шаста. Невинный жест, но можно ли себе его позволить? —Не перебивай, высочество. — протянул Антон, вновь закуривая. — Один из их дружков в модельный бизнес вложился и открыл тут агенство с девочками. Место мутное, хрен пойми: проституток он разводит или манекенщиц. В любом случае, решать надо было с ним. А ребята с мастерской за него впряглись. Ну, как обычно: кто круче, кто кого перетянет. Собрались тут, в этом самом месте. Шаст невесело усмехнулся и развернулся лицом к Попову. — Они пришли впятером, мы — вчетвером. Один из них, здоровенный такой бугай, сразу начал качать права: «Вы тут не хозяева, пацаны». Я на понт его взял с горячки, мол: «А ты докажи». Ну и началось. Драка была такая, как будто какой-то кусок важный отбивали, а не бордель — кулаками, цепями, чем попало. По итогу, отжали и мастерскую и блядушник этот. До сих пор на нас работают, благо через год сдружились с ними тогда. Теперь кентами нас считают, даже благодарны за защиту. Антон замолчал, глядя в темноту, где тени деревьев казались живыми существами. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли гордость, то ли тень сожаления. Арсений кивнул, не находя слов. Он рассматривал зеленые глаза напротив, которые в свете фонаря казались темнее, чем обычно. Хотелось прочитать в них правду, узнать о чем думает сейчас эта кудрявая голова. Воздух все так же пах дождем и осенью, но теперь в нем чувствовалась еще и тяжесть воспоминаний — как будто сам двор дышал историей, которую нельзя было забыть. Дальше они шли молча, едва касаясь друг друга кончиками пальцев. Будто вся близость и честность, промелькнувшая за этот день между ними, медленно таяла в тяжелых мыслях о предстоящей ночи и завтрашнем дне. Окна во всех домах давно погасли, тишину прерывал лишь гул редких машин, проезжающих вдали. —Я вызвал такси, синеглазка. 15 минут и карета будет подана. — протянул Антон, когда они наконец выбрались из лабиринта многоэтажек, ближе к выезду. Арсений устало вздохнул, опуская голову. Сейчас снова придется вернутся к прежней жизни, переживаниям, расписанию и ненавистным проблемам. Этот вечер застрянет в голове надолго, как что-то хорошее, что случилось после долгой тягостной рутины. Несмотря на разбитый телефон, ноющие ребра, синяк на скуле и ссадину на губе. Отпускать его (то ли вечер, то ли Антона) было неприятно. —Хорошо, спасибо. И вообще за все спасибо, Антон. Шаст скользнул к нему, приподнимая за подбородок, чтобы заглянуть в глаза. —Говоришь так, будто прощаешься со мной, Попов. Арсений сглотнул, бегая глазами по лицу напротив. Теплые длинные пальцы аккуратно поддерживали его голову приподнятой, поглаживая. —Н-нет, просто я благодарен тебе, за то что вытащил меня. Снова… И за приятный разговор. Давно я так ни с кем не общался. —Как “так”? — ухмылялся Антон, чувствуя, как Попов слегка дрожит. —Легко, честно и открыто. Ты бываешь очень приятным человеком, когда не строишь из себя… Хрен пойми кого. Получилось не так мягко, как хотелось бы, но Шастун сам виноват. Слишком близко стоит и слишком странно смотрит на него. —Я строю? А мне кажется, что главный строитель здесь ты. А я так, могу прорабом пошабашить. — мурлыкнул Антон, задерживая взгляд на приоткрытых губах Попова. — А знаешь, что еще приятно, принцесса? Арс облизнул нижнюю губу, слыша хищные нотки в его голосе. Не укрылось и то, куда именно был направлен взгляд Шастуна. И то, как он смотрел сейчас: глаза прикованы к губам, потом — к шее. Этот взгляд — не просто интерес, а напряженный, цепкий, будто Шаст мысленно прокладывал маршрут от слова к прикосновению. Между ними повисло электричество — густое, почти осязаемое. Каждый вдох отдавался в висках, а тишина наполнялась невысказанным: Антон не говорил ни слова, но все было ясно по тому, как как чуть дрогнули уголки губ, будто он боролся с собой — чтобы не шагнуть ближе, не нарушить хрупкую грань. Арсений почувствовал, как внутри разгорается смесь тревоги и азарта. Это было опасно — чувствовать, как его воля давит на него, словно невидимая волна, — но одновременно невыносимо притягательно. Он знал: еще секунда, и игра выйдет из‑под контроля. — И что же еще приятно, Антон? Шастун схватил Попова за талию, рванул на себя так, что он едва удержался на ногах. Замирая на секунду, почти касаясь губ, Шаст медлил, будто не решаясь стереть последнюю границу, напугать, оттолкнуть. Словно раздумывая, подпустит ли Арсений к себе. И Антон все же целует. Резко, жадно, без остатка. Его губы — твердые, требовательные — захватывают, язык проникает внутрь с властной настойчивостью. Арс вскрикивает — не от боли, а от внезапного, оглушающего всплеска ощущений. Но вскрик утонул в поцелуе. Шастун не спрашивал — он брал. Терзал губы Попова с наглой уверенностью, подчиняя, заставляя подчиниться ритму, который задавал. Арсений попытался отстраниться — чисто инстинктивно, — но пальцы Антона уже вцепились в его темные волосы, удерживая голову в нужном положении. — Не дергайся, синеглазка — выдохнул Шаст в губы, на секунду оторвавшись, но тут же снова углубляя поцелуй, еще яростнее, еще безжалостнее. Член болезненно заныл, упираясь в ткань. Руки Шастуна уже во всю жадно блуждали по его телу: одна сжимала талию так, что, кажется, останутся следы, другая скользила по спине, вниз, к бедрам, затем резко поднималась обратно, оставляя на коже огненные следы холодных колец. Он целовал Арсения так, будто хотел стереть все прежние прикосновения, все чужие взгляды, оставить только свой след. Арс застонал от дикой смеси страха и восторга. Это было не нежно, не романтично — это было по‑настоящему. Антон не играл в джентльмена, не пытался казаться лучше, чем есть. Он был собой до мозга костей — и именно это делало поцелуй таким пьянящим. Шаст прикусил его нижнюю губу, слегка оттянул, тут же зализал ссадину языком. Его дыхание обжигало, а руки продолжали исследовать, сжимать, оставлять метки. — Ты… — Арс попытался что‑то сказать, но Антон не дал. — Молчи, — прорычал Шаст, прижимая к стене. — Просто расслабься и почувствуй, принцесса. И Арс почувствовал. Все. Он ощутил, как колено Шаста вклинивается между ног, как горячо длинные пальцы сжимают ягодицы, массируя. Попов вцепился в плечи Антона, ощущая холод кожаной куртки, пытаясь то оттолкнуть, то притянуть ближе. Тело уже предавало его — пульс зашкаливал, дыхание срывалось, а внизу живота разгорался пожар. Шаст звонко шлепнул его и отстранился на секунду — только чтобы взглянуть в глаза. В его глазах не было ни капли раскаяния, ни тени сомнения. Только голодная, необузданная страсть и вызов: «Сможешь выдержать меня? Такого, какой я есть?» А потом снова поцелуй — еще яростнее, еще бесстыжее. Антон кусал его губы, ласкал языком, втягивал в себя тихие стоны. И Шаст чувствовал себя так, будто ему сорвало предохранитель. Внутри — чистый, необузданный ток, который рвался наружу через каждое прикосновение. Это было не просто желание — это была жажда, почти животная, от которой темнело в глазах и перехватывало дыхание. Тело работало на инстинктах. Каждая клеточка кричала: «Больше. Я хочу больше. Не останавливайся, еблан. Ещё. Антон упивался реакцией Попова. Дрожь пальцев на его плечах, сдавленные стоны — все это подливало масла в огонь. Нравилось чувствовать, как Арс балансирует на грани: между сопротивлением и капитуляцией, между страхом и возбужденим. Это заводило до звона в ушах. Арсений, его вкус, его запах, тепло его кожи — все слилось в один мощный импульс, который бил прямо в мозг. Шаст не думал о завтра, не взвешивал последствия. Было только «сейчас» — и это «сейчас» принадлежало ему целиком. В груди рокотал низкий, почти звериный рык удовлетворения: Попов отвечал. Он не сбежал, не оттолкнул по‑настоящему. Арс был здесь — в его руках, под его губами, с каждым вдохом все больше теряя контроль. И это пьянило сильнее любого алкоголя. Шастун чувствовал, как внутри разгорается что‑то большее, чем просто похоть. Что‑то опасное, глубокое, почти пугающее своей силой. Но он не хотел анализировать. Не хотел останавливаться. Только чувствовать — как пальцы Арса впиваются в плечи, как его губы горят под поцелуями, как его тело отзывается на каждое движение. Он знал — если Арсений скажет «стоп», он остановится. Но пока он молчал, Шаст мог позволить себе все. И от этой мысли внутри взрывалась новая волна дикого, необузданного наслаждения. Потому что в этот момент Антон не сдерживался. И сейчас Арс принял его таким. Когда Шастун наконец отпустил его, Попов едва стоял на ногах. Губы горели, в голове шумело. Он смотрел на Антона — слегка запыхавшийся, с растрепанными волосами и диким блеском в глазах. — Ну что, испугался, синеглазка? — хрипло спросил Шаст, проводя большим пальцем по его распухшей нижней губе. Арс хотел ответить дерзко, но голос не слушался. Вместо этого лишь тяжело выдохнул и прошептал: — Дикарь… Антон медленно выдыхает, проводит рукой по волосам, сбивая привычную небрежную укладку. В этом жесте — неловкость, почти чуждая ему. Он не привык теряться, не привык сомневаться, но сейчас… сейчас он явно не знает, как поступить дальше. — Ну… — начинает Шаст, голос звучит ниже обычного, с лёгкой хрипотцой, — это было… Арс резко вскидывает подбородок, прерывая его: — Ничего не было. Фраза звучит резче, чем хотелось, но отступать поздно. Это защитная реакция — выставить барьер, пока сердце все еще колотится о ребра, а кожа помнит его прикосновения. Антон усмехается — не насмешливо, а как‑то… задумчиво. Его взгляд скользит по лицу Попова, задерживается на губах, и Арс чувствует, как внутри снова вспыхивает огонь. — Ничего? — переспрашивает он, делая шаг вперед. — Серьезно? Арсений не отступает. Наоборот — выпрямляется, смотрит прямо, хотя внутри всё дрожит. — Серьезно. Тишина. Тяжелая, густая, пропитанная невысказанным. Они стоят так близко, что можно пересчитать каждую ресницу, но между ними — пропасть из вопросов, на которые ни у одного нет ответа. Наконец Шастун наклоняется — медленно, давая ему шанс отстраниться, — и шепчет почти в губы: — Тогда почему ты все еще дрожишь? Арс резко выдыхает. Антон прав. Он дрожит. И это не холод, не страх — это желание, которое Попов больше не может отрицать. Арсений открывает рот, чтобы ответить — что‑то резкое, обесценивающее, — но Шаст не дает. Его пальцы вновь легко касаются подбородка, чуть приподнимают, заставляя смотреть ему в глаза. — Мы оба знаем, что это не конец, — говорит Антон тихо, почти ласково, но в голосе — сталь. — Просто скажи, что ты хочешь. И в этот момент Арс понимает: он может либо солгать, либо признать правду. Его пальцы сами находят чужую ладонь. Он сжимает ее — крепко, до боли — и шепчет: — Хочу еще. В глазах Антона вспыхивает огонь — ему два раза повторять не надо (и в этом случае - с первого не похуй). Он улыбается — по‑настоящему, без маски, без игры — и притягивает ближе. — Тогда лучше держи меня, — шепчет Шаст, прежде чем снова накрыть его губы своими. На этот раз поцелуй не такой яростный — он глубже, медленнее, но от этого более опасный. Это уже не взрыв, а тлеющий костер, который вот‑вот разгорится с новой силой. Они не замечают, как оказываются в полутемной нише, как руки Антон снова находят мягкую задницу Попова, а пальцы Арса путаются в светлых кудрявых волосах. Когда они наконец отрываются друг от друга, оба задыхаются. Арсений прижимается к его плечу, чувствуя, как его сердце бьётся в том же бешеном ритме. Антон смеется, чуть отстраняясь. —Извини, не сдержался. У меня из-за тебя башню сносит. —Ну если ты хочешь сказать, что ты не всех так целуешь, будто хочешь разорвать, то сделаю вид, что поверил. — смущенно улыбнулся Арсений, все еще переводя дыхание. — О, видимо моя машина? К ним подъехала белая иномарка, мигая фарами. Шаст нехотя выпустил его из своей ловушки и, приобняв за талию, двинулся с ним. —Знаешь, я совсем забыл сказать. — мурлыкнул он, открывая Арсу дверь. — Завтра вечером наши собирают небольшую тусовку, по случаю удачной сделки. Пойдешь со мной? Арсений ухмыльнулся: —В качестве кого я туда пойду? —А это уже моя забота, синеглазка.