Прекрасные сторожи могил

Рассвет царапал бледно-голубое небо огненными лучами, вцеплялся в редкие перистые облака. Прохладный воздух стелился по траве, сонно заползал под окровавленную рубашку, пытаясь согреться на холодном, разодранном клыками животе. Утренняя тишина патологически хрупкая. Она лопается от звука шагов и невесомыми паутинками оседает на стебельках ликорисов. На берцах Ëнбока роса - слезы опечаленных призраков детства. В заброшенном, запущенном парке гуляет слабое эхо воспоминаний. Оно отражается от чужеродного, тёмного тела юноши. Ему здесь не место. Духи ропщут, но не гонят. Осколочек детства Ëнбока застрял между сгнивших корней умирающего дерева и этого достаточно, чтобы прокрасться в затерянный мир прошлого. - "А ведь ты в общем-то была неплохой девчонкой," - подумал юноша, ловя зрачками пустоту остекленевших глаз - "можно даже сказать, бесподобной..." Есть негласная клятва человечности: положить умирающую букашку в траву. Дети оставляют жучков на цветах и листьях с наивной благоговейностью веря, что природа исцелит их. Ëнбок считал это пагубной глупостью и сейчас убедился в этом - Хан Херëн, растерзанная псами, лежала в заплаканной траве и ликорисах, ярче заалевших от её крови. Она не откроет глаза, не вдохнет крупицы сохранившегося в воздухе эфира. Даже самые прекрасные девочки не воскресают. Молчаливую панихиду утра прерывают беззаботно-колючие, безобразно-невесомые голоса. Они выдают подростков с некротизированными потрохами. - Ну дела, - присвистнул Чонгук с гномоном вместо сердца, отсчитывающим минуты в абсолютной темноте. - Не думала, что ты на самом деле позволишь убить её, - Лалиса с глазами египетской царицы, выглянула из-за плеча Ëнбока. У ног подростков вились два добермана. Они заискивающе заглядывали в глаза хозяевам, косились на труп, рычали. На их клыках ещё бледнела кровь Херëн. Ëнбок рассеяно потрепал одного из псов по голове, присел на корточки. Доберман ткнулся в его ладонь, обмотанную красным платком, учуял кровь, заскулил. - Кто будет следующим? - Чонгук скучающего перекатывался с пяток на носок, бросал вызов порицающим его небесам. - Можем грохнуть Сану, - живо предложила Лалиса, оттягивая шипастый чокер. - Уже два ученика из одного класса, - возразил парень, расчертив угольным взглядом лицо соучастницы - если пропадёт третий человек, будет слишком подозрительно. Ëнбок не вслушивался в перепалку подростков. Он пытался разглядеть застрявшие в лепестках ликорисов лоскутки души Херëн. Интересно, их разодрали так же как тело? Девушка далеко смогла убежать. Словно знала и без подсказок загоняющих её псов где встретит конец. Старые шрамы неприкрытого горла уродовали огромные разрывы. Сквозь них были видны перламутровые полукольца трахеи. Родинок на лице стало ещё больше - брызги крови засохли и потемнели. Широко распахнутые глаза не пострадали, но роговица уже начала мутнеть. Смерть крадëт, что ей нравится. Старая барахольщица. - Пора уходить, - Чонгук ненавидит солнце, бережёт бледность для могилы. Лалиса подзывает собак, стирает с клыков кровь. Ëнбок кивает и на прощанье хочет коснуться лепестка ликориса, но ветерок отводит цветок от его пальцев. Юноша усмехается, принимает волю растения, просит: - "Стерегите еë покой." Ликорисы молчат. Они всегда на стороне мертвецов и добрых девочек. Изъеденные проклятиями ангелы смерти покидают кладбище детства через дыру в обвитой плющом стене. Сюда заманят ещё не одного объятого жизнью подростка.

* * *

Года Хан Херëн можно было считать в вплетëнных в волосы ромашках, цветных наклейках и улыбках. В таком случае она прожила бесконечно долгую жизнь. Правда, собравшихся у её могилы людей в этом вряд ли удалось бы убедить. Среди цветов, несдержанных слëз и ледяной, ручейковой печали невидимо-ярко выделялись белые ликорисы в забинтованной ладони юноши. Он тоже пришёл на погребение пустого гроба, похоронив тайну и тело в совершенно ином месте.