Я иду спать, Эймма

— Я иду спать, Эймма, — кидает Визерис после ужина. Алисента смотрит на мужа растерянно — старческие пятна на его лице, редеющей макушке и ладонях. И в те моменты, когда он ее касается, Алисента чувствует себя заражённой — его семенем, его хворью, его старостью. Она смотрит с непониманием на мужа, качающего на слабых своих руках внука, третьего на королевском счету бастарда. Старик слепой в своей любви к первой дочери и ее детям — это отголоски его юности и единственной любви. Алисента же только навязанное утешение вдовца и жалкое ухищрение своего же отца. Эйм-ма. Визерис говорит Алисенте это порой тяжело, порой бросает небрежно — но для Алисенты это каждый раз как удар ножом. Столько сквозных ранений, и Алисента не скупится, латая их. Мирийские кружева и дорнийские шелка, жемчуга со дна Летнего моря — Алисента облачает себя в роскошь как в доспехи, заполняет золотом пустоту. Любовь не для королей, говорил ее отец, десница и умнейший из людей. Но даже лучшие ошибаются. Алисента прихлебывает вино из чаши, смотрит на мужа, ни разу ее не любившего и даже не старавшегося. Смотрит на его бледные руки, и кольцо любимой жены на его правом мизинце блестит даже в полумраке, отбрасывая своим светом тень на лицо Алисенты. Эйм-ма. Он говорит так под своим недугом, утешает себя Алисента. Память подводит его, вторит ей Ларис, — еще один десница, который ошибается. Но Визерис называет ее именем первой жены лишь единожды случайно и тысяча раз в наказание. Не воспитала сына достойным. Не углядела за дочерью — та растёт одинокой и тихой. Не признаешь Рейниру будущей королевой. «Я, я — королева, что подарила тебе здоровых сыновей», — возмущение вздымается в груди Алисенты, но вырывается лишь тихим вздохом во время встречи с Ларисом. Брак с умирающим давно разучил ее быть обаятельной и желанной — на ее удачу новый десница нелюбимый сын и калека. Это или дар богов, или ещё одно наказание. Ларису Стронгу достаточно ее слабой полуулыбки и полуобнажённых щиколоток. Ни этого, ни ее юности целиком не достаточно для скорби Визериса. Алисента давно бы дала мужу уйти навсегда к семерым богам — надо лишь прижать подушку к его сонному лицу в те ночи, когда он зовёт ее в свои покои. Это было бы милосердие для всех: для него, мучимого болезнью, для неё, не познавшей любви. Но ее сын — ни один из троих, и это больше, чем Визерису дала любимая жена, — не наследник. И Рейнира распнет ее на потеху публике, вступив в свои права, за все давнее и незабытое. За то, что умолчала о планах десницы-отца. За то, что замарала дружбу браком. За то, что понесла и выжила, в отличие от любимой матери. — Я иду спать, Эймма. Алисента прямо смотрит на мужа, ещё живого, но медленно умирающего. И так же медленно рассыпается сама, расходится изломами и трещинами, как сухая земля под натиском огня. Потому Алисента щедро разбавляет черно-красные платья зелёными — цвет боевого огня Староместа, цвет былой юности и жизни, которой у неё толком не было. Он всё-таки меня заразил, думает Алисента, покрыл своей неуверенностью и страхом. Она мнёт длинные изумрудные рукава своего платья и надеется, что это ее последний проигрыш.