Anemone

После вечеринки в университете всё ещё вели уборку специально приглашенные люди, а все те, кто смог приползти на пары — опустошали автоматы с кофе. Кто-то спал прям на подоконниках, отличная была тусовка, не считая момента с памятником. А Миша ведь даже потанцевать не успел, вздумалось же ему залезть Шевченко на коленки. И вообще, разве преподаватели не должны были уйти из универа? Первая пара была ознакомительная от преподавателя грамматики, он рассказал за экзамен, что ученики будут проходить. А потом и вовсе отпустил пораньше в столовую, что бы все могли больше отдохнуть перед следующей каторгой. Виталик, Ким к слову, упрямо отказывался разговаривать с Мишей на паре, пока тот пытался понять, как ему теперь вести себя рядом с куратором. Следующий раз они встретились с преподавателем грамматики в столовой, он и их куратор сидели за отдельным столом, разбираясь в бумажках. Михаилу так хотелось услышать, что они говорят, он тянулся ухом все ближе, из-за чего вскоре с громким бабахом перевернулся вместе со стулом. Ким начинает смеётся, давится чаем и краснеет, будто сейчас умрет. Один лишь короткий взгляд следует за падением от учителя и он вновь отворачивается от парней, ныряя в свои бумажки. Арахамия Давид Григорьевич, преподаватель грамматики, лишь немного улыбается и тоже продолжает делать свои дела. Звонок на пару звучит громко, мальчишки заходят в аудиторию и садятся за последнюю парту. Алексей Николаевич наконец-то отрывается от своих бумаг и выходит за кафедру. — Итак, вчерашняя попойка, устроенная старшими курсами для вас прошла без относительных приключений, не считая пары моментов. Господа Подоляк и Ким, прошу в будущем, если вы хотите здесь учится, то не переступайте грань. А теперь начнем пару, — он говорит это, смотря прямо в глаза, хочется спрятаться от этого мира и никогда не появляться на свет.

***

Виталик прячет лицо в ладони, скрывая стыд и смущение. А я лишь в упор смотрю на мужчину, пытаясь понять хоть одну его эмоцию. Я уверен, что когда он говорил о нас — он вспоминал вчерашний вечер, уверен потому что он смотрел через верхний левый уголок глаз лишь секунду. Но больше ничего, не зря он доктор психологии в таком-то возрасте. Пара заканчивается быстро, Ким сбегает первый и я плетусь за ним. — Мне нужно зайти в общежитие, если хочешь пойдем со мной, — говорит он, пока в руке греется айкос. — Ага, — это всё на что меня хватает, потому что в голове лишь та секунда, тот взгляд воспоминания и, кажется, легкая ухмылка.

***

Первое сентября всегда тяжелый день, Давид что-то говорит рядом, а я лишь киваю, пытаясь доспать законные пол часа сна, потому что до ночи сидел за написанием новой книги. Кофе не спасает и голова болит сильнее. Пара с новой группой начинается с неожиданно интересной макушки, мальчишка сидит на последней парте и откровенно залипает на меня. Я чувствую его взгляд на себе и не понимаю что его так заинтересовало. Нужно собраться и закончить лекцию, потом я слышу глубокий вдох и останавливаюсь лишь на секунду чтобы заметить того же парня. Смотрю на время и спешу закончить вступительную лекцию дабы скорее уйти. Вечером еще эта вечеринка, нет я все понимаю: новый этап, но для меня это совсем не новый и уже порядком надоевший этап. Подростковый алкоголизм, еле еле вытягивание на оценки и все остальное очень надоедает. Вечеринка в самом разгаре, я вижу ту самую макушку, которая уже успела подружиться с кем-то, он пьет третий или четвертый стакан залпом и идет на улицу. Через пятнадцать минут мальчишка так и не возвращается. На улице относительно тихо, голова затихает, а потом начинает болеть вновь. Эти два придурка забрались на памятник Тараса Шевченко и смеются. — Если мы — рабы божьи, значит, бог — рабовладелец? — говорит тот парень и заливисто смеется. Давид смеется с шутки, а я лишь грозно на него смотрю: — Молодые люди, вам не кажется что вы перебрали? — спрашиваю я, пока его друг дергается и слезает с памятника, думая что с ним говорит сам Шевченко. Мальчишка же начинает смеяться до тех пор, пока я не прошу его слезть тоже, он прячется за спину, а когда я обхожу — вижу его перепуганные глаза. Красивые кстати, но я себя быстро одергиваю. — Я, конечно, многое видел на посвящениях, но что бы кто-то залез на Тараса Шевченка и шутил шутки про рабство это конечно фурор, — мне самому смешно, но я держусь,— у тебя минута чтобы слезть оттуда. Мальчишка смотрит вниз, а потом на меня. — Я не могу, — говорит он и строит щенячьи глазки. — И почему же? — мне становится действительно интересно. — Я боюсь высоты, — отвечает он и я, сдерживая улыбку, подхожу ближе. Стягиваю его на землю, снимая с постамента, как ребенка. Он кажется таким легким и голодным. И, только дотронувшись ногами земли — он сбегает от меня, хватая друга. В столовой ещё тихо, пара идет. Давид тихо смеется и говорит что вчерашние голубчики пришли поесть. Не успели они сесть, как Подоляк, как уже узнал Алексей, падает со стула. Я вижу по другу, что он еле сдерживается, слышу смех его друга и смотрю лишь на секунду. И мне ещё вести у них пару, жесть. Виталик прячет лицо в ладонях из-за стыда от того, что они натворили вчера, а этот паршивец все так же бессовестно пялится. Всю пару, знаете это напрягает. Звенит звонок и я наконец-то облегченно выдыхаю, отпуская студентов.