Проблеск истины

      Всё заканчивается внезапно.       Секунду назад Дин наслаждался дракой; конечно, всё немного сложнее, немного рискованнее теперь, когда у них нет подстраховки (мысль о том, что было бы неплохо иметь кого-то третьего, приходит ему в голову, возможно, в миллионный раз). Но это не хуже того, с чем они сталкивались уже тысячу раз. Одному вампиру удаётся отшвырнуть Дина, подбросив в воздух, но Дина швыряли уже тысячу раз, в тысяче других драк. Однако то, что происходит дальше, не случалось с ним тысячу раз: сзади на него обрушивается удар, вызывающий странное чувство тошноты.       Только когда Дин пытается ринуться обратно в бой с вампиром, он осознаёт своё положение. Что-то огромное вонзилось ему в спину, ударило, как копьё, прямо в сердце, и он нанизан на это что-то, как жук на шпажку.       Боль ужасна. Но хуже боли — беспомощность. А ещё хуже — внезапная, ошеломляющая уверенность в том, что его время на исходе. Сэм довольно быстро разбирается с вампиром, ловко обезглавливая его, а потом убирает мачете в ножны и говорит, что собирается найти детей, но Дин уже знает, что всё кончено. Он знает, что умирает, абсолютно уверен в этом каждой клеточкой своего естества. Чувство неминуемой гибели — вот как это называют врачи, да? Но Дин знает, что это на самом деле: смерть от кровопотери. Он истекает кровью. Чувствует, как кровяное давление падает, и падает, и падает. Его сердце пронзили насквозь, он чувствует. Оно всё ещё бьётся, штырь всё ещё частично зажимает нанесённые им же повреждения, но Дин медленно истекает кровью.       Яркий огонь внутри него, пламя, которое всегда было там, теперь мерцает, стихает, гаснет. Он почти видит, как закрывается занавес.       Значит, всё.       Сэм уже осознал, что что-то не так, но понятия не имеет, насколько не так. Он ощупывает спину Дина, пытается стащить его с… что бы это ни было, и на Дина накатывает сокрушительная волна слабости и тошноты.       И Дин в ужасе. Он всегда думал, что встретит смерть со смехом или, по крайней мере, с сардоническим тяжёлым вздохом. Но вместо этого есть неподдельный страх. И… гнев. Довольно горячая волна гнева. Сражён ударом в спину? Ударом в спину, нанесённым даже не врагом, а неодушевлённым предметом? На чёртовой охоте на вампиров? У него же ещё даже не было шанса начать нормальную жизнь! Кажется, что только вчера они победили Чака, буквально, словно это случилось всего день назад! У Дина даже не было времени задуматься о том, что делать дальше!       «Нет, нет, теперь я свободен», — думает он. Сэм болтает о каком-то бессмысленном плане вызвать скорую, пытаясь поверить, что есть решение, но нет ни единого шанса, что помощь прибудет вовремя. И всё, о чём может думать Дин: «Это несправедливо».       Так несправедливо. «Я собирался взяться за ту работу, — думает он. Он всё продумал. — Я собирался взяться за ту работу, накопить немного денег и через пару лет открыть бар, новый «Дом у дороги», где могли бы собираться охотники, и Сэм собирался возродить дело Ордена Хранителей Знаний…»       И я собирался, я собирался, собирался разгадать ту загадку, которая всё продолжает грызть меня изнутри, продолжает беспокоить меня, я собирался РАЗГАДАТЬ её. Я собирался вытащить его, вытащить его из…       Теперь ничему из этого не суждено сбыться.       Гнев затихает.       «Я мог бы помолиться Джеку», — думает Дин дальше. Но в эти дни Джек никогда не отвечает. После того поистине божественного номера, выкинутого им, и речи о том, что «я теперь в каждой капельке дождя», больше они его не видели.       Или я мог бы помолиться…       Что ж, нет. Молиться некому. Больше нет.       Однако это напоминает Дину кое о чём важном. Сэм паникует; Сэм собирается уйти, чтобы попытаться найти помощь. Сэм ещё не до конца осознал, что происходит, и сейчас им необходимо поговорить.       — Останься со мной, — удаётся сказать Дину, отчасти из-за страха, отчасти из-за того, что есть слова, которые он должен произнести. «Скажи это, — думает Дин. — Давай уж убедись, что ты это скажешь. Никогда больше не смей оставлять это невысказанным».       И вот так, в свои последние минуты, Дину удаётся произнести перед Сэмом речь, довольно длинную речь, на самом деле (правда удивительно длинную речь, учитывая все обстоятельства, и в какой-то момент он даже думает, сколько точно нужно времени, чтобы истечь кровью? Столько, что вполне хватило бы вызвать скорую). Но самое главное, что ему удаётся произнести самые важные слова: «Я люблю тебя».       Конечно, Сэм уже знает это. В этом никогда не было сомнений, не между Дином и его младшим братишкой. Эта братская связь существовала всегда. Но, в любом случае, приятно сказать эти слова, важно, но, по крайней мере, Сэм и так знал. Совсем не так, как в другой раз… В другой раз, теперь уже так давно. В той комнате в бункере, когда пришла Пустота.       Иногда кажется, что он едва помнит тот день. Как будто он был стёрт, оставив после себя лишь глухое расплывчатое едва ли воспоминание. Но время от времени оно оживает, боль вспыхивает снова, как от старой раны. Каждый раз он заново осознаёт всё, как осознаёт прямо сейчас, что дорогой друг сказал ему что-то очень важное, а Дин ничего не ответил.       Когда Дин наконец закрывает глаза, слыша, как рыдания Сэма затихают вдали, его последней эмоцией становится сожаление.

***

      Дин смотрит на горы.       Прямо перед ним покрытый зеленью горный склон, окутанный тёмными кронами хвойного леса. Похоже на Дугласовы ели и сосны, а неподалёку раскинулась небольшая рощица белоствольных осин, шелестящих листьями на ветру. Он оглядывается по сторонам, пытаясь понять, где находится; может, в Монтане или в Вашингтоне? Пейзаж явно северо-западный. Определённо совсем не похоже на Огайо. Тёмно-зелёные горы, деревья, открытая поляна вокруг него. Сейчас лето; стрекочут сверчки, на осинах полно листьев, воздух насыщен ароматами пыли, травы и придорожных цветов. Птичье пение разносится по воздуху с лёгким ветерком, заставляющим трепетать листья осин. Над головой раскинулось широкое голубое небо, а во всех направлениях тянутся зелёные холмы.       Это прекрасно.       На него накатывает чувство спокойствия. Они победили; он умер (там был какой-то вампир, он даже не может толком вспомнить подробности теперь). Всё кончено, и это Рай. Рай Дина.       Он делает шаг и обнаруживает, что стоит у деревянного здания. Оно выглядит знакомым, маленькое, как коробка, потрёпанная погодой облицовка покрыта несколькими кусочками старой краски. Может, оно и довольно обветшалое, но Дину нравится; в нём царит атмосфера знакомого уюта. Дин делает ещё один шаг и заворачивает за угол, там маленькое деревянное крыльцо, и знакомое лицо ждёт его, и он понимает, что находится у «Дома у дороги». У того самого оригинального «Дома у дороги». Конечно же, это «Дом у дороги»! Он же всегда хотел бар! Все должны быть здесь. Все его друзья. Самая большая вечеринка в истории, там, вероятно, будет и группа, и музыка, и пиво. Эллен и Джо, и Эш, и, конечно же, мама с папой…       Вот только место кажется странно пустым. В «Доме у дороги» тихо; он кажется заброшенным. Но хотя бы Бобби здесь.       Бобби протягивает ему пиво. Отвратительное пиво, на самом деле; оно пробуждает очаровательное чувство ностальгии, но правда в том, что пиво полное дерьмо. Дин вроде как посмеивается над выбором пива, когда Бобби вводит его в курс дела. Оказывается, стены здесь, наверху, были разрушены. Теперь Небеса — один огромный, открытый мир, у всех есть свои собственные дома, но все могут свободно общаться. Папа и мама живут там, его друзья там. Джек сделал всё это.       — Кас помогал, — добавляет Бобби. Его брови взлетают вверх, и он искоса смотрит на Дина, а затем тактично отводит взгляд и делает глоток пива.       Дин собирается спросить: «Кто такой Кас?», но есть некий намёк в выражении лица Бобби, — эти приподнятые брови, этот косой взгляд, — и это заставляет его промолчать. Предполагается, что он знает, кто такой этот Кас? А ведь имя и правда кажется знакомым, — на самом деле оно вызывает выброс адреналина в теле Дина. (По-видимому, на Небесах всё ещё есть адреналин). Мысль о том, что Кас жив, всплывает в голове Дина, за ней следует другая: Кас каким-то образом смог выбраться, но в то же самое время Дин всё ещё думает: «Подождите, ещё раз, кто такой Кас?» Он пытается спрятать своё замешательство за улыбкой, но она выходит неуверенной и слегка кривоватой, и он опускает взгляд на землю.       На секунду перед его глазами мелькает воспоминание. Несколько вспышек, небольшие фрагменты. Чёрные крылья, синий галстук… Объятие в сером лесу. Кто-то говорит: «Я пойду с тобой». Кто-то говорит: «Я держу тебя».       Блеск лезвия ножа. Кровь на стенах. Окровавленная рука.       И голубые глаза. В них слёзы, но и улыбка тоже, невероятно лучезарная улыбка, которая сияет, как солнце, даже когда чернота смыкается вокруг неё. Но это не чернота крыльев, нет, что-то другое. Какой-то другой вид черноты.       «Кас…» — думает Дин. Или начинает думать.       Воспоминания исчезают так же быстро, как и появились, с ощущением, будто дверь захлопнулась с громким щелчком. Имя «Кас» стирается из его головы. Как и любое другое имя. Кто этот человек рядом с ним, этот пожилой мужчина? Кто владеет этим баром? И кто вообще должен был прийти в этот бар? Раньше Дину казалось очевидным, что внутри должна была быть куча народу — всевозможные друзья, может, светловолосая девушка, которую он когда-то знал, может, брюнетка, которая владела баром, может, мать или отец; но это, должно быть, был сон, потому что здесь нет никого, кроме безымянного старика, который теперь говорит о том, что «он скоро придёт». Кто придёт? Но, кажется, это больше не важно, потому что теперь перед Дином стоит блестящая чёрная машина, которая мгновенно привлекает всё его внимание.       Её длинные гладкие очертания резонируют в его памяти с чем-то глубоко знакомым. Это притягивает его. Невозможно сопротивляться. Дин подходит, улыбаясь, и садится внутрь; он поворачивает ключ в замке зажигания; двигатель с рёвом оживает. Кажется таким правильным сидеть в ней, сжимая руками обтянутый кожей руль. Какая разница, что имена вылетели у него из головы; он снова в своей машине! (Хотя также ему приходит в голову, что он и не особо-то жаждал этого, как будто это даже не то, чего ему не хватало; разве он не ехал на ней в реальной жизни всего пару часов назад?). Топливный бак полон. Двигатель красиво урчит.       В магнитоле уже крутится кассета. Дину даже не пришлось её вставлять, и она как раз в самом начале песни. Песня начинается:       Продолжай, мой блудный сын,       Обретёшь покой в конце пути,       Дай отдохнуть своей уставшей голове       И не лей больше слёз.       — Обожаю эту песню! — радостно говорит Дин, и теперь он едет, дорога бесконечна. Это идеальная дорога, петляющая между поросшими лесом холмами в вечном послеполуденном свете. И других машин здесь вообще нет. На самом деле, и других людей тоже. Дин совершенно один. Он едет, и песня звучит.       Дин едет, и песня звучит. Он совсем один, но на душе спокойно.       Дин едет, и песня звучит.       Дин едет, и песня звучит. «Может, я мог бы поискать того парня, Каса», — раз-другой думает Дин, но каждый раз мысль исчезает из его головы так же быстро, как и появилась.       Дин едет, и песня звучит.       Продолжай, мой блудный сын,       Обретёшь покой в конце пути,       Дай отдохнуть своей уставшей голове       И не лей больше слёз.       Однажды я воспарил над шумом и суетою,       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией,       Я вознёсся даже выше,       Но взлетел слишком высоко…       Песня никогда не замолкает. Дорога никогда не заканчивается. Солнце никогда не садится. Дин едет, и песня звучит.