Проблеск истины

      Дин едет, и песня звучит.       Продолжай, мой блудный сын,       Обретёшь покой в конце пути,       Дай отдохнуть своей уставшей голове       И не лей больше слёз.       Однажды я воспарил над шумом и суетою,       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией,       Я вознёсся даже выше,       Но взлетел слишком высоко…       Иногда кажется, что текст песни говорит с ним, как будто кто-то нашёптывает слова ему на ухо. «Я вознёсся даже выше, — думает он, — но взлетел слишком высоко». Песня продолжает настаивать, чтобы он не лил больше слёз, но в какой-то момент Дину приходит в голову, что он мог бы заплакать, если бы день не был таким чудесным, а дорога такой красивой, что, возможно, ему и правда есть о чём плакать. Внезапно всплывает воспоминание: он сидит на холодном полу, прислонившись спиной к каменной стене, телефон жужжит на полу. Плакал ли он тогда? Кажется, он мог плакать тогда из-за… чего-то. Кажется, он мог плакать довольно много раз после, например, поздней ночью в пустой постели. На самом деле, кажется, что он плачет прямо сейчас, глаза щиплет, когда он пытается вспомнить из-за чего же. Из-за чего-то, связанного с крыльями. Из-за чего-то, что осталось невысказанным. Но мысль испаряется, и он едет дальше.       Следующее, что он всегда знает, — он снова за рулём, дорога извивается вокруг холмов соблазнительными изгибами, косо падает прекрасный послеполуденный свет, деревья проносятся мимо, и песня начинается снова:       Продолжай, мой блудный сын,       Обретёшь покой в конце пути,       Дай отдохнуть своей уставшей голове       И не лей больше слёз.       Однажды я воспарил над шумом и суетою,       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией,       Я вознёсся даже выше,       Но взлетел слишком высоко…

***

      Спустя некий неизвестный отрезок времени (двести шестьсот четыре повтора песни, если бы Дин мог сосчитать), музыка резко обрывается, и Дин оказывается на мосту.       — СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ, — говорит мягкий голос в его голове. — ЭТО ТВОЙ СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ.       — ТЫ ПОБЕДИЛ, — продолжает нежный голос. Он кажется блаженным и любящим. Есть в нём какая-то нотка женственности; голос звучит как-то по-матерински, успокаивающе, когда добавляет, — ВСЁ КОНЧЕНО, И ЭТО ТВОЙ СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ. А ВОТ И СЭММИ, ПОМНИШЬ СЭММИ? СЦЕНА ВОССОЕДИНЕНИЯ! ТВОЙ СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ!       Сэмми. Сэмми. Первое имя, которое Дин может удержать в памяти на довольно долгое время.       — Сэмми, — вслух произносит Дин, восхищённый вновь обретённой способностью запоминать и даже произносить вслух человеческое имя. Он поворачивается: там и правда Сэмми, который оказывается высоким мужчиной с лёгкой сединой в волосах. Дин смотрит на лицо Сэма, и на мгновение его охватывает ошеломляющее замешательство, потому что это лицо определённо ему знакомо, невероятно знакомо. Он ЗНАЕТ это лицо. Он видел его так много раз.       Он видел его покрытым кровью. Совсем недавно.       Совсем, совсем недавно.       Но, кажется, сейчас на нём нет крови.       Воспоминание о крови исчезает. Всплывает ещё один обрывок информации, чёткая подсказка, которая легко укладывается в его разуме: СЭМ — ТВОЙ МЛАДШИЙ БРАТ.       Да, конечно же, Сэм — младший брат, теперь это очевидно, и, естественно, Дина охватывает радостное чувство, сильная волна братской любви и облегчения и… странно, что-то, что ощущается почти как отчаяние. Дин заключает Сэма в по-медвежьи крепкие объятия. Сэм обнимает его в ответ.       Есть вопросы, которые Дин должен задать, он знает это, и в какой-то момент кажется, что и Сэм собирается что-то спросить. Но здесь так умиротворённо, и его постоянно клонит в сон, так красиво и спокойно, и…       — ВЫ ОБА ПОБЕДИЛИ, — слова снова приходят ему в голову, как телеграмма, отправленная через какой-то небесный WI-FI, и поэтому они просто продолжают обнимать друг друга. — ТЫ ПОБЕДИЛ, — повторяет голос, спокойный и величественный, на заднем плане в самом деле играет тихая музыка, и блаженное ощущение покоя снова начинает захлёстывать Дина. — ВЫ ОБА ПОБЕДИЛИ. ВЫ МОЖЕТЕ ПЕРЕСТАТЬ БОРОТЬСЯ. МОЖЕТЕ ОСТАНОВИТЬСЯ. МОЖЕТЕ ОТДОХНУТЬ. ДАЙ ОТДОХНУТЬ СВОЕЙ УСТАВШЕЙ ГОЛОВЕ.       Очаровательная сцена воссоединения с объятиями заканчивается, и теперь они просто стоят бок о бок на уютном мосту, облокотившись на перила и глядя на мелкую речку с каменистым дном, наслаждаясь тихой компанией друг друга. Так спокойно. Потому что это Небеса, и они обрели покой. И всё же есть парочка вопросов, которые Дин хочет задать Сэму, например, почему в «Доме у дороги» было так пусто, и как, чёрт возьми, звали людей, которые должны были быть там? Кем была та женщина, которая раньше владела этим местом? Почему её не было там? Где именно находятся все те люди, которые должны были быть там, и каким было то важное имя, имя парня, который «помог»? Почему они стоят на бетонном мосту, пялясь на кучу камней? И вообще, что это за Небеса такие? Дин поворачивается к Сэму, чтобы задать все эти вопросы, когда величественный голос снова звучит в его голове, успокаивающая музыка всё ещё тихо играет на заднем плане, когда блаженный голос произносит нараспев: НЕ МОГ БЫ ТЫ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ПРЕКРАТИТЬ ЭТО.       В этот момент возникает отчётливое ощущение, что где-то на задворках происходит потасовка, невероятно короткий и яростный спор, который проносится мимо них в сжатую микросекунду, после чего возвращается более миролюбивый, более блаженный, более усыпляющий голос. Оказывается, голоса два, и тот, который говорит сейчас, женский: НЕ ДУМАЙ ОБ ЭТОМ, ТЫ ПОБЕДИЛ, ДИН. ВЫ ОБА МОЖЕТЕ ОТДОХНУТЬ, ВЫ ОБА МОЖЕТЕ ПЕРЕСТАТЬ БОРОТЬСЯ. ДАЙ ОТДОХНУТЬ СВОЕЙ УСТАВШЕЙ ГОЛОВЕ.       Что-то во всём этом определённо кажется не таким мирным, блаженным и божественно вдохновлённым, как всё остальное, но спустя мгновение Дин забывает об этом. Он смотрит на реку, всё ещё опираясь на перила моста, теперь одной рукой обнимая Сэма за плечи, и Сэм рядом, и всё в порядке.       — Мы победили, — говорит Дин. — Мы можем остановиться. Можем отдохнуть.       — Даже не верится, — говорит Сэм.       Голоса, кажется, ненадолго затихают, затаиваются в каком-то невидимом уголке, устроив очередную перебранку. Возникает ощущение, что фокус внимания смещается с них с Сэмом, что они больше не находятся под пристальным наблюдением, будто всевидящее око в небе наконец отвернулось. Дин осознаёт, что немного приходит в себя, достаточно, чтобы задаться вопросом, где он находится и что происходит.       — Значит, это и есть Небеса, — говорит Сэм.       — Да, эм… — Дин оглядывается по сторонам. Точно. Небеса. Он на Небесах. И Сэм только что умер и тоже попал на Небеса. — Как долго? — спрашивает Дин, поворачиваясь обратно к Сэму.       Увидев замешательство на лице брата, Дин говорит:       — Я имею в виду, как долго ты пробыл на Земле? Здесь, на Небесах, время течёт по-другому. По крайней мере, так мне сказал тот… эм… тот парень. Кажется, для меня прошёл всего один день. Я просто вроде как катался по округе… какое-то время. Думаю, я искал, эм… кого-то? — он щурится, поднимая взгляд на небо, пытаясь вспомнить, что же он искал, — что-то, связанное с крыльями, что-то, связанное со слезами, — но не может. — В общем, я чутка прокатился, — добавляет он. — Как думаешь, как долго?       Сэм пожимает плечами.       — Годы, — говорит он. — Десятилетия, наверное? Я прожил жизнь, Дин. Целую жизнь там, внизу. У меня была жена. Я был женат. У меня был ребёнок. Мне удалось пожить. Я был стариком! У меня были чудные седые волосы и всё такое! — он смеётся, улыбаясь Дину. — Но я безумно по тебе скучал. О, я назвал ребёнка в твою честь.       Дин лучезарно улыбается. Это делает его очень счастливым.       — Расскажи о нём! — просит он.       — Ну, я назвал его Дином, — говорит Сэм и замолкает на секунду. — Наверное, это… всё?       — Что значит «всё»? Какой он? Твой сын?       Сэм просто моргает, смотря на него, и Дину приходится уточнить:       — Например, эм, чем он увлекается? Любит машины? Охотится? Ты воспитал его в традициях Хранителей знаний, или он идёт своей дорогой?       — Хранителей знаний? — повторяет Сэм, как будто никогда не слышал о них.       Дин хмурится.       — Я был уверен, что ты, типа, продолжишь дело? — Сэм, кажется, не понимает, поэтому Дин добавляет, — типа, откроешь бункер для всех, как мы обсуждали? Позволишь людям пользоваться библиотекой? Будешь обучать молодёжь?       — Эм… — Сэм переводит хмурый взгляд на реку. — Нет, думаю, я просто… жил в… доме? Кажется, я запечатал бункер, — Дин ничего не говорит, поэтому Сэм продолжает, — мой сын, он был милым ребёнком. На его одежде прямо так и было написано — «Дин». Это помогло мне вспомнить его имя, понимаешь? И… эм, что ещё? Ну, он был рядом со мной, когда я умер, — Сэм замолкает на мгновение, кажется, он чем-то озадачен. — Больше я ничего не могу вспомнить.       Теория Дина о том, что блаженство пребывания на Небесах мешает нормально соображать, только укрепляется.       — Да, здесь вроде как всегда так, — говорит он Сэму. — У меня тоже мысли путаются. Но эй, а что насчёт жены? Ты таки женился на… на… — на этот раз имя легко всплывает в памяти. — Эйлин?       Сэм снова выглядит озадаченным.       — Эйлин? Кто такая Эйлин?       — Ну, знаешь… — неопределённо говорит Дин, кажется, неспособный вспомнить ничего, кроме имени. Он выпрямляется, отталкиваясь от перил моста, бесцельно взмахивая рукой, как будто это прояснит образ Эйлин в его памяти. — Разве ты не знал какую-то Эйлин?       Сэм качает головой.       — Не припоминаю.       — Ладно… так как тогда звали твою жену?       Сэм рассеянно смотрит на реку. Дин по-дружески пихает его в плечо, и Сэм правда чуть не падает; он как будто спит на ходу. Дин, начиная волноваться, наблюдает, как Сэм пытается сохранить равновесие, выпрямляется и, кажется, снова просыпается.       — Как её звали? — повторяет Дин. — Твою жену?       — О, — говорит Сэм, снова озадаченно хмуря лоб. — Я не… хм. Я… Забавно, но я не помню её имени.       — Как она выглядела? — спрашивает Дин.       Сэм хмурится ещё сильнее.       — Не могу вспомнить, — наконец признаётся он. — Это странно, да? Я пытаюсь представить её, но она словно заблюрена, — после минутного раздумья он добавляет, — кажется, у меня даже не было её фотографий. Знаешь, у меня висело огромное фото с тобой, мной, мамой и папой. Типа, прямо огромное такое, на стене. И ещё куча твоих фото. Десятки! Как чёртов алтарь! Теперь, когда думаю об этом, кажется, что это было каким-то безумием. Но, эм… — он снова делает паузу. — Не думаю, что у меня было хотя бы одно фото моей жены. Ха.       Дин не двигается, долго просто рассматривая Сэма. Сэм оглядывается, встречаясь с ним взглядом, и на мгновение выражение его лица проясняется, и кажется, что он собирается что-то сказать. Но затем его взгляд снова скользит к реке, и на лице появляется умиротворённая улыбка. Сэм обрёл покой. В конце концов Небеса и должны дарить покой, и Сэм этого заслуживает, и он определённо выглядит умиротворённым, но и как будто он… ну, под кайфом?       Или под действием успокоительного?       Дин оглядывается по сторонам. Что-то здесь не так. Почему солнце никогда не садится? Возможно, это просто вечный приятный вечер на Небесах? Но почему вокруг больше никого нет? И пейзаж теперь, когда он вглядывается в него повнимательнее, выглядит довольно унылым.       — Я хотел оказаться на пляже, зарыться пальцами в песок, — бормочет Дин. — Почему мы в… что это? Британская Колумбия? Я хотел пляж, — Сэм снова оглядывается на него, выражение его лица становится всё более настороженным, когда Дин добавляет, — почему здесь нет никого из наших друзей? Разве друзья не должны быть здесь? И где… где… — Дин делает вдох, изо всех сил сосредотачиваясь на том, что он пытается сказать. — Я хотел, чтобы мы были на пляже, — говорит он. — Пальцы в песке, помнишь? Гавайские рубашки, коктейли с маленькими зонтиками, таков был план, ты, я и…       Имя, наконец, всплывает у него в голове. И вместе с ним — вопрос.       — Где Кас? — спрашивает Дин.       Река перестаёт течь. Лёгкий ветер перестаёт дуть. Солнце застывает в небе, — хотя оно собственно и не двигалось всё это время. И затем блаженный голос говорит снова — или, скорее оба голоса, и ни один из них больше не звучит блаженно. Как будто они отказались от некоего ментального мегафона, который использовали, и теперь Дин просто подслушивает их разговор. Один голос, тот, который раньше был немного раздражён, теперь жалуется плаксивым тоном:       — Чёртов ублюдок просто не останавливается. Слушай, это не работает.       — Мы уже это обсуждали, — говорит второй голос, женский. — Ты сказал…       — Знаю, я сказал, что хочу увидеть счастливое воссоединение. Что ж, я передумал, ясно? Им как будто, типа, лоботомию сделали. Ужасный финал. Просто удалю их.       Дин и Сэм обмениваются шокированными взглядами. Сэм тоже явно слышал весь этот разговор, и внезапная искра осознания вспыхивает между ними. А потом Дин чувствует, как это начинает происходить, чувствует, как приближается «удаление», огромная неудержимая сила, которая кристаллизуется вокруг них, застывает в воздухе, вот-вот раздавит его кости, его и Сэма, вот-вот разнесёт их на атомы.       Но второй голос заговаривает снова, нежный женский голос отвечает раздражённому, и женский голос успокаивающе говорит:       — Позволь мне разобраться с ними. Знаешь же, что это лучшее решение. Они тебе правда очень нравятся, сам знаешь. И ты просто заскучаешь по ним, если сотрёшь. Я перемещу их обратно в петлю, и они смогут остаться там. Давай просто построим другую песочницу и начнём всё сначала, мм? Этот мир всё равно больше не стоит нашего времени… слушай, мы можем просто вернуть их в петлю, а я уберу эту планету, смотри, вот так, я просто положу её в коробку, и давай просто закроем крышку. А теперь давай…       Они уходят.       Они уходят, и Дин снова за рулём, а Сэм рядом с ним. Они едут в большой блестящей чёрной машине, дорога идеальна под колёсами, двигатель рычит, и они вечно едут навстречу закату. И песня звучит.       Продолжай, мой блудный сын,       Обретёшь покой в конце пути,       Дай отдохнуть своей уставшей голове       И не лей больше слёз.       Однажды я воспарил над шумом и суетою,       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией,       Я вознёсся даже выше,       Но взлетел слишком высоко…       Песня звучит, и звучит, и звучит.

***

      Песня звучит семь тысяч девятьсот двадцать раз подряд, и каждый раз это лучшая песня, которую Дин когда-либо слышал. Каждый раз он подпевает, и Сэм тоже. Это единственная песня на кассете, на единственной кассете в машине. Однако между повторами песни есть трёхсекундный промежуток, и иногда этого трёхсекундного промежутка достаточно, чтобы появилась мысль.       Несколько раз во время этого трёхсекундного перерыва Дин думает или даже говорит:       — Где Кас?       Несколько раз ему удаётся сказать:       — Где Джек?       Несколько раз он говорит:       — Сэм… — и поворачивается к Сэму. Обычно тот просто смотрит в окно с рассеянной улыбкой на лице. Несколько раз он выглядит озадаченным или сбитым с толку.       Раз или два Сэм тоже поворачивается, чтобы посмотреть на Дина, и их глаза встречаются.       Но всегда песня начинается снова, и умиротворяющее чувство охватывает их обоих и смывает все остальные мысли прочь, и они едут дальше.

***

      Песня начинается сначала в семь тысяч девятьсот двадцать первый раз, и Дин с восторгом говорит: «Я люблю эту песню!», как он всегда делает. Вскоре они с Сэмом оба подпевают зажигательному вступлению а-капелла:       Продолжай, мой блудный сын,       Обретёшь покой в конце пути,       Дай отдохнуть своей уставшей голове       И не лей больше слёз.       Как всегда, в этот момент вступают инструменты, и певец продолжает:       Однажды я воспарил над шумом и суетою,       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией…       Но на этот раз песня начинает прерываться.       Она заедает, как поцарапанная пластинка. На самом деле она и звучит как поцарапанная пластинка, крутящаяся со скрежетом из-за дефекта в конце каждой пары строк:       Однажды я воспарил над шумом и суетою,       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией…       Однажды я воспарил над шумом и суетою,       Чтобы увидеть лишь проблеск истины за этой иллюзией…       Дин отстранённо думает: «Кассеты так не заедают», когда промежуток становится короче:       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией…       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией…       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией…       Чтобы увидеть проблеск истины за этой иллюзией…       — Иллюзия, — бормочет Сэм себе под нос, и Дин тоже об этом думает. Иллюзия.       …проблеск истины за этой иллюзией…       …проблеск истины за этой иллюзией…       …проблеск истины…       …проблеск истины…       Дин протягивает руку и нажимает на «СТОП» на кассетном проигрывателе. Музыка замолкает. Он тормозит машину на обочине, чувствуя, что во рту пересохло, и они с Сэмом удивлённо смотрят друг на друга.       Тихий, слабый голос доносится из динамиков автомобиля:       — Дин? Сэм? Вы меня слышите? Это Джек, — Джек звучит так, словно напуган, и он говорит: — Я… Мне так жаль. Я оказался недостаточно силён. Мне очень жаль. Он одурачил меня. Он одурачил нас всех. Мы проиграли. Мы проиграли. Я не знаю, что делать.