Я убил Пересмешника

В глубину твоих бесстрастных глаз срываются, летят мои мечты… Разбиваются.

       Чтобы рассказать их историю, не нужно начинать издалека — достаточно было бы пяти лет. Но для того, чтобы понять каждого из них, следовало бы отмотать время ещё дальше, вернуться в ранние годы, и десять лет — подходящий для этого срок. Всего на мгновение представьте, что вы сидите в тихой комнате общежития, куда редко попадают скупые вихри солнечных лучей, смотрите на Тэхёна, расположившегося напротив, и просите его рассказать, что же такого произошло за эти десять лет. Он вздрагивает, будто застанный врасплох, смотрит чуть растерянно, но после глухой паузы начинает так: — Он годами искал, куда направить своё безумие. И вот, встретил меня. Обо всём по порядку.

✾ ✾ ✾

Прошлое, десять лет назад

             may roosevelt — miniature I

Тэхёну было восемнадцать, и у всех вокруг были далекоидущие планы на его жизнь, но сам он не был уверен абсолютно ни в чём. Наверное, для кого-то прозвучит смешно — устал в свои восемнадцать. На самом деле, так и было: он занимался многими вещами одновременно, стараясь успеть везде и сразу. Таким его выдрессировала мать, с которой давно не жил вместе: она осталась в Тэгу, а в Сеул его перевезла родная тётка ещё во времена младшей школы. С недавнего времени он остался здесь один, так как тётя удачно вышла замуж и перебралась в Европу. Она была довольно известной в узких кругах пианисткой. ‎ Его жизнь была обвенчана с творчеством едва ли не со своего начала. Мать, решив исполнить свои несбывшиеся мечты из-за полного отсутствия музыкального слуха, сперва отдала сына на скрипку, что стала ему подругой на долгих четыре года, но, конечно, какая скрипка, когда знакомые мальчишки таким не занимались? Занятия проходили без энтузиазма, израненные пальцы отказывались слушаться: Тэхён, будто нарочно, делал одни и те же ошибки каждое занятие. Ему всего-то хотелось быть как все — не лучше всех, — иметь свободное время на друзей и детские шалости, а не считать мозоли и бояться получить смычком по пальцам. Со скрипкой не сложилось — это стало разочарованием для матери, которая хотела хотя бы в этом утереть нос сестре. К её же несчастью, единственное, к чему Тэхён кипел душой, были как раз занятия фортепиано с ней. Про таких, как его тётя, обычно говорят «‎старой закалки» — строгая, резкая, не по-женски жёсткая, бескомпромиссная, особенно тогда, когда дело касалось воспитания. Своих детей у неё не было, так как всю жизнь занималась карьерой, но часто помогала непутёвой сестре с сыном. Тэхён болтался между ними, как футбольный мячик, и это казалось совершенно нормальным. Когда ему только исполнилось восемь, отец, не посчитав нужным позаботиться хотя бы о нём, ушёл из семьи, что послужило своего рода началом конца. Мать сошла с ума: не прекращала вымещать на нём нескончаемые обиду, злость, презрение, ведь он был прямым напоминанием о бывшем муже. Она осталась совершенно одна: мало того что ей предпочли другую, так теперь в семье пропал доход. Не проходило ни дня, чтобы Тэхён не попадал под горячую руку — то по губам ударит за непонравившееся слово, прорвавшееся меж зажёванных губ, то по щеке отвесит так, что потом, совершенно запутавшись, будет рыдать и просить простить её. Они стали жить втроём, тогда Тэхён ещё не понимал, что ей свою обострившуюся ненависть обратить больше не к кому — тётя бы не стерпела такое в свой адрес. Вскоре мать пустилась во все тяжкие — на поиски нового мужа. Было жизненно необходимо, чтобы кто-то её любил. Мальчика она благополучно повесила на сестру. Тёте предложили работу в Сеуле, и она приняла решение забрать Тэхёна с собой ради того, чтобы мать не сломала ему жизнь. С тётей было несладко: она была старше матери на десяток лет, имела большие цели по жизни и всячески рвалась к новым высотам, что старалась воспитать и в нём, пусть порой жёсткими методами. Иногда ей также не было дела до его глупостей, обычно настигающих на пути взросления; она тоже контролировала каждый шаг, могла отчитать за пустяк вроде мятого галстука, бить по пальцам за ошибки во время домашних занятий; могла позволить себе ударить за проступок, считая, что так воспитывает в нём характер и формирует личность. Но одно её отличало от матери точно, — она растила его. С раннего детства прививала любовь к книгам, языкам, искусству; заставляла хорошо учиться и постоянно учить новое, вне рамок школы. Благодаря тёте раскрылись его таланты: он заиграл на фортепиано, заговорил по-английски и по-французски, а самое главное — обрёл ориентир. Чем старше становился, тем отчётливее понимал, что страшнее всего было стать похожим на мать. Свою искреннюю долгоиграющую любовь Тэхён обрёл в десять: ей оказалось рисование. Даже не зная азов, он рисовал на любых допустимых поверхностях, будь то чек из магазина, салфетка или школьный учебник (за что нередко получал). В двенадцать начал просить у тёти отправить его учиться, со всей своей детской уверенностью хотел показать, что его намерения серьёзны. У неё тоже были свои планы: хотела, чтобы он пошёл по её стопам, так было бы проще и поступить, и найти работу. После долгих уговоров она всё же согласилась, в тот самый момент доверившись ему и его мечте. Выбор пал на одну из самых известных художественных школ Сеула, куда поступить было непросто, а получить скидку на обучение — практически невозможно, нужно было быть юным дарованием, гением с пелёнок в этом деле. Платить за обучение могла только тётя, которой овладели сомнения, никакой гарантии, что Тэхён преуспел бы в будущем, не было. Выбор казался тонким льдом в противовес её идее отправить его в музыкальное училище. Она зареклась: «‎Не оправдаешь ожидания — будешь мне должен». Тэхён, привыкший, что ребёнка в нём не видели уже давно, на уговор согласился и вскоре начал учёбу. Мать же, услышав новость, заявила, что «‎это — пустая трата денег и времени, а у Тэхёна — ни капли таланта, чтобы пробиться туда, где за искусство платили бы хотя бы гроши». Как только он перебрался в Сеул, отношения с ней испортились окончательно, но в тот момент Тэхён не чувствовал острую утрату или нехватку столь незнакомого чувства, как забота: мать вызывала у него лишь негативные эмоции, нарастающую тревогу, стоило ей появиться на горизонте. Поэтому и слова её он всерьёз старался не воспринимать, а каждый раз, когда та вырастала на пороге тётиной квартиры, как бы случайно задерживался на занятиях или искал сто одну причину не пересечься с ней. Вместе с ним, где-то очень глубоко в душе, незаметно росла и глухая обида. Единственное, чего он мог бы спросить у неё, — так это: «почему ты говоришь, что я плох ещё до того, как я кем-то стал?». Рутина шла своим чередом, Тэхён многому учился сам, впитывал опыт сверстниц — окружали его одни девчонки, — но подружиться за всё время так ни с кем так и не смог, отношения не складывались. Несмотря на открытость к миру, самому казалось, что не вписывался, где бы ни был, будто совсем не умел общаться. Если честно, это тревожило мало, потому что не было лишнего времени. Он взрослел, амбиции становились больше, нагрузка и конкуренция — интенсивнее. Учёба в академии набирала обороты, с каждым годом было труднее учиться и удерживать баланс между учёбой и искусством: он сильно уставал, что сказывалось на качестве творчества. Единственным плюсом такого расписания было лишь то, что у Тэхёна не было времени остановиться и задуматься, есть ли у него хоть кто-то рядом, кому он не безразличен. Рос мальчик-перекати-поле и чем старше становился, тем больше жалел тётку, потому что считал себя её обременением. Со временем её личная жизнь начала налаживаться: в одной из командировок встретила жениха-иностранца, который даже пару раз приезжал в Корею. В одной из таких поездок они втроём ходили в театр, то был балет «‎Сон в летнюю ночь», что особенно запал в душу. После провели ужин в одном из лучших ресторанов Сеула с видом на город, Тэхён был в восторге: появился шанс поговорить по-английски, познакомиться с уважаемым и талантливым человеком и прочувствовать нечто новое, не похожее на каждодневную рутину. Всё это казалось сказкой, дурманящим сном перед тем, как проснуться и вернуться в погоню за мечтой. Глядя на них троих, Тэхён подумал, что они бы могли сойти за семью, и это обожгло теплотой. Вместе с новым знакомым появились и страхи. А что будет, если у тёти появится своя семья? Что будет, если она уедет? Что будет с ним? Ему ведь придётся отчислиться, так как платить за учёбу вряд ли кто-то будет, и вернуться туда, где его, кажется, давно не ждут. Однако, несмотря на минорность такого исхода событий, это было не самым главным, что волновало его. Благодаря этим мыслям Тэхён осознал, пусть так ни с кем этим и не поделился: даже если для него тётя — единственный родной человек, она всё равно сделает выбор в пользу своей семьи, никак не в его. Частично так и произошло: когда Тэхёну только исполнилось семнадцать, она объявила, что приняла решение о переезде. Но тут же заверила, что мальчик может жить в её квартире до поры до времени, и пообещала платить какую-то сумму за оставшееся обучение в академии. Остальное Тэхён должен был оплачивать сам, и для этого ему дали удочку: тётка пристроила в ресторан, где пару раз в неделю требовалась живая музыка. За игру на рояле платили неплохие деньги, иногда он подрабатывал официантом, что было в разы лучше, чем бросить свою цель и вернуться в отчий дом, откуда бежал семимильными шагами. Мать навещала его раз в пару месяцев, и то ради того, чтобы попросить денег. Это казалось таким неправильным — видеть её абсолютно сломленной, распущенной, оглупевшей то ли от паразитического образа жизни, то ли от клубка проблем, в котором она запуталась и вовсе не пыталась найти выход. Она была уверена в своей правоте: Тэхён уже взрослый, почти совершеннолетний, и обязан содержать свою мать. После того как нашла очередного любовника, запросы увеличились, но сыну не оставалось делать ничего, кроме как давать ей эти самые деньги. Тэхён вплотную занимался своим будущим, и пойти у неё на поводу было проще, чем против ветра. Жизнь приближалась к выпускному классу и школы, и академии; он тщательно готовился к поступлению в университет, поэтому последнее, чего хотелось, — это вступать в лишние конфликты, в которых по умолчанию был бы не прав. Тот день ничем не отличался от сотни других, по крайней мере ровно до того момента, пока Тэхён не вернулся домой. Он был выжат: впереди маячил важный просмотр, а портфолио за прошедшее полугодие едва ли смогло впечатлить комиссию. Каждая ночь заканчивалась бессмысленной пыткой бумаги и карандаша. Сил выдавливать из себя что-то не было, а вдохновение позабыло о нём, как самый что ни на есть непорядочный друг. Капризная усталость вязала ноги, вместе с ней накатывало смутное, липкое беспокойство, лишённое формы, но тяжёлое, как свинец. Именно оно сделало его рассеянным: Тэхён даже не заметил тусклый свет на кухне. В квартире, где он жил совсем один. Его заметили раньше. Только снял ветровку, как раздались шаги. Чужие. — Что же ты так рано? Голос был незнаком, пустил по коже рой холодных иголок. Сердце вспухло, ударилось в грудную клетку; Тэхён резко обернулся. Свет погас, а в тёмном коридоре вырос мужчина, одетый в чёрную мешковатую куртку, — трудно было оценить, насколько тот крупнее и сильнее. В нос ударила вонь бензина и жжёных покрышек, столь агрессивная и несвойственная его маленькому гнезду. Тэхён, охваченный паникой до кончиков пальцев, только в ту секунду осознал, что дверь была заперта не так, как это делает он обычно. — Кто вы? Птичий голос подвёл, сорвался. — Друг, — осклабился. Мужчина сделал шаг из тьмы, Тэхён — два назад, тут же уперевшись спиной врезавшись в дверь ванной. — Друг твоей мамы. Она дала мне ключи от этой квартиры. И порылся в бездонном кармане куртки, демонстрируя те самые ключи. Ну, конечно. В эту квартиру могли попасть только трое: тётя, он сам и его мать. Какой же ошибкой было давать ключи женщине, которой абсолютно наплевать на собственного сына. Он храбрился, пытался выглядеть суровым, но реальность была неумолима: перед мужчиной выглядел так же жалко, как писклявый воробей перед вороньём. Щуплый мальчишка, едва ли весивший шестьдесят килограмм, беспомощный, не способный ни ударить, ни защититься. — С ней что-то случилось? — Нет, мама в порядке. Просто волнуется за тебя, а то ты тут совсем один, в таком большом городе. Маленький, тощий и со... — Что вам от меня нужно? — Тэхён прервал его, следя за руками, прячущимися в карманах. Казалось, там спрятано что-то ещё, — угроза, оружие. Обязательно — боль. — Уходите сейчас же, или я вызову полицию. Мужчина не ответил. Пауза растянулась, и жгучая тревога, разбухшая в животе, становилась невыносимой. Тэхён сглотнул, собираясь диким волчонком прорычать угрозу, но вместо этого в страхе зажевал губу. — Ну, что же ты так грубо... Я хотел с тобой по-хорошему. Не хотелось знать, каково это — «по-хорошему» и уж тем более «по-плохому». Злоба, такая острая, очевидная и едкая, поднималась в груди, перекатывалась по трахее. Злоба на глупую мать, которая позволила этому случиться. — Я вас не знаю, — зарычал, всё-таки. — Пожалуйста, идите туда, откуда пришли, и передайте матери, если она волнуется, то может по... — Умолкни. Тэхён осёкся, прикусив язык от собственной трусости. Его охватил первородный, иррациональный страх, тот, что сковывает мышцы и лишает воли. Словно за шиворот уже держал зверь, намного сильнее, чем он сам. Мужчина молчал, не улыбаясь, происходящее начинало казаться откровенным злом. В чужих глазах не было человека, только две пустоты, в которые Тэхён не выдержал смотреть. Он отвернул голову, — и узрел страшное. Дверь в его комнату была раскрыта нараспашку. Расставшись с чувством самосохранения, он ринулся вглубь квартиры. Комната была разорена. Каждая вещь — даже записки не пробковой доске, — всё было не на своих местах; тщательно перерыто, словно здесь искали что-то важное, но определённо им не принадлежащее. Старый мольберт, не раз разваливавшийся и бережно склеенный, был сломан в щепки: кости сиротливо покоились в углу. Его работы, те самые, ожидавшие заветного просмотра, из-за которых не спал ночами и лил слёзы, были разбросаны по комнате. Какие-то — порваны, какие-то цинично смяты. Другое Тэхёна больше не волновало. Именно поэтому он рухнул на колени, дрожащими руками пытаясь собрать клочки бумаги воедино. Не издал ни звука — не смог. Дышать прекратил. Сердце — барабан, и тревога стучала в него неустанно громко. Незнакомец, опасно возвышавшийся за спиной, говорил гадкое, мол, какой нормальный мужик будет заниматься рисульками, но Тэхён слышал только глухие удары своего барабана в самой глотке. Мир шатался, проигрывал безудержной панике. Буквально всё то, над чем так долго работал, оказалось вырвано из его же хрупких рук и так безжалостно уничтожено. Он, несчастно сгорбившийся на четвереньках, непроизвольно скулил, твердил беспомощное «нет-нет, так не бывает» и каждый раз ронял бумагу. Пальцы не слушались. Было наплевать, если его сейчас же убили бы, — его уже нет, если нет искусства. Где-то глубоко осознавал — сломанное не склеишь, — но пришёл в себя не сразу. В голову ударило отрезвляющим: деньги. Тэхён встрепенулся и остервенело бросился к шкафу, который, конечно, был выпотрошен. — Не это ли ищешь? Обернувшись, заметил в чужих руках лиловую косметичку, ту самую, что тётя когда-то давно выделила ему под сбережения. Страх ужалил в самое сердце. Всё его будущее было упаковано в дешёвый полиэстер под пластиковой молнией. Тэхён в отчаянии бросился на вороньё. Без расчёта. Глупой ланью, которая умирать не хотела, но уже истекала кровью. Это — акт чистой, неосмысленной надежды. Тычок пришёлся в плечи, такой силы, он неуклюже оступился и свалился на пол. Поднявшись на чертвереньках, взглянул умоляюще в ранившие издёвкой червоточины. — Что же вы... как же вы... — слёзы не заставили себя ждать. — Зачем все это... зачем... я же ничего не сделал... — Зачем такому молодому парнишке такая сумма денег? — боров, омерзительное, поросшее щетиной лицо которого теперь было ему хорошо видно, засунул добычу во внутренний карман куртки. — Мы с твоей матерью сможем несколько лет жить на них и не думать о работе. Знал бы ты, как меня заебало работать с этими жестяными банками... — Да вы что, с ума сошли?! Я зарабатывал эти деньги с детства! Это всё, что у меня есть! — Ты молодой. Заработаешь ещё. — Ещё? Лань — глупая, отчаявшаяся, особенно, когда её ранят. Поэтому бросилась на хищника второй раз, не способная справиться с острой болью кровоточившей души, с обидой, ненавистью. Первый удар пришёл сразу в лицо, встряхивая голову. Резко, плоско, свинным кулаком по юношескому носу до хруста костей. Во рту взорвался вкус железа. Он не то чтобы не умел драться, он даже не знал, как себя защитить. Потом — ещё. И ещё. Ещё. И ещё. Удар. Удар. Пинок. Удар. Тэхён, опрокинутый на спину, вцепился в куртку, срывая ногти о грубую, толстую кожу. Тонкие пальцы, которым борьба была чужда, мелко дрожали; кожа на губах порвалась, и горячая струйка растеклась по щеке. Слёзы смешались с кровью. Он не плакал от боли физической — её было много и она была ясна; выл в голос раненым зверьком от предательства, от того, что труд, надежда и долгие бессонные ночи превратились в груду мусора. Били в грудь, по спине, по щекам. Каждый раз, когда закрывал голову руками, внутри что-то лопалось снова. Хрупкая, хлипкая вера в то, что мир — это место, где ты получаешь по заслугам. Мужчина над ним хохотал. Уродливое «сучонок» сверкнуло в воздухе очередной пощёчиной. Борьба — показатель характера, так ведь? Тэхёну хотелось в это верить, он не мог так просто отпустить то, над чем работал всю свою сознательную жизнь. Деньги были предназначены для учёбы в университете, бесплатно поступить бы не смог. Зная, что положиться мог только на себя, копил каждую копейку на свою мечту. Что оказалась разодрана в клочья. — Ну, что же ты, сучонок, всё усложняешь? — схватив за грудки школьного пиджака, вороньё затрясло повисшую куклу, что уже не сопротивлялась. — Как думаешь, могу ли я тебя прямо сейчас задушить? Могу, конечно, — и, ухватив за хрупкую шею, захохотал сипло. Мощные пальцы были способны сломать её в два счёта. Тэхён истошно закашлялся, забрыкав ногами, и намертво вцепился в куртку. — А как думаешь, будет ли твоей мамаше дело до того, что я тебя убил? Он осознал смысл этих слов намного позже. В тот момент волновало лишь одно — выжить, потому что было неясно, блефует это человекоподобное существо или серьёзно готово пойти на убийство ради горсти денежных фантиков. Когда убийственная хватка на шее ослабла, Тэхён, повисший на чужой руке, не ожидал, что его, как противное насекомое, хладнокровно сбросят вниз. Ударившись затылком, он мгновенно зажмурил глаза и тут же широко распахнул их от боли, пугающе незнакомой. Смутные очертания перед глазами, полными горячей соли, расползались чёрными тенями. По щеке побежала горячая струя. Лицо заливало собственной кровью.

✾ ✾ ✾

jóhann jóhannssón — good night, day

Бóльшую часть сознательной жизни Тэхёну казалось, что всё его существование было поражено каким-то особым недугом, полной противоположностью фортуны, излечиться от которого ему было не суждено. Тот вечер только вбил гвоздь поглубже: доказательство, что он и есть та самая ошибка природы. Он не помнил, как очнулся всё в той же комнате, одинокий, брошенный один на один со своим личным горем; не помнил, как поднялся на трясущихся ногах, как дополз до кухни и, бросив тщетные попытки включить свет, присел на край стула. Помнил только, как дико болела голова и как холодно было. Воздух густел чужеродной вонью — смесью мужского пота, дешёвых сигарет и сырого бензина. Его гнёздышко, маленькая квартирка больше не казалась безопасной. Тэхён сидел на стуле, опираясь на подрагивающие коленки, и пытался не сойти с ума. Потом нашёл в себе силы и набрал мать по телефону. В нём по-прежнему тлело наивное, глупое «что если?». Никто не ответил ни на первый, ни на двадцать третий раз подряд. Звонить тёте не было смысла, да и что он мог ей сказать? А самое главное — что она сделает? Это была только его проблема, он уже взрослый. В конце концов, Тэхён просто спрятал голову в руках, будто это могло избавить от головокружения. Гораздо хуже несчастья — несбывшееся счастье. Тогда Тэхёну казалось, что это финал, финита ля комедия или же самая большая трагедия его жизни. Дело было не только в деньгах; да, от денег зависело его будущее. Но дело было в том, сколько сил, боли, собственной крови он вложил в это; дело было в том, как с ним обошлись. Кто. Ему всё ещё было восемнадцать — и до, и после случившегося. Мир же оказался равнодушен: холодильник гудел, этажом выше ругались соседи, за окном включили вечернее освещение. А всё его детство разом списали, будто очередной долг. Несмягчённое слезами отчаяние давило нестерпимым грузом: у его будущего убили надежду, а он-то! Он всё ещё был ребёнком. (Был ли?) С каждой секундой, проведённой в угнетающей ватной тишине наедине с собой, своим прерывистым дыханием и спотыкающимся сердцем, Тэхён не мог поверить, что всё это случилось по-настоящему. Порою, когда случается беда, реальность становится чересчур странной; даже привычные вещи кажутся совсем не такими, как прежде. На кухне не изменилось ровным счётом ничего, но всё казалось запредельно чужим. Тэхён невольно посмотрел на свои руки, и движения его замедлились. Потянулся к кружке на столе, схватил её и тут же, совсем беззлостно, швырнул на пол. Та со звоном разбилась, но хотя бы прервала эту тишину. Лицо, каждая кость, пульсировало болью: нос кровил, губа треснула, скула горела наливающейся синевой. Ещё было больно дышать, лёгкие тоже хорошо встряхнуло. Череп буравила острая необходимость деть себя куда-то. Сорваться с места и убежать далеко, туда, где нет завтра. Тэхён дошёл до коридора и, даже не взяв куртку, собрался выйти на улицу в чём был: в мятой рубашке, заляпанной кровью, пиджаке и брюках. Он ныне плакал тихо, бесшумно, и не мог объяснить эти слёзы, что казались чем-то посторонним, никак не к месту. От беспомощности, жалости к себе было противно до коликов. Прежде чем выйти, поднял взлохмаченную голову и с отстранённым интересом бросил взгляд на себя плачущего в отражении. Выглядел ужасно. Вдобавок к вопросу «‎что делать дальше» добавилось «что скажут люди». Ноги сами повели в ресторан, где подрабатывал. На улице по-прежнему господствовал ливень. Идти туда не в свою смену было глупо, а в таком виде — полный абсурд, но больше... больше у него ничего не было. Возможно, Тэхён просто нуждался в том, чтобы кто-то пригрел, пожалел, объяснил, что он тут ни в чём не виноват: это люди бывают такие, жестокие твари, которым ничего не стоит отнять всё у других. Возможно, наверное, — теперь он не был уверен ни в чём, ни в одной эмоции, что проживал в те минуты; ни в одном желании, потому что каждое утратило смысл. Когда Тэхён оказался в ресторане, часы показывали чуть меньше половины одиннадцатого. До закрытия оставалось без малого полчаса, поэтому народу почти не было: в маленьком зале, где всегда был приглушённый свет, ютилась пара гостей. Подумалось, что оно и к лучшему, — меньше людей распугает. Дела до них не было, хотя подобная выходка непременно каралась увольнением. Тэхён не стал дожидаться кого-нибудь знакомого в лобби, не пошёл в комнату для персонала или на кухню. Ведомый отчаянием, он, путая ноги, устремился к роялю, на котором всегда играл. Никто ему не перечил, не мешал, не пытался утащить со сцены; все взгляды были обращены только на него. В зале застыла тишина: публика театрально зависла в немом шоке, не понимая, — это часть перфоманса или же нечто, вышедшее из-под контроля? Тэхён дрожал от холода, с него буквально текла вода, вымокшие волосы закрывали опороченное лицо, от влаги не слушались и без того трясущиеся руки. Он провёл мокрыми пальцами по клавишам и шмыгнул разбитым носом напоследок перед тем, как в мёртвой тишине раздались первые звуки, показавшиеся оглушающе громкими. Однажды Тэхён услышал от тёти следущее: пальцы должны создавать на рояле то, чего хочет душа. Интересно, она бы поверила в его игру? Его утончённые пальцы плясали по клавишам сами, и единственной верной путеводной нитью для них было растерзанное жестоким отчаянием, еле трепыхающееся в груди сердце брошенного птенца. Хрупкий, худосочный, с плавным изгибом силуэта, он склонился над роялем и играл так, будто делает это в последний раз. Его закружило в вихре тревожной трели. Вместе с игрой до дикости хотелось кричать, как будто музыки не хватало, чтобы позволить всему скопившемуся вырваться наружу прежде забитой, но теперь отпущенной на волю птицей. Там были и бесконечная обида, плачущая высокими нотами, и тревожный набат, стучавщий по вискам напряжением, и затаившаяся прежде ненависть, что будто пальцы жгла. Вместе с ними —избитое отчаяние, тогда они впервые познакомились напрямую, без прелюдий; столкнулись лоб в лоб, и оно впоследствии стало его верной тенью. У Тэхёна всегда было замечательное выразительное лицо, которое в минуты игры на фортепиано становилось в разы эмоциональнее. Будто каждая эмоция, яркими вспышками мелькавшая тут и там, отражалась в мягких губах, которые то нервно поджимались, то чувственно приоткрывались; в заломанных тревожным безрассудством бровях, в рваных вздохах между аккордами. В потухших глазах плящушим огоньком изредка блестел азарт, ведь отдалённо Тэхён, несмотря на помешательство, осознавал, что совершает непозволительное. Он был не в себе, но чувствовал, как неистово болит голова, продолжая играть будто одержимый, а каждый звук словно бил его по вискам, и становилось больнее. На клавиши упала первая капля крови. Вторая. Третья. Надо бы остановиться, и вот он уже бесстыдно оставлял окровавленные отпечатки пальцев на слоновой кости, отчего, заметив, немного потерялся, тут же сбился, запутался. Рояль, вслед за дрогнувшими пальцами, протестующе гаркнул басом и замолк. Оглушило тишиной. — Браво! Тэхён не повернулся на голос из зала, поспешно прижал тыльную сторону ладони к носу и задержал дыхание, будто это могло как-то помочь. Реальность без спроса прилегла на плечи тяжёлым грузом, в миг снова стало адски холодно, вместе с этим до одури душно, хотелось дышать, дышать, дышать... Окружённый всё той же тишиной и заинтересованными взглядами, он поднялся с банкетки и, пошатнувшись, чуть не рухнул вниз, настолько его переполняли эмоции. Без капли робости и страха, явив свой израненный лик свету, обвёл взглядом знакомый зал. Этого ли ты хотел, Ким Тэхён?.. — Боже, помогите же мальчику... Голова предательски закружилась, поэтому он поспешил спуститься вниз и добрести до ближайшего стола в тёмном углу. Гости вокруг зашелестели, но отдалённо знакомый голос заверил, что с музыкантом всё будет в порядке, и напомнил, что ресторан скоро закрывается. Тэхён не замечал возни вокруг: он вновь спрятал голову в руках и зажмурил глаза, чтобы на пару секунд забыться и прийти в себя. Потом всё тот же голос зашипел прямо над ухом: — Что за спектакль ты устроил?! Думаешь, всё сойдёт с рук?! Ты хотя бы представляешь, что за слава нас теперь ждёт? Мы растеряем всех клиентов, дурной ты сопляк!.. Лицо горело, а рукам наоборот было чертовски холодно. Грудь беспрестанно содрогналась от нервных спазмов, которые Тэхён пытался подавить: когда внутри всё опустело, было особенно больно, словно каждый нерв ныл сильнее. У него не было истерик, рыдать больше не мог, — все слёзы разом кончились и высохли, отчего жгло красные опухшие глаза. Он потерянным щенком смотрел куда-то мимо менеджера, который, не стыдясь уже собиравшихся на выход гостей, продолжал отчитывать звенящим голосом, что в голове совсем не звенел — уши заложило. Проехался и по самой выходке, и по внешнему виду, и по запачканному кровью роялю. — Не стреляйте в пианиста, он старался. Может, вы хотя бы спросите, почему у него разбито лицо? Этот голос был чужой. Вкрадчивый, бархатный, глубокий, он каким-то чудом просочился сквозь гневную тираду, от которой Тэхён пытался абстрагироваться, и вязким мёдом затёк в уши. Он попытался сфокусировать взгляд на источнике звука и увидел мужчину, что был ему знаком лишь отдалённо: тот часто захаживал на ужин, проводил вечер за небольшим столиком в гордом одиночестве, точнее, наедине со своим толстым потрёпанным ежедневником, в котором писал невесть о чём. У них было мало постоянных клиентов, поэтому, наверное, он Тэхёну и запомнился. Его нельзя было назвать красивым, но он был ухожен, опрятен и безупречно одет, а его аккуратность и осанка производили впечатление куда сильнее, чем внешняя привлекательность. Мужчина смотрел на него чересчур пристально. Без капли сочувствия или сожаления. Ковырял этим взглядом ссадины, синеву на скуле, корку на губе, глаза зашуганные, будто норовя пролезть сквозь них в самую сердцевину. — Да что с него взять? Подрался с кем-то и решил внимание к себе привлечь. Вы что, не знаете нынешних подростков? Вон, даже форму не удосужился переодеть... Тэхён тут же взглянул на свой помятый школьный пиджак, словно забыл, во что был одет. На когда-то белой рубашке тоже были кляксы засохшей крови. Отчего-то стало дико стыдно, особенно под этим взглядом насквозь. — Это правда? — снова задал вопрос мужчина, всё также тихо. Наверное, не хотел спугнуть и без того трусливого мальчика. Тэхён растерянно посмотрел на него, уголки его губ были печально опущены. — Ты подрался в школе? — Да. — Вы ещё сомневались... Мужчина ухом не повёл, как будто менеджера для него вообще не существовало. Во взгляде не изменился — не поверил. Тэхён не умел лгать: тётка не терпела вранья и относилась к этому жестоко, поэтому самым страшным для него всегда было взывать её гнев, соврав. — Значит так. Сейчас ты умываешься и идёшь домой, а завтра приходи за вещами. Чтобы больше ноги твоей не было в этом месте... Менеджер взвинченно бухтел над ухом, но Тэхён не слышал его, заметив, как ввязавшийся в разговор незнакомец отступил. Принялся собирать вещи и удалился. И ради чего это было?.. Он поднялся на ватные ноги и, не сказав ни слова, пошаркал в уборную. В отражении зеркала на него смотрел кто-то совершенно незнакомый. От одного взгляда на себя в груди поднималось раскатистое рыдание. Тэхён мог думать лишь о том, насколько страшным и неестественным выглядело его лицо с кровоподтёками, россыпью ссадин, синей акварелью на веках. Он никогда не считал себя красавцем, но его бесспорно кукольное обаяние оказалось стёрто несколькими ударами. К горлу подступил вязкий ком, сердце забилось тревожно и неровно, — без предупреждения накатила паника. В таком виде его не пустят ни в школу, ни в академию, ещё и без работы остался. Судорожно пытаясь взять себя в руки, потянулся к крану. Холодная вода ударила в ладони, плеснул её на лицо, окатив и рубашку, и пиджак. Без крови стало чище, но не легче. Разбить бы зеркало голым кулаком, но раны от этого не заживут, и пустота не заполнится. Его штормило от диаметрально противоположных чувств — где-то между безнадёжных злости, ярости и зыбучих апатии, смиренности, — к тому же по-прежнему было непонятно, что делать дальше. Зачем он вообще сюда пришёл? На что была надежда? У него нет здесь друзей, а незнакомым редко бывает дело до чужого горя. Собравшись с мыслями, напоминавшими битые осколки, Тэхён вышел на улицу. Видеть не мог никого, говорить с кем-то — тем более. Разочарованно взглянул на чёрное небо, тускло подсвеченное фонарями, и почувствовал себя буквально крошечным. Одежда, не успевшая высохнуть, быстро намокла вновь. Хотелось как-то защитить себя, но оставалось только беспомощно кутаться в пиджак. Ноги устало поплелись в сторону дома. Запоздало заметил, что шёл он вовсе не один. Вдоль тротуара за ним подозрительно тянулся чёрный «‎Мерседес». Сначала подумалось, что это вовсе не за ним, но как только остановился, машина встала следом. Окно опустилось вниз, и Тэхён увидел того самого мужчину. Он наклонился, фонарь осветил строгое лицо. — У тебя хобби такое — издеваться над собой? Тэхён проигнорировал, двинулся дальше, не обращая никакого внимания на холодный дождь, напрочь застилавший глаза. Авто устремилось следом. Оставив окно открытым, мужчина вёл его одной рукой и не отставал: — Это была не школа, так ведь? Что с тобой произошло? Сорваться бы с места и просто побежать или же всё-таки вежливо попросить, чтобы отстал... Если этому мужчине что-то нужно, у него уже ничего не осталось. — Что вам надо? — Ничего конкретного. Хотел предложить тебе помощь. Тэхён не выдержал и обернулся, пытаясь козырьком из ладони прикрыть глаза, чтобы увидеть лицо того, кто застал врасплох. — Почему вы говорите со мной так, будто меня знаете? — Может быть я знаю? От того, насколько серьёзным и уверенным был чужой тон, стало страшно: что он такое несёт? Захотелось спросить, откуда этот мужчина его знает, но Тэхён тут же подавился подкатившей к горлу паникой. Нет, незнакомец не выглядел устрашающе. Тэхён даже подумал, что тот выглядит вполне безобидно и слишком дорого для того, чтобы красть молодых парней посреди улицы. Умозаключение было не самым логичным из всех, когда-либо посещавших его в минуты тревоги: как бы мужчина не выглядел, что бы не говорил, какую бы машину не водил, никто не даст гарантии, что он не причинит вреда. Тэхён пусть и был черезмерно наивным и доверчивым для своих лет, инстинкты самосохранения в минуты отчаяния всё ещё брали над ним верх. — Ну и прекрасно. А я вас — нет. Оставьте меня в покое, идите своей дорогой... — Так уж и нет? — он улыбнулся, искренне, и его чёрные, прежде колючие глаза на мгновение подобрели. — Я бываю в этом ресторане каждую неделю на протяжении нескольких месяцев. Неужели ты меня не запомнил? — Я не запоминаю гостей. Мужчина открыл дверь, вышел к нему навстречу. Шагнул смело под гулкую завесу дождя, и, подойдя вплотную, раскрыл над Тэхёном тяжёлый чёрный зонт. Вода продолжала хлестать со всех сторон, но острые иглы холодной влаги больше не касались кожи. Тогда он впервые разглядел его. Зонт скрывал от света фонаря, но мужчина был довольно близко, чтобы рассмотреть. Высокий, крепкий, статный, основательно спокойный, с выправкой человека, привыкшего держать себя в руках. На плечах у него идеально сидел тугой пиджак по фигуре, уже мокрый на рукавах, и в нём он казался излишне собранным, идеальным для хаоса рутинных будней. Не случайный прохожий, — а человек, к которому прилипает внимание, даже если ты пытаешься его отвести. И в этой сдержанной строгости было нечто пугающее и притягивающее магнитом. Дождь стекал по выбритым вискам, растрепав зачёсанные назад волосы, тёмной дуге бровей, ровным скулам, но глаза... они оставались непоколебимыми, ясными, внимательными. Их угольная стружка осыпалась в районе щёк, носа, глаз, — Тэхён ощущал её физически, пока мужчина точно также смотрел. Слова были бесполезны, поэтому он нырнул рукой в нагрудный карман и козырнул удостоверением с гербом:

«Отдел расследования тяжких преступлений.

Старший ассистент главного инспектора

Чон Чонгук»

— Я офицер полиции. Если у тебя что-то случилось, могу тебе помочь. Помочь? Ему? Офицер полиции?.. Ведомый паническим, высасывающим всякие силы страхом, Тэхён весь превратился в сплошной клубок агрессии. Кто сказал, что среди полицейских нет убийц, маньяков? — Мне не нужна никакая помощь. Оставьте меня в покое! — и снова стремглав под дождь. — Уверен, что человек, который с разбитым лицом устраивает спектакль в публичном месте, не нуждается в помощи? Ноги споткнулись сами, запнулись и отказались нести его настрадавшееся за тот вечер тело к дому. Тэхён не оглянулся, вымученно утирая слёзы вместе с влагой ливня. Офицер настиг, снова укрывая теплом. Раздражающий укол безнадёжности защекотал под рёбрами, вынуждая лицом к лицу столкнуться со своей беспомощностью. Вернётся домой, а там — голая разруха, шелуха дохлых мечт, скорлупка от удавленной надежды. Он не понимал, за что ему всё это. Почему был вынужден преодолевать перепетии в одиночку, а юная душа, готовая броситься куда угодно, металась в поисках безопасного. Отчаяние — худший поводырь, но Тэхён смиренно шёл следом. — Что вам от меня надо? — Кажется, я уже говорил. — Помочь? Мне? С чего это? — Судя по всему, тебе это нужно. — Благотворительностью занимаетесь? Всем подряд помогаете? — Работа у меня такая. — Вы меня пугаете. — Я не намерен навредить тебе. Где твои родители? — Пожалуйста, оставьте меня в покое... мне только вас не хватало... — градом полились слёзы, показавшиеся решением всех проблем. Если он заплачет, его не тронут?.. — Я понимаю, сейчас поздно, я незнакомый тебе человек, якобы преследую тебя, ты совсем один, — всё это действительно пугает. Я ни на чём не настаиваю, хочешь — иди, но я бы не простил себе, если бы не предложил помощь после увиденного, — то, как спокойно и невозмутимо этот офицер говорил... в общем, какая-то часть Тэхёна, вряд ли надёжная, прислушалась. Лёд заскрипел. — Если тебя кто-то обидел, можем поехать в участок прямо сейчас, либо я дам тебе свой телефон, и завтра ты придешь сам. Хочешь, можем говорить так, но мне тебя жаль. Ты уже насквозь мокрый. Голос обманул его. Низкий, глубокий, размеренный, он вселял доверие. Тэхён не знал, что делать. Страшно идти за ним, страшно отказаться: вдруг офицер правда сможет помочь вернуть деньги? Вдруг судьба, которую обычно зовут злодейкой, смиловалась и столкнула их не просто так, а ради чего-то хорошего? Не всё же в этом мире так удручающе плохо... Офицер не торопил его. Смотрел долго, непроницаемо, а потом вдруг достал из кармана белый платок и аккуратно вытер кровь, хлынувшую новым потоком. Тэхён дёрнулся, отчаянно схватившись за нос. — Не три. Хуже будет. Отвезти тебя в больницу? — Всё со мной в порядке. — Хорошо. Но платок возьми, — Тэхён взглянул запуганно, будто ему предлагали оружие. — Он чистый, не переживай. Он и не переживал. Он вообще об этом не думал, ни о крови, ни о своём несчастном носе, ни о сильно ноющих костях лица, ни о кружившейся голове. — Вы правда из полиции? — Хочешь поближе посмотреть? — офицер намекнул на документ. Тэхён почувствовал себя глупо. Запутался. — Мне нужна... помощь, — получилось как-то... жалко. По крайней мере, ему от себя было крайне противно, до передёргивания плечами. Ведомый отчаянием, он, казалось, был готов абсолютно на всё. — Пойдём в машину. В тот самый момент Тэхён подумал: если что-то плохое случится, я буду думать и жалеть об этом после, не сейчас. Всего мгновение поколебался, воинственно пытаясь опрокинуть протестующую сторону внутри на лопатки, и всё же сел в машину. Неудобно и стыдно садиться в чистый салон и заливать всё водой, что текла ручьями. Офицер любезно протянул салфетки, чтобы хотя бы промокнул волосы и высушил лицо и руки, но спасти ситуацию могло только полотенце. Тэхён весь съёжился, боясь пошевелиться. Большие оленьи глаза не переставали ни на секунду следить за каждым движением уже успевшего стать знакомым незнакомца. Чонгук включил печку, свет, благодаря чему в машине стало чуть менее пугающе, и перевёл на него безбрежный взгляд. — Кто тебя разукрасил? — Мамин ухажёр. — Вы живёте вместе? — Нет. Мать живёт в Тэгу. А его я вообще первый раз встретил. — Ты живёшь один? В Сеуле? — Сейчас да, — промокнул платком распухшую губу, что засаднила и снова потекла красной акварелью. — Каким образом вы пересеклись? — Я вернулся домой с занятий. Он проник в квартиру, видимо, забрал ключи у матери. Не знаю, может, она сама их дала... Я с ней почти не общаюсь, но знаю, что своих денег у неё толком нет, только пособие и копейки, которые берёт у меня... — этот птенец несмело заглянул в чужие безликие глаза напротив, сомневаясь, нужно ли офицеру столько информации. Тот в ответ — мертвецки спокойно; было непонятно, что у него на уме. — В общем, он перерыл квартиру и забрал все деньги, что у меня были. Я попытался оказать сопротивление, но он меня быстро вырубил. Тэхён прикусил язык, остановив себя. Он часто ловил себя на мысли, что его не воспринимали всерьёз как собеседника, поэтому и приобрёл привичку выдавать всю информацию за короткий промежуток времени. Офицер продолжал молча изучать его. Взгляд — хуже допроса. Снова ковырялся им, исследовал, строил какие-то свои личные маршруты на юношеской коже. — Поедем в участок, напишешь заявление. Будем разбираться. Потом отвезу тебя в больницу. — Вы думаете, кто-то будет этим заниматься? — Об этом я позабочусь. — Это, наверное, даже не ваша область. И вообще не ваша забота. — Я найду ответственного. — Не хочу в это лезть... — буркнул Тэхён под нос. — Не хочешь или боишься? Офицеры полиции умеют задавать слишком правильные вопросы. — Я... мне кажется, это бесполезно. Никому нет дела до таких мелочей. — Не думаю, что ты действительно считаешь это мелочью. Глаза в глаза напоследок, прежде чем тронуть машину. Сухим огнём, от которого не плавилась кожа, а начинало медленно и неизбежно нагреваться что-то внутри. Вокруг снова воцарилась тишина, уже иная. Она не давила, не пугала, не множила тревогу: напротив, легонько обкалывала успокоительным, вливала в кровь чужую твердь и тёплый покой. Заложенные уши наконец отпустило, боль в голове стихла до глухого эха, а грудная клетка перестала вздрагивать: внутри неё больше не брыкался пойманный зверёк. Сердце умолкло. Чонгук пригрел спокойствием.

✾ ✾ ✾

Как обещал господин Чон — так он к нему обращался и, вопреки просьбе самого Чонгука, никак иначе, — обидчика нашли в ближайшие дни на родине, в Тэгу. Нашли — и оказалось, что мать, к которой офицер с напарником наведались первой, даже не заметила пропажи ключей. Тэхён пытался с ней поговорить, чтобы решить хотя бы денежный вопрос, но отвращение, на пару с сжиравшей совестью, лишало попыток. Нечто, захороненное глубоко, присыпанное горстью обиды, шептало: «‎это же твоя мать»‎. Они не общались вживую долгий промежуток времени и даже не созванивались; её ощерившийся на весь мир образ успел замылиться в его сознании. Наверное, это была защитная реакция: видеть, как единственный близкий человек мельчает — становится хмурым, глупеющим, равнодушным до всего, кроме себя — трудно. Особенно, когда человек этот, вроде бы, должен тебя оберегать. Она изменилась. Нет, не изменилась — сгнила. Теперь её было трудно понять и невозможно слушать, потому что большую часть времени несла бред. У матери был тяжёлый, скверный характер ещё в юности, тогда же он бострился, сделал из неё озлобленную на мир, обиженную и ни в чём незаинтересованную мегеру. Она стала совсем невыносимой. И даже в тот момент, когда её ухажёр оказался виновен, всё равно нашла способ ткнуть пальцем в сына. В присутствии полиции Тэхён, краснея, был вынужден слушать её не самые пристойные догадки о том, каким способом смог накопить такую сумму. Мерзкая похабщина. Хотелось провалиться сквозь землю, закричать, но злость разрослась до того, что не осталось ни сил, ни желания спорить. Руки повисли, сердце сгорело и тлело в пустую. Деньги вернуть не удалось. Как только обвинённый прибыл в Тэгу, в срочном порядке рассчитался с ростовщиками. Тэхён ждал эту новость, а когда господин Чон, с которым за время следствия вынужденно успел стать ближе, принёс её с холодной сухостью, не смог проронить ни слова. Плакать было не к месту, за это время свыкся с мыслью, что университета ему не видать, по крайней мере, точно не того, куда планировал поступать. А, значит, заканчивать академию искусств тоже не было смысла. Тётя не осталась в стороне. Чон сообщил ей лично, как одному из опекунов, вопреки просьбам Тэхёна. Та позвонила, выругала, высказала своё «сочувствие», а потом перевела немного денег. Тэхён не принял. Глупое упрямство, детская гордость... Приближалось лето, маячили выпускные экзамены. Он продолжал рисовать, пусть и делал это без былого энтузиазма, окончательно закрывшись в себе. Нужно было что-то решать по поводу дальнейшей учёбы, советников не было, и вся тяжесть этого выбора легла на его и без того измученные плечи. Пришлось выбрать что-то, куда мог с большей вероятностью поступить. После долгих раздумий вспомнил, как тётя, ссылаясь на его самую сильную сторону — языки, — рекомендовала рассмотреть иностранный факультет. Ни сил, ни аргументов для спора с самим собой не было; на этом и остановился. Что касается господина Чона, они неоднократно пересекались в том же ресторане, где Тэхёну всё-таки сохранили рабочее место. Угрожали штрафом, но сжалились: всё-таки, владелец был близким приятелем тётки. Работать приходилось вдвое больше, вместе с этим — параллельно учиться. Дни превратились в одно сплошное безликое полотно. Тэхён с трудом помнил, как засыпал и просыпался в своём личном дне сурка. С ним случилось страшное и, возможно, неизлечимое: он потерял мечту. В один из тёплых майских вечеров Тэхён работал до самого закрытия: сегодня не только носил подносы, но и исполнял на том же рояле. Вечер четверга знаменовал встречу с господином. Он не знал о нём толком ничего, кроме должности; даже не знал, сколько тому лет, где живёт и почему всегда столь серьёзен и совсем один. У него был к нему простой человеческий интерес, как бы в обмен на то, что тот, как-никак, помог ему в трудную минуту и уже казался менее чужим человеком. Они не общались, но Тэхён зачем-то хранил его номер телефона, словно в глубине души расчитывая на него как на руку помощи в случае проблем. Конечно, в силу своего скромного характера он бы ни за что в жизни, что бы ни случилось, его не набрал. Признаться честно, внимание пугало. Господин проводил здесь почти каждый четверг, и лишь за редким исключением Тэхён не замечал на себе его внимательного, разящего серьёзностью взгляда. Вместе с этим они больше не говорили друг с другом (зачем? о чём?), как будто было достаточно взаимного молчаливого наблюдения. Тэхён не знал, что думать: накручивает ли он себя или офицер действительно по какой-то причине проявляет к нему излишнее внимание? В общем, спустя некоторое время это начало надоедать — как и происходящее, так и навязчивые мысли об этом. Поэтому Тэхён старался всячески избегать неотступный взгляд, убеждая себя, что это просто выдумки. Закончив на сегодня, он по привычке протёр клавиши, опустил клап и поспешил удалиться. Спина забилась, плечи ныли, ноги гудели; каждый рабочий день заканчивался одинаково. Под конец дня не было никаких сил, поэтому, когда его попросили помочь с уборкой перед закрытием, не сразу заметил чужое присутствие в уже опустевшем зале. Перед ним опустился букет. То были винные большеголовые розы, Тэхён в жизни таких крупных не видел. Пахли приторно-густо, сияли ажурными лепестками в приглушённом дрожании свечей. Всё вокруг — пустой зал, тёплый свет, собственное утомлённое дыхание — вдруг приобрело странную прозрачность. Сначала искренне удивился. Потом — привычно испугался. Стало жутко от одной мысли, что взрослый мужчина незыблемо стоял напротив и протягивал те несчастные цветы. — Мне? — Видишь здесь кого-то ещё? Тэхён неловко потупил взгляд, боясь встретить прямой напротив. — Человек, для которого они предназначались, не пришёл? — Нет, — он положил букет совсем рядом. В голосе слышалась странная мягкость. — Они предназначались для тебя. Сердце, ещё минуту назад ленивое и уставшее, теперь било в барабаны. Правильно ли они друг друга поняли? — К чему это? — Просто так. Ты хорошо сыграл. Я захотел подарить их тебе. — Я всегда хорошо играю. Не нужно меня утешать. Страх, подстёганный недоверием, порыкивал внутри него смелым, но таким юным, неопытным зверьком. — Даже не пытался. От мужской непоколебимости выворачивало. Тихий, сильный, непроницаемый, спокойный, как удав. Что у него в голове? Что в нечитаемых, внимательных глазах, смотревших столь уверенно, всепроникающе? Что на языке, помимо коротких, окаймлённых излишней серьёзностью фраз? Голова шла кругом. Тэхён всё же несмело взглянул на букет. Он не разбирался в цветах и, более того, ни разу не получал их в подарок за всю свою жизнь. Но... розы? Что может быть пошлее? Где розы, там шип. Длинные стебли были намеренно обработаны — ни единой колючки. — Мне никогда не дарили цветы просто так. — Тогда это будут твои первые, но не последние цветы просто так. Слова, вроде бы сказанные тихо и спокойно, резанули по ушам, напугали, заставили встрепенуться. Тэхён бросил на него такой взгляд, словно оскорбился, тут же оглянулся по сторонам в надежде, что никто их не слышал и, желательно, не видел вместе. — Спасибо, но не стоит. Подарите их кому-нибудь другому, не мне. — Я не прошу ничего взамен, Тэхён, — он уже успел позабыть, что господин Чон знает его имя. — Не ищи в этом скрытый смысл. Это малость, которая могла бы поднять тебе настроение. Извини, если напугал тебя. Неспокойное сердце в груди начало терять прежнюю скорость. Прежде чем Тэхён смог бы выдавить из себя хоть что-нибудь в ответ, Чонгук взглянул на наручные часы и, поправив идеально сидевший пиджак, коротко попрощался. Тэхён так и простоял столбом на месте, глядя ему вслед растерянным щенком, которого обещали взять с собой, но забыли. Было необходимо так много спросить напрямую, только он бы не смог. Чонгук без особых усилий сминал своим взглядом. Тяжело было просто смотреть ему в глаза, настойчиво перечить — ни за что в жизни. Тэхён всё также растерянно взглянул на свои «первые цветы просто так». Без шипов.