Я убил Пересмешника

Наше время

jacaszek — mmabolela

Дни шли своим чередом, медленно, тягостно и немного разочаровывающе. Чем глубже Чонгук проваливался в детали дела, тем больше убеждался, что всё произошедшее — не иначе как самоубийство. Всё больше мелких дорожек, которые находил, вели к тому, что Бенджамин Хатт был невероятно одиноким человеком, и именно это самое одиночество его сгубило. Допросы проходили в стенах академии ежедневно, и он был чуть ли не единственным, кто либо проводил их лично, либо курировал других инспекторов. Всё внимание было сфокусировано на преподавательском составе и их показаниях. Чонгук наблюдал за ними не только на допросах, но и во время учебных часов, проводя обзервации. Несмотря на множество очевидных различий, все они обладали кое-чем, что одновременно объединяло их и вместе с этим делало непохожими на других — суровым, отточенным шармом, в котором не было абсолютно ничего от современности. Каждый из них казался необъяснимо чарующим созданием: их лица, их фигуры, их движения — весь их облик был наполнен грацией, шармом и размеренностью. Фаустус не солгал о том, что Академия Бёрнса имеет отличительный преподавательский состав, обученный десятками лет. Чонгук понимал, что все эти странные качества с ними вовсе не с рождения, а достигнуты кропотливыми усилиями и выработаны годами. Потому что Тэхён раньше таким никогда не был, а сейчас с трудом отличался от них. Спустя всего три дня нахождения здесь ему удалось собрать большое количество информации, которое слегка кружило голову. Однако Чонгук сам принял решение взять дело под свой полный контроль, поэтому Сокджин отправился назад в Глазго, где работы было предостаточно. Оставлять его одного, тем более при таких обстоятельствах, было настоящим убийством профессиональной этики и персональной казнью для достоинства Сокджина, но спорить больше не стал. Не в случае с Чонгуком. Из пустой гостиницы он, с любезного предложения великодушного Фаустуса, перебрался в не менее пустую комнату в корпусе для персонала. То была самая дальняя из возможных, располагалась в конце одного из длинных коридоров, куда, кажется, уже давно не ступала ничья нога. Это было к лучшему, так как никто ему не мешал. Здесь было не так уж и много места, тёмные, местами обшарпанные стены давили особенно сильно в поздние часы; не так уж и много света — небольшое окно с видом на глухой лес и одинокая тусклая настольная лампа. Здесь было тихо, иногда настолько, что голова отказывалась сосредотачиваться. Условия проживания были скудные, но Чонгук тешил себя мыслью, что это ненадолго. Вернуться в Глазго в свою квартиру он бесспорно мог, только не хотел этого делать, пусть и прятал истинную причину за аргументами об удобствах в пользу проживания в непосредственной близости от текущего места работы. На свете не было, нет и вряд ли будет что-то более бессмысленное и одинокое, нежели бессонница. Чонгук не помнил, когда последний раз не мог заснуть столь долго и упрямо, все дни сливались в один, и со временем это начинало напрягать: вопреки твёрдому отрицанию, он чувствовал себя уставшим, разбитым и измученным, отчего испытывал только опустошающую злость. Больше всего на свете Чонгук ненавидел, когда дела шли не по планам. Дни тянулись долго, но ещё дольше — ночи; те самые, не умещавшиеся в воображении: чёрные, ветреные, опустошённые, в исступленном хаосе звёзд. Буквально каждый вечер в этом месте заканчивался одинаково и перетекал в безмолвную ночь — в гордом одиночестве за столом, переполненным бумагами и записями, фотографиями и показаниями, многие из которых были записаны прямо от руки его размашистым почерком. Дело не давало покоя, в частности россыпь высеченных на коже текстов, но с этим он был в состоянии справиться. Гораздо больше мешали навязчивые мысли о Тэхёне, избавиться от которых не представлялось возможным вопреки своему обычно непреклонному нраву. Он сопротивлялся, но прошлая одержимость начинала накатывать с новой силой. Сокджин был прав: это сильно мешало рациональному, ведь Тэхён был, есть и, кажется, будет единственным, что способно скрутить его упрямство в бараний рог без каких-либо усилий. Но, вот же парадокс, именно мысль об утрате контроля часто больше всего притягивает людей, что привыкли постоянно себя контролировать; людей, подобных Чон Чонгуку. Они почти не разговаривали, уж точно не на личные темы. Пересекались неосторожными, но настойчивыми взглядами в учебных залах, переполненных студентами, в классах во время обзерваций, в столовой, в увязшем в утреннем тумане парке академии. И каждый божий раз Тэхён был не один, каждый раз упрямо прятал свои тревожные, потухшие глаза за стёклами в строгой оправе и обжигал трусливым молчанием; старательно делал вид, будто беседа с коллегой волнует его больше, нежели чёртов Чон Чонгук. Чонгук же, в свою очередь, решительно держал дистанцию — он не мог пойти на предательство самого себя, это стало бы сокрушительным ударом лезвия, отсекающего его закалённое достоинство от измученной души. Если, конечно, она всё ещё у него была. Чонгуку были здесь не рады, это стало понятно уже на второй день полноценного пребывания в академии. Его очевидно побаивались, одно только присутствие вселяло идущие ныне рука об руку страх и тревогу, что напоминали о произошедшем. Окружающие пугливо прятали глаза, стоило им столкнуться с его предельно внимательным, словно испытывающим на прочность взглядом; намертво замолкали, стоило ему омрачить своим присутствием лекцию. Чонгук стал своего рода вестником трагедии, не по своей воле привлекая к себе всё больше внимания. Но всё это волновало его мало, правда, ровно до этого самого случая. Сегодня по плану была небольшая поездка в участок в Глазго и обратно. Он уехал бы раньше, однако дожидался некого Джуда Монро, которого Фаустус представил как свою правую руку. Господин Монро был намерен встретиться со следователем лично, поэтому очень просил дождаться его из запланированного отъезда. Встреча была назначена на завтра. Взглянув на наручные часы, Чонгук в последний раз крепко затянулся и без особого интереса оглядел ставший привычным хмурый пейзаж прежде, чем двинуться в сторону парковки. Воздух стоял густой, осязаемый, пропитанный туманом, смешанным с дождевой моросью, которая будто бы просачивалась сквозь ткань пальто. На часах — всего семь, он, можно сказать, не ложился. На октябрьский пейзаж нежданно опустилась апатия глубокого ноября, из-за чего в сон клонило с двойной силой. Ранним утром на улице ничего, кроме пронизывающего холода, а дорогу едва ли видно на расстоянии пары метров из-за вязкого, плотного тумана. Тёмно-серое небо обременительно давило своим грузом, деревья же, прежде охваченные психозом ярких цветов, теряли над собой власть и расставались с россыпью листьев, обнажая уродливые, голые ветви. На парковке его ждал неприятный сюрприз. Только подойдя вплотную, Чонгук понял, что на блестящем от капель капоте его машины как символ чего-то тревожного смиренно покоилось бездыханное тельце. В зловещем изгибе застыла птица, чьи крылья, словно в агонии, были выкручены и отсечены от туловища, а перья, когда-то полные грации и ныне насквозь пропитанные дождём, слиплись в жуткую массу. Ветер слегка трепал одно из крыльев. Мёртвая тишина угрюмого утра вдруг наполнилась зловещей жизнью. Измученное тело казалось насмешкой. Кто-то определённо был голоден до его внимания.

✾ ✾ ✾

jacaszek — the zone

— Благодарю вас, детектив, что дождались меня. В кабинете стоял терпкий запах дорогого парфюма, и запаха этого было столь много для такого ограниченного пространства, что кружило голову. Чонгук проигнорировал чужие слова, склонившись над своими записями под слегка игривым взглядом напротив. — Значит, на момент случившегося вы были в отъезде? — Да, я только вчера вернулся из командировки в Лондон, посетил несколько приёмов и выставок в качестве представителя академии, — тот самый Джуд Монро, теперь собранно, но не без еле уловимой жеманности восседавший напротив, улыбнулся. — Смею предположить, господин Фаустус уже представил меня вам, детектив. Обладатели ангельской внешности херувима волей-неволей привлекали к себе много внимания, и господин Монро был одним из них. Самым притягательным в нём определённо была улыбка — это оружие он, кажется, использовал постоянно. Он был явно молод для такой должности как заместитель ректора, но, так предполагал Чонгук, на это могли повлиять связи или же некоторое родство. Господин Монро, подстать своей внешности, казался чертовски обаятельным и лёгким на подъём человеком. Только глаза его оставались непоколебимыми, а взгляд — капризно-упрямым. Монро, расслабленно закинув ногу на ногу, выжидающе склонил голову и продолжил не менее пристально глядеть на него в ответ. — Как вы узнали о произошедшем? — Мне позвонили из полиции. Я думал, что Тео сделает это сам, но, увы, он уже был на допросе, — он подавил подобие тяжёлого вздоха. — Детектив Чон, хочу обозначить сразу, пусть буду звучать цинично. Я занимаю далеко не последнюю должность в этом месте, поверьте, для меня это поистине большая утрата, — его голос не дрогнул, взгляд — остёр и крайне самоуверен. — Но только в плане репутации и состояния наших студентов. Чонгук оторвал задумчивый взгляд от бумаги, уставившись на него. В рамках приличия ему стоило бы добавить что-нибудь ещё, но тот только кривил губы всё в той же вежливой улыбке, что казалась совсем не к месту. — Господин Хатт не представлял ценности для вас? — Как бы помягче сказать… как преподаватель — в какой-то степени, как человек — точно нет, — и плечами пожал невозмутимо. — Вы были знакомы с ним с самого начала его работы здесь? — Конечно. Я ведь, можно сказать, родился в стенах этого места благодаря моему отцу. Мой отец был учеником деда господина Фаустуса, так что да, это место — мой дом, — голос у Монро высокий, звенящий, волнообразный. В отличие от Фаустуса, доверия не вселяющий, наоборот — держащий в напряжении тем, как тот расставляет акценты. — Это Тео нашёл его и принял к нам, не иначе как из жалости. До сих пор не понимаю, почему он тогда не послушал меня… — Чем же господин Хатт был жалок в ваших глазах? — вместе с вопросом, Чонгук старался прочитать его, но лицо Монро было непреклонно: разило всё тем же лёгким кокетством, озарялось неуместными вежливыми ужимками; и ни капли сожаления, стыда за свои слова, которые никак не клеились с услышанным от других свидетелей. — Всем, от макушки до кончиков пальцев на ногах, — ответил он без заминки, не взяв время на подумать, словно к этому вопросу был готов. — Нищая профессиональная деятельность, узкий круг исследований, полнейшее отсутствие навыков коммуникации и жутчайшее скудоумие. Продолжать? — Если вам есть что добавить. Монро отвесил кривую усмешку, что в одночасье заострила его аккуратное, очаровательное лицо, которое теперь выглядело вовсе не мягким и беспечным. — Знаете, господин детектив, наша академия — нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Мы не просто учебное заведение, мы растим и воспитываем настоящие таланты. Здесь не место для слабых, — понизив голос, заявил он с некой гордостью. — И если кто-то в этом месте решил уйти из жизни, вероятно, он просто не выдержал бремени правды о том, что вряд ли справится здесь дальше. Мне было жалко его в самом начале, но сейчас? Нет. Стало понятно, что та жалость, о которой он говорил, не имела ничего общего с понятием этого слова. Эта жалость была не про печальное сострадание доброго сердца, а про унизительную подачку от того, кто стоит выше. Она присуща жестоким, эгоистичным сердцам: в ней раздражение сочетается с очевидной ненавистью к тому, кто страдает. — Вы считаете, господин Хатт добровольно ушёл из жизни? — Это вас я хочу спросить, господин детектив, неужели вы считаете, что хоть кто-то из моих подчинённых пошёл бы на убийство такого человека, как он? — Монро разразился усмешкой, будто озвучил крайне абсурдную вещь. Чонгук же, не разделяя веселья, слегка дёрнул бровью, но в лице не изменился, сохранив беспристрастность. — Мало смысла и куча проблем. — Я вижу, вас произошедшее не слишком тревожит, — заметил он, не отрывая строгого взгляда от лица напротив. Господина Монро услышанное ни капли не смутило. — Вы так спокойно об этом говорите. — Почему я должен лицемерить? Сочувствовать тому, кто проиграл трусости? Он сломался, и вместо того, чтобы бороться — сдался, не смешно ли? — он эмоционально вскинул брови. — Это слабость. Я её не терплю. Холодный дождь, хлеставший по стеклу, вынудил его бросить немного раздражённый взгляд на закрытое окно. — Он не представлял ценности для вас как человек, но как преподаватель — в какой-то степени, — бросив беглый взгляд на страницы своей толстой записной книжки, продолжил Чонгук. — Что это значит? — Как преподаватель? — Монро сделал задумчивую паузу, мельком поправив выбившуюся прядь идеально уложенных волос, будто заскучал. — В наших преподавателях я ценю не только знания, но и умение быть частью этого места. Люди, работающие здесь, становятся другими. И… господин Хатт, к сожалению или к счастью, испытывал трудности с интеграцией в наше общество на протяжении всех лет работы. Увидев его в первый рабочий день, я сразу понял: он был из тех, кто никогда не впишется. Кабинет вновь канул в тишину, пока Монро неспешно закурил, даже не поинтересовавшись, волновало ли это Чонгука. Грациозно стряхивая пепел длинной сигареты в пустую хрустальную вазочку, он о чём-то долго думал, поменявшись в лице. — Вы упомянули, что жалели его в начале. Что изменилось? — Он начал меня раздражать. Многие в коллективе были недовольны его присутствием, — он аккуратно подпёр подбородок ладонью, пальцами сжимая сигарету. На них блестела пара кровавых перстней. — Это всё Тео. Мой дорогой Тео — самая отзывчивая и благородная душа, которую я только знаю. Хатт задержался здесь только благодаря ему и его вере в людей. Как Тео мне сам говорил, он «‎возлагал большие надежды на его профессиональную деятельность и ценил его трудолюбие». Лично я ничего из этого не замечал. — Господин Хатт общался с кем-то ещё? С другими преподавателями? Несмотря на, казалось бы, простой вопрос, Монро внезапно оторвал задумчивый взгляд, обращённый в пустоту, и посмотрел Чонгуку прямо в глаза. — Общался, — согласно кивнул с лёгким прищуром. — Вы, наверное, уже знакомы с профессором Эшфордом. Насколько мне известно, друзьями они не были, но Вантэ его как-то терпел. Знакомое имя, застывшее на чужих губах полушёпотом — настолько тихо господин Монро говорил сейчас, — заставило Чонгука собраться, но виду он не подал. — Расскажите, что вам известно о них и их взаимоотношениях, — попросил он, откидываясь на спинку кресла. — Они начали работать здесь примерно в одно время, но, поверьте, разница между ними была колоссальная, — Монро отправил сигарету в вазочку и расслабленно отвернулся к окну, щурясь от тусклого пасмурного света. — Вантэ… Он — уникальный человек. Пусть он и молод, он уже показал себя как талантливый исследователь, достойный преподаватель и любимчик многих наших студентов. Один из бриллиантов, за который я лично благодарен Тео. Услышать столько похвалы в адрес Тэхёна Чонгук не ожидал. Тот Тэхён, которого он знал, никогда не хотел преподавать и уж точно не стремился стать научным сотрудником. Если быть честным с самим собой, не то чтобы он сомневался в нём, но из уст этого Джуда Монро слова звучали почему-то особенно основательно. — Я всегда спрашивал у него: «Ну что ты в нём нашёл?! Зачем ты с ним путаешься?!». А Вантэ лишь отшучивался. Я знаю точно, они не были близки, если вас интересует это. Вантэ просто слишком добродушен и немного наивен для этого мира. Думаю, всё их общение было построено на его желании помочь всем и сразу, — его голос ныне был утверждающе громким. — Но, увы, всех спасти нельзя. Чонгук согласно кивнул в унисон чужим словам, параллельно оставив несколько чёрных заметок на полях своего дневника. Пока что всё, касающееся Тэхёна и его связи с погибшим, подтверждалось. Монро с интересом наблюдал за тем, как спешно бежала ручка в руках следователя. На его губах повисла загадочная полуулыбка. — Детектив, — он обратил пристальное внимание Чонгука на себя, — я хотел бы добавить кое-что ещё, мне стоило начать с этого сразу. Профессор Хатт не был таким безобидным, как вам могло показаться. Его постоянно неустойчивое состояние, постыдные секреты… я удивлен, что он вообще так долго продержался. Совесть, знаете ли, тяжела, для многих — непосильная ноша. И когда ты с ней наедине… она может сломать даже самого стойкого, что уж говорить о его душонке. — Ближе к сути. О каких постыдных секретах вы говорите? Оторвавшись от записей, Чонгук обжёг его холодным тоном и полным оскорбительного равнодушия взглядом, будто он был вовсе не впечатлён услышанным. Словно это было совсем неважно, хотя в действительности каждое чужое слово пронзало его разум, как острые стрелы, которые пытался поймать и сложить воедино. Он прекрасно видел, господина Монро нужно спустить на землю, ведь тот так очевидно любит поднимать себя выше других. — Здесь не принято обсуждать такие вещи вслух, но вам, как человеку, который ищет правду, это может быть полезно. Запишите имя — Сюзи Моэм. Вам стоит поговорить с ней, мои слова заиграют для вас по-другому. Они обменялись многозначительными молчаливыми взглядами, и больше Монро не сказал ни слова, но Чонгуку, кажется, они и не требовались. — Что бы то ни было, кто-то мог бы подтвердить ваши слова? — Уверяю вас, показаний самой мисс Моэм будет достаточно. Надеюсь, вам удастся связаться с ней, — он пожал плечами, вальяжно откинувшись на спинку стула, и всем своим видом показал, что на большее количество информации Чонгук может не рассчитывать. — Позвольте спросить. Вы всё-таки думаете, его кто-то убил? — Я думаю, вам не пришлось бы тут сидеть, если бы у меня был ответ. — Хочу дать вам один совет, — у Чонгука это вызвало лишь усмешку, но он её благополучно подавил, сохранив остроту взгляда и строгость губ. — Вы ищете сложный ответ на простой вопрос. Произошедшее — не детективный роман, где всё сводится к уликам и мотивам. Иногда дело лишь в том, как мы справляемся с тем, что знаем… или не знаем, — Монро, как бы между делом, снова прикурил. В его исполнении, полном противоположных грации и фривольного кокетства, это выглядело неуместно и пошло. — Вы никогда не задумывались, что если что-то, якобы так тщательно, скрыто от глаз, то может быть, его просто-напросто не существует? — Иногда оно просто ждёт, чтобы быть обнаруженным. Монро расплылся в довольной улыбке, будто его только что одарили комплиментами, и одними губами послал неоднозначное: «‎вы мне нравитесь». По настрою Чонгука, выключившего диктофон и вернувшегося к бумагам, Монро понял, что допрос окончен, от него осталась только пара затяжек. Он неторопливо стряхнул пепел в вазочку, бросив обмякший взгляд в сторону окна, откуда раздался громкий, надоедливый стук. — Птицы, — тишина вздрогнула от раздражительной усмешки. Чонгук едва ли уловимо напрягся: перед глазами всё ещё мерещилась та самая распятая туша. — До чего же бестолковые создания. Вы знаете, что они всегда возвращаются к одной и той же ветви, даже если буря давно сорвала её? — Разве мы чем-то от них отличаемся? — покрыл вопрос вопросом в своей излюбленной манере. — В каком смысле? — Птицы возвращаются к одной и той же ветке. Мы — к тем же самым заблуждениям. Монро, бросив на него заинтересованный взгляд, вновь улыбнулся, шире прежнего, даже глаза азартно загорелись. Сигарета тлела меж тонких пальцев, намекая, что пора уходить, поэтому он, потушив её, порывисто поднялся с места и расправил шёлковый пиджак. Он терпеливо выждал, пока Чонгук встал бы следом, но тот только поднял свои равнодушные глаза и молчал. — Как бы цинично это не звучало, в этом мире трагедии не мешают праздникам, — его аккуратная ладонь скользнула в нагрудный карман и выудила оттуда чёрный конверт, который тут же опустился прямо на документы дела. — Буду рад, если вы почтите нас своим присутствием. Не дожидаясь ответа, Монро повернулся на каблуках лакированных туфель и удалился. Когда Чонгук остался один, то, достав из первого ящика рабочий фотоаппарат, сделал несколько фото конверта, после включил запись. В чёрную бумагу была завёрнута небольшая открытка с гербом школы.

Приглашение на ежегодный бал.

Уважаемый гость,

Имеем честь пригласить Вас на закрытый приём в честь юбилея основания Академии им. Роберта Бёрнса, который состоится 31.10 в 20:00 в Главном зале.

В рамках вечера мы вспомним важнейшие вехи в истории Академии, отметим её достижения и будем рады приветствовать всех, кто внёс свой вклад в её развитие. Программа мероприятия включает торжественную церемонию, выступления почётных гостей, а также официальный ужин.

Просим Вас учесть, что мероприятие требует соблюдение вечернего дресс-кода.

Будем искренне рады видеть Вас среди наших почётных гостей.

С уважением, Тео Фаустус Ректор Академии им. Роберта Бёрнса

✾ ✾ ✾

— На этом закончим на сегодня, — Тэхён отложил тряпку в сторону, напоследок осмотрев исписанную мелом вдоль и поперёк большую доску. — Всем спасибо, хорошего вечера. Увидимся завтра. Студенты зашелестели книгами, загремели партами. Это была последняя лекция на сегодня, за окном уже давно стемнело. В последнее время Тэхён осознал, что никогда так сильно, как сейчас, не боялся вечеров. Ежедневно он засиживался допоздна на работе, так тщательно делал вид, что ему было жизненно необходимо кучу всего сделать, а на самом деле… на самом деле ему просто было некуда идти. В пустую холодную комнату возвращаться было тошно и страшно, там его, прямо в прохладной постели, ждала разве что жадная бессонница, так крепко обнимавшая со спины все эти ночи. Нормально он не спал четвёртые сутки — столько прошло с момента их последней с Чонгуком встречи на допросе. Четвёртые сутки он искал рассудок и трезвый ум, но пока безуспешно. Бесконечными жестокими ночами он уходил мыслями куда-то непозволительно далеко и не до конца осознавал, как много бессилия скопилось внутри за это время. Сегодня утром его бессилие достигло такого масштаба, что затаившийся, распиравший нутро нервный клочок где-то посередине солнечного сплетения проявился сильным всплеском. Тэхён нашёл себя свернувшимся на полу собственной комнаты в полнейшем беспамятстве, всклокоченный, с крупно дрожащими руками, что остервенело закрывали голову. Рубашка прилипла к мокрой спине, в ушах неустанно колотил пульс и было слышно лишь собственное рваное дыхание, будто кто-то всё ещё затягивал удавку на его шее. Он попытался подняться и присесть на кровать в загустелой тишине раннего утра, но попытки не увенчались успехом. Так и остался на месте, обхватив голые худые колени руками. Пытался вспомнить, что произошло. В опустевшей голове мелькнуло только, как потемнело в глазах, как на шее стянуло кольца невидимой верёвки, как всё вокруг в одночасье показалось чужим, пугающим, угрожающим. Вспомнил, как прижимал ладонь к груди в попытке успокоить сердце, но то, упрямое, ускорилось, болью отзываясь каждым ударом. Виски прошило осознанием: «сейчас… умру?»‎‎. Хотелось бежать, бежать без оглядки от всепоглощающего страха, но он бы не смог — тот уже поселился внутри него. Через несколько часов он проснулся всё на том же месте: полусидя на полу в одеяле. Сон этот нельзя было назвать крепким, однако ему удалось прогнать остатки предрассветной паники. Тэхён догадывался: панические атаки вернулись, и знал, что теперь могут нагрянуть в любое время вновь. Эмоции, которые он так сильно пытался сдерживать, вели его к неминуемому разрушению. — До свидания, профессор, до завтра, — шуршали отдалённые голоса, пока студенты проходили мимо его стола. Тэхён, внезапно почувствовав, как вся усталость последних дней тут же без спроса рухнула на плечи, устало опустился на стул и поправил настольную лампу. На его столе всегда царил творческий беспорядок из-за обилия необходимых для учёбы книг и документов. Он попытался навести порядок, но как только приложился к учебникам, руки не захотели слушаться — в этом будто разом пропал всякий смысл. Вечернее одиночество оказалось нарушено кем-то, кто замер в дверном проёме, словно ему требовалось особое приглашение, чтобы войти. Тэхён не смотрел, но знал, кто пришёл. И убежать у него не получится никогда. — Закрой дверь, — попросил еле слышно, всё также зарываясь в бесполезные книжки на столе. Буквы заплясали перед глазами, когда он услышал, как Чонгук послушно закрыл за собой дверь и решительно зашёл в кабинет. Тэхён тщетно старался пресечь любые лишние мысли, чтобы не разлететься перед ним вдребезги, прямо к его ногам, ведь сегодня он чувствовал себя особенно уязвимым, особо нуждался в опеке и защите. Каждый чужой тихий, но уверенный шаг тянулся целую вечность. — В чём дело? — найдя в себе силы начать разговор первым, Тэхён взглянул на то, как мужчина остановился напротив и присел на край первой парты. — С места в карьер? — Вряд ли ты пришёл просто так. Губы порезало ухмылкой. Он опустил взгляд на папку с документами в своих руках. — Ты подумал насчёт моего предложения? Тэхён непонимающе моргнул. — Я не давал обещаний. Я сразу сказал, что ни с чем помогать не буду, — поспешно заявил он прежде, чем тот успел сказать хоть что-то. — Я не хочу и не буду в это ввязываться. — Из-за меня? — Из-за себя. Чонгук набрался терпения. — Что насчёт твоего мёртвого друга? Был бы он рад, если бы ты отказался от сотрудничества со следствием? — Перестань манипулировать, — огрызнулся Тэхён, уставившись псевдо-заинтересованным взглядом в табель с посещаемостью. — Это не моя зона ответственности, я в праве отказаться, и если ты с этим не согласен, то… это только твоя проблема. Надулся, словно ёж, и был готов выпускать свои колючки, только такому толстокожему, как Чонгук, они что семечки. — Допустим, — согласился он. — Будешь ли ты готов стать подозреваемым в случае, если в текстах будет информация о тебе? Тэхён оторвал растерянный взгляд от табеля, будто услышал нечто не сколько пугающее, сколько абсурдное. — А если я приму участие в их расшифровке, ты благородно оправдаешь меня? — Скажи спасибо, что нас никто не слышит. — Не нужно меня запугивать, — бросил чересчур резво — нервы в последнее время ни к чёрту. — В полиции знают о твоих намерениях? О том, что ты решил поделиться материалами дела со мной. — Нет, — невозмутимо ответил Чонгук. — Более того, единицы в курсе наличия этих текстов. Поэтому советую тебе не обсуждать это со своими друзьями-учителями. — Тебе позволена самодеятельность? — Я занимаю такую должность, в которой могу позволить себе поступать так, как считаю нужным. Как же, он успел позабыть. — Я не хочу в это ввязываться. — Почему ты так категоричен? Ты боишься того, что там может быть написано? — Ничего я не боюсь, — твёрдо чеканил Тэхён, начиная раздражаться от того, что на чужом лице заметил лёгкий оттенок старой доброй иронии. — Я знаю, что ничем не смогу вам помочь. Не тратьте время и найдите профессиональных криптографов. — Мы привлекли одного из лучших специалистов, но он сможет присупить к работе только на следующей неделе. А начинать нужно уже сейчас — неизвестно, на сколько это затянется, — в его взгляде мелькнуло что-то тревожное, что вынудило Тэхёна почувствовать себя неуютно. — Эти тексты могут быть ключом ко всему произошедшему. В сердце что-то ёкнуло. — Почему ты так уверен, что я смогу чем-то помочь? Знание основ языка не даёт мне навык расшифровки текстов, и ты об этом знаешь. Я не криптограф, я не... — Ты не специалист, — спокойно согласился Чонгук, не дав ему закончить. — Но у тебя была связь с тем, кто их написал. Ты знал его лучше, чем кто-либо другой здесь. Поэтому именно ты с большей вероятностью поймёшь его мысли, логику. Я пришёл к тебе не потому, что ты самый квалифицированный, — он выдержал паузу, и его глаза на мгновение стали мягче, — а потому, что ты, как никто, сможешь понять мотивы, — но звучал непоколебимо серьёзно. — Ещё Господин Монро рекомендовал тебя как талантливого исследователя. Ты можешь хотя бы попытаться. Тэхён чуть приподнял голову, опасливо глядя на него: слова кажутся откровенным бредом. Господин Монро рекомендовал... его?.. Нет, услышанное не напугало его; пугало всё остальное вокруг. — Я клянусь, это пустая трата времени, — сокрушался Тэхён устало, чувствуя, как нервозность становилась заметной. — За результат я ручаться не буду, — выдохнул он, наконец, вернув взгляд на бумаги, чтобы не видеть Чонгука и его сдержанную, но довольную улыбку. — Так бы сразу, — подметил он, на что невольно захотелось огрызнуться. — У меня есть ещё один вопрос к тебе. Ты знаком с некой Сюзи Моэм? Актёр из Тэхёна никакой, ему даже не нужно отвечать — Чонгук и так без труда мог прочитать ответ на его лице. Словно застанный врасплох, он бросил на него свой встревоженный взгляд. — Это ученица старших классов. — А господин Хатт был знаком с ней? — Ну, конечно. Если не путаю, она какое-то время была его ассистенткой. — Если не путаешь? — Я не запоминаю имена всех студентов. Посмотри архив, там должны быть их совместные статьи. — Уже. — Зачем тогда спрашиваешь? Что вообще с ней не так? — Это я и хочу узнать от тебя. У них были отношения? Романтические, сексуальные. — У Бена и этой студентки? Конечно нет, — Тэхён выглядел оторопевшим. — Откуда ты вообще взял это… Она занималась проверкой домашних работ его студентов, иногда писала статьи под его руководством и редактировала его работы. Я толком не видел их вместе вне класса… — Ты же понимаешь, это не гарантия того, что между ними ничего не было. — Нет, это абсурд. Если мои слова для тебя ничто, ты мог бы поговорить с самой мисс Моэм, но она здесь больше не учится. Предвещая вопрос, она отчислилась ещё до случившегося. Об этом факте, конечно, Чонгук тоже уже знал. Но интересовало его другое: — Причина? — Не знаю. Знаю только, что её забрали родители. Возможно, они просто переехали. Больше ему сказать было нечего, и Чонгук это видел. Он удовлетворённо кивнул, решив, что вернётся к этому позже. Поднявшись с места, он приблизился к столу и оставил перед Тэхёном папку с документами. Тот без слов понял — это копии тех самых текстов, в которые ему предстояло погрузиться.

dmitry selipanov — deep white

— Что-то ещё? — не выдержав молчаливого взгляда напротив, поинтересовался Тэхён. Он не смотрел на Чонгука, не смел поднять свои честные глаза, которые растрепали бы всё сами. Офицер нарочито медленно вышагивал вдоль класса, осматриваясь, а потом, наконец, замер скалой за плечом. Возвысился над ним голодным коршуном как палач над своей жертвой. — Нравится играть со мной в прятки? Тэхён застыл с учебником в руках, и взгляд его, прежде совершенно отсутствующий, неосторожно наткнулся на лицо в отражении маленького зеркальца. Чонгук не сводил с него пристальных глаз. Ему снова стало хуже, головные боли возвращались дурманящей пульсацией в затылке. С момента последней таблетки обезболивающего, которые последнее время глотал пачками, прошло часов шесть, а смысла в них никакого нет, — боль вскоре вернётся. Язык упрямо прилип к нёбу. Во рту — горечь всех слов, которые хотел бы выплюнуть. — Ожидаешь, что буду обивать порог твоей комнаты? Чонгук в отражении самодовольно дёрнул краем губы. Тэхён почувствовал себя неимоверно крошечным, спиной ощущая обжигающую близость. Казалось бы, вот, наплюй на моральные устои, наступи на глотку собственной гордости, отпусти свои измученные обиды и предрассудки — и упади в его жадные объятия. Почему-то ему, до чего же бестолковому, действительно подумалось, что так станет легче. Таблетки не помогут, нет. Помогут только его руки. Он не успел понять, что произошло, когда Чонгук одним движением сильных рук заставил его повернуться на стуле к себе лицом. Они оказались друг напротив друга, так близко, что можно было почувствовать дыхание. Тэхён ощущал, как чужие руки властно опирались на столешницу позади, вынуждая трусливо вжаться в кресло, и пресекали любые попытки бегства. Жалкая пародия на спесь мгновенно улетучилась, остался только голый испуг. Смотрел исподлобья, молчал, терпел. Чего-то ждал. Потом будет ненавидеть. Себя, конечно. Чонгук, как назло, не спешил со словами, ему они сейчас были не особо-то и нужны, хотя, если оставаться честным, выяснение отношений не входило в его изначальные планы. Тэхён же наоборот, в исступлении твердил немую молитву, только бы эта тягостная тишина между ними исчезла прочь. Скажи, оглуши шёпотом или успокой криком, но не молчи. Он сглотнул, решившись на поистине отчаянный шаг: посмотрел Чонгуку прямо в глаза. В чёрные, безбожно глубокие и дьявольски пьянящие глаза, что ныне не ранили безразличием. Разили тем игривым теплом, которое отзывалось приятной болью в бешено колотящемся сердце. И в глазах этих черти не плясали — господствовали, жгли костры. — Я скучал. Грудь — бесповоротно в тиски. Пленник внутри них забился раненой птицей. Так сильно захотелось сломаться, задохнуться в изгибе его шеи. Щёки загорелись огнём, на искусанных губах — еле уловимое, но жгучее дыхание Чонгука. Всего одно движение, и Тэхён сойдёт с ума, сорвётся отчаянно и окончательно в свой личный кошмар, что уже приветливо раскрыл когтистые лапы. Он пытался сдержать отяжелевшее дыхание, пытался отвести свои преданные глаза в сторону, но Чонгук не давал — упрямо следовал за ними. «‎Не отворачивайся» растаяло на губах так тихо, будто он уже пропал в бреду, и так властно, будто рухнул на колени. Офицер лёгким движением руки поправил его пёрышко непослушных волос, убрал то, открыв лицо тусклому свету. Следом до боли аккуратно и медленно снял чужие очки, и теперь Тэхён почувствовал себя совсем беззащитным, пригвождённым к месту собственной слабостью. Та смотрела на него бесстыдно собственническим взглядом, голодно оглядывала каждый сантиметр родного лица, по которому так сильно скучала каждую секунду существования порознь. От былого равнодушия и холода будто не осталось ни следа, Тэхён забыл, каково это — видеть Чонгука таким. Жадным до него. Одержимым. Живым. Ещё в свои двадцать он сполна осознал: как удивительно и одновременно ужасно быть любимым тем, кто остальных ненавидит. Ведь это можно приравнять к одержимости. Когда шершавая холодная ладонь нежно опустилась на щёку, Тэхён собрал последние силы и выпутался из этих оков, но отпускать его никто не собирался. От резкости движений стул с грохотом укатился, а Тэхён оказался прижат к столу. Присев на край, он безоружно взглянул на своего мучителя, которого, кажется, происходящее только забавляло. Он не торопился и сам не до конца понимал, каким образом пропасть между ними успела превратиться в адское ложе. Тэхён никогда не умел сопротивляться, и глупо было полагать (для него самого, разумеется), что он чему-то научился за эти годы. Глаза в глаза, до трепета, прежде чем неумолимо быстро сократить расстояние между. Чонгук качнулся ближе, зная, что обязательно вместо губ наткнётся на щёку. Тэхён в последний момент в отчаянии отвернулся, предупреждающе уперевшись руками в мощные плечи. Знойные губы ранили, царапали скулу. Чужое сильное тело давило своим напором, властью. Лицо загорелось мучительным пламенем стыда и отвращения к самому себе, ведь он перестал чувствовать что-либо, кроме своих подкашивающихся ног. — Долго ты будешь меня мучить? — говорило его бессилие. — Отчего же ты мучаешься? — парировало чужое ехидство. Всякие стены, выстроенные внутри за все эти годы, рассыпались в прах перед ним. Чонгук молчаливо, но в то же время громко смотрел на него свысока, впиваясь глазами в его беззащитные карие, упорно смотревшие в сторону. Они оба упустили момент, когда происходящее перестало быть неправильным. — От твоих губ напротив. Дико тихо, страшно умоляюще. И вместе с тем — обезоруживающе честно. — Хочешь, избавлю тебя от этих мук? Тэхён чувствовал, как постепенно пьянел, ведомый горчащей сладостью. Рёбра вот-вот сломаются от необузданного чувства внутри. Голова — об одном, тело — где-то не здесь. Всего одно слово, которое избавило бы его от мучений: от прошлых и настоящих. Но не от будущих. А Тэхён, одурманенный близостью, уже был готов бежать даже за его тенью, про себя шепча: «‎нельзя». Преграда из рук превратилась в спасательный круг: Тэхён, вместо того, чтобы отпираться, нелепо цеплялся за ворот его пиджака, словно боялся упасть. Он был растерян, Чонгук это видел и знал, что вряд ли услышит согласие в ответ, поэтому взял дело в свои руки, пока его птиц, мягкий, как пластилин, не отрезвел. Всякая бдительность всегда крепко засыпала от его ласки. Расстояние между ними — какие-то жалкие сантиметры — беспрекословно сократилось вновь. Тэхён закрыл глаза, расставаясь с собственным рассудком, ведь сопротивляться этим адским мукам был больше не в силах. Он с былым трепетом ожидал родные горячие губы, которых — признать с позором — не хватало, на своих собственных, но вместо этого ощутил лёгкий, еле уловимый и слегка разочаровывающий поцелуй в щёку и только после — вгоняющий в сумасшествие в изгиб податливой шеи. Тело среагировало мгновенно: накрыло крупной дрожью. Чонгук её осязал. С губ невольно сорвался жадный вздох, в котором его уши не слышали ничего, кроме мольбы. Тэхёну было наплевать, что по ту сторону закрытой двери всё ещё раздавались шаги студентов; наплевать, что в кабинет в любой момент могли ворваться без стука; наплевать, что увидели бы его, безбожно расхристанного и растерявшего остатки чести, бесстыдно лежащим на столе в объятиях этого мужчины. Игнорируя совесть, бившуюся в предсмертных конвульсиях где-то на дне подсознания, он вручал Чонгуку своё бессильное тело, как делал это сотни раз прежде вопреки своим устоям. Тэхён настолько устал и намучился, что терпеть и сопротивляться нет никаких сил. Он не сразу осознал, как Чонгук одним резким и сильным движением заставил его усесться прямо на ворох бумаг, и не сильно-то сопротивлялся, с упоением ощущая, как чужие большие ладони комкали острые бёдра. На пол летели книжки, ручки и то самое маленькое зеркальце, напоследок вздоргнувшее звоном стекла. У Тэхёна дичайше кружилась голова, он чувствовал себя хуже, чем после пары бокалов крепкого алкоголя, когда в нетерпении буквально сдирал с плеч чужой пиджак. Чувствовал себя тем восемнадцатилетним мальчиком, что пошёл на поводу у дьявола. Млел. От силы, от не позабытого родного тепла, от головокружительного запаха, от властных рук и вкрадчивого голоса над ухом; от каждого зыбучего взгляда, в котором добровольно тонул. Этих пяти лет врозь словно не было между ними. Конечно, разве можно стать чужими после стольких откровений? Тэхён мельком взглянул на свои пальцы, а те — будто и не свои. Они, жадные, дрожащие, хватали Чонгука за рубашку, цеплялись за пуговицы в жалких попытках расстегнуть, нетерпеливо разорвать её. Он был в сознании, но кажется, что нет. Чувствуя, как грубая рука властно ухватила за загривок, а после сжала его челюсть, притягивая ближе, Тэхён сошёл с ума окончательно и издал вымученный стон. — Поцелуй меня… Мольба оказалась жестока. Но ничего не произошло. Он в беспамятстве раскрыл потемневшие глаза с веером слипшихся от проступивших слёз ресниц, и увидел, как Чонгук, сорвав с него шёлковый шарф, неотрывно смотрел на шею. — Откуда это? — вернувшаяся в голос сталь отрезвила, Тэхён мгновенно пришёл в себя. Он дотронулся пальцами до своей шеи, ощупывая, будто забыв, что утром наматывал шарф так тщательно не просто так. На бледной, бархатной коже, в сумерках кабинета, чернели фиолетовые гематомы от чьих-то пальцев. И без того хрупкая шея казалась кукольной. Чонгук схватил его за руку, пытавшуюся скрыть увиденное, и пригляделся: не показалось, совсем свежие. Внутри всё сжалось сначала от ужаса, потом — от ярости. — Я спрашиваю: откуда это? Тэхёна кнутом наповал срубило резкостью слов, но ответить он ничего не смог, как будто откусил себе язык и ныне давился металлом во рту. Нужно было что-то делать, ведь чем дольше длилось молчание, тем решительнее оказались бы действия. Он был способен только безмолвно и растерянно смотреть на Чонгука, пытаясь вырвать свою руку из его крепкой хватки и в глазах отыскать нечто светлое. А там — тьма, пустота. — Я… это я сам, — ответил в надежде, что чужой гнев сбавит темп, но Чонгук наоборот — уверенно распалялся. — Не смей мне лгать, — сердитым рыком. — Кто это сделал? — Клянусь, я сам, — голос предательски дрогнул, синяки на шее начали воспламеняться под чужим настойчивым взглядом, полным звериной злости. Тэхён дёрнул рукой, но понял, что Чонгук не отпустит, поэтому его хрупкое запястье обмякло. — Я сам. Сегодня утром. У меня была паническая атака. Он не поверил своим глазам, когда лицо Чонгука исказилось искренними эмоциями. Присущая ему маска монолита, чопорной строгости, сосредоточия, оказалась вдребезги разбита. Его лицо скривилось в непонимании, тёмные брови сломались от сотни вопросов, поразивших сознание. Лицо ежесекундно сменяло десятки диаметрально противоположных чувств: Тэхён впитывал каждое, от колючей злости до сожалеющей боли. Именно сейчас Чонгук вспоминал, что все разы, когда видел его, он был либо в свитере с горлом, либо менял кучу разных платков. — Давно они у тебя? — Месяц. Может два. Не помню. — И с чем ты их связываешь? — Я просто устал. Он почувствовал необъяснимую вину, загнанный в самый угол. Больше всего на свете хотелось выпутаться, убежать и не оправдываться. Теперь отчаянно корил себя за то, что вообще позволил себе попасть в эту ловушку; позволил Чонгуку оказаться так близко. — Ты меня за идиота держишь? Думаешь, я не в состоянии отличить хватку чужих рук от твоих собственных? — как дуло, прижатое к виску. — Ты никогда не умел врать, сейчас учиться поздно, — Тэхён весь собрался под чужим испепелявшим взглядом, и не знал, куда себя деть. — Я повторяю последний раз: кто это сделал? Вопрос прогремел эхом в пустой голове и начал громко ворочаться. Тайны тяжелы, как свинец: Тэхёну казалось, что сейчас тот заполнял каждую клеточку тела. Он продолжал безутешным взглядом молча измерять пустоту, ощущая, как это злило Чонгука ещё больше. Тот понимал: за этим упрямым молчанием скрывался какой-то душевный надлом, и грубым быть нельзя. Но если бы это хоть раз его остановило, Тэхён бы не сбежал от него в прошлом. — Что с тобой творится? Ты вздрагиваешь от любого действия, пугаешься любого шороха, при виде меня сверкаешь пятками. Глотаешь обезбол пачками и смолишь как паровоз, теперь ещё опустился до панических атак. А потом я нахожу на твоей шее следы от удушья, — перед глазами вдруг возник полупустой блистер из-под анальгетиков, прежде зарытый в бумагах. В одночасье стало стыдно, будто он — подросток, которого снова отчитывали. Тэхён почувствовал себя униженным. — Ты похож на живой труп. На тебя смотреть невозможно. — Так не смотри же?! Чонгука это вывело из себя: отшвырнул шарф в сторону и, наконец, отпустил Тэхёна совсем. Тут же обожгло холодом и стыдом. Он отошёл в сторону, глядя куда-то себе под ноги в попытках собрать мысли воедино, а Тэхёна без остатка сжирала вина. Хотелось тут же соскочить со стола и схватить Чонгука за руку, попросить не уходить, не обижаться, не злиться. Хотя, на самом-то деле, он ни в чём не виноват. Он даже чуть не метнулся за ним следом, но вовремя себя остановил, осознав, насколько жалким будет выглядеть. — Это твой ненаглядный? — раздалось презренно спустя целую вечность враждебного молчания. Тэхён ощутил себя под прицелом: исход был один. — Он так с тобой обращается? Держит тебя за горло на коротком поводке? Слова впились в кожу пулями с губительным ядом, чья задача — душевно ранить, и с этим они справлялись на ура. Тэхён, отравленный очередным предательством, вяло моргал и в неверии смотрел в его глаза напротив, ставшие тусклыми и жестокими. Сострадание этому человеку было по-прежнему чуждо. — Ну, как же. Ты ушёл от меня, потому что думал, что он лучше? Что он сможет тебе что-то дать? Что? Любовь? Защиту? Ты хотел быть свободным, мой дорогой птиц, и сбежал к первому встречному, поманившему пальцем. А теперь… посмотри на себя. Ты даже на человека больше не похож. Ты хотел свободы. И до чего она тебя довела? Он, всё ещё оторопевший от услышанного, разочарованно мотнул головой и спрятал уши в дрожащих ладонях со слепой надеждой, что это могло помочь не слышать. — Заткнись. Просто замолчи, Чонгук, — взмолился. — Так что, расскажешь, каково это, когда тебя ломают по частям? — но нет, Чонгук только начал. Он без грубости, но с силой схватил его за руки, вынудив слышать каждое брошенное в лицо слово и терпеть глаза в глаза. Тэхён не плакал, и это плохо: лучше бы рыдал и бился в истерике. Он становился белее мела, в сделавшихся огромными глазах не осталось ничего, кроме крушения. — Тебе нравится, всегда нравилось страдать, я знаю это как никто другой. Ты любишь себя жалеть, находишь в этом успокоение. Прекрасно. Но может послушаешь меня и перестанешь собирать шрамы в попытках оправдать себя? Слова грохотали как заключительный аккорд, и в последующей за ними тишине Тэхён почувствовал, что напрочь оглох. Он смотрел в свирепые глаза напротив, сжиравшие с потрохами, и не понимал, что ему сказать. Ощущение, будто душу вырвали и растоптали ногами, ему же оставили только изнывающую голую дыру. Он подавился унижением. Внутри всё разом умерло. Дуло, прежде покоившееся у виска, вздрогнуло. Выстрелом агонии прошило виски. — Уходи. — Будь мудрее, прислушайся ко мне. Кровоточило. Пылало. Больно было до дрожи. Он снова падал в это состояние, от которого так яро пытался сбежать. Тэхён медленно моргнул, впитывая. И в следующую секунду со всей силы ударил его по щеке, отчего голова Чонгука безвольно отклонилась в сторону. Облегчение, которое так ждал, не пришло. За плечи утешающе обняла зверская боль. — Иди к чёрту! Оставь меня в покое... К Чонгуку же вернулась злость, вступившая в смертельную битву с выдержкой. Он с превеликим усилием сдержал мгновенный всплеск ярости и на грубость не ответил. — Ещё пару минут назад ты с удовольствием был готов раздвинуть ноги передо мной, а теперь прогоняешь? Как гром среди неба, далеко не ясного и к мольбам глухого. Снова пощёчина. Тэхён не знал, как заставить его замолчать. Зазвенело в ушах. Руки крупно задрожали, пальцы были ледяные, сам не дышал. Он попытался ударить ещё раз, но Чонгук умело сковал беспокойные ладони. — Прекрати распускать руки, — Тэхён ожидал, что его схватят грубее или, может быть, даже ударят в ответ, но мужчина держал себя в руках. Голос у него стал вкрадчивым, умертвляюще спокойным, будто это не он только что вылил на него ушат грязи: — Ты же знаешь, я никогда не хотел тебе зла. Я просто не понимаю. Не понимаю, как ты мог всё бросить и уйти. Эта пытка его изничтожала. Тэхён, наконец, проиграл горьким слезам, полным отчаяния. Агония приближалась от каждого прикосновения. Всё-таки сломать его проще простого было, есть и будет. Он безрезультатно пытался побороть эмоции, но те сбили с ног — получилось только сильнее разрыдаться, чувствуя отвращение и к этому месту, и к себе, и к Чонгуку, и к тому, что между ними было. Он постарался скрыть лицо руками, но от этого только показался ещё более уязвимым и униженным. Чонгук, вместо нужного ему утешения, медленно отстранился, изолировав себя от этой сцены, глаза его стали равнодушно мёртвыми. Пережал обрубки крыльев и ныне с упоением наблюдал. А ведь это именно он когда-то учил его летать. — У тебя нет сердца, — сквозь слёзы процедил Тэхён. — Ты не способен любить. Вот почему я ушёл. Это ложь, думал Чонгук. Иначе что так больно скребут кошки? Слова порезали глубже, чем он был готов признать. Но в свою защиту промолчал. Тэхён больше не удостоил его ни словом. Собрав остатки мужества в кулак, он молча слез со стола, на котором до сих пор сидел, и, чувствуя себя грязным, ушёл сам, ведь здесь больше находиться не мог. Ноги подкашивались, голова кружилась и трещала пуще прежнего, но до краёв заполняющие нутро стыд, унижение и обида помогали не упасть замертво. Не больно. Тошно. В опустевшем коридоре его встретили лютый холод и яркое осознание, что зашептала в уши так некстати пришедшая в себя совесть: не ищи исцеления у ног, тебя сокрушивших.