Я убил Пересмешника

давай закроем все окна и двери.

будем смотреть в потолок.

помню такое громкое «верь мне»

и тихую пулю в висок.

Наше время

На школьном дворе пахло свежескошенной травой, горячими вафлями и еле уловимым шлейфом непрошенного праздника. В академии традиционно проходил День родителя и ребёнка: в новеньком корпусе, где ещё совсем недавно располагался кабинет для допросов, развернули небольшой утренник. Одинаковые, застеленные белыми скатертями столы были выставлены в форме цветка, на них расположили поделки — вырезанные из дерева фигурки, бумажные аппликации, аккуратные вышивки, куклы, свитые из соломы. В общем-то, всё то, над чем могли корпеть детские ручки пару-тройку часов. Во главе действа одна из преподавательниц ворковала у каждого стола и громко вещала о «юных талантах», о «гордости за семью и традиции», о «силе единства». Голос, не смолкая, проповедью плавно поднимался и опускался. Родители внимали с лёгким благоговением. Женщина призывала показать детям пример терпения и смирения, иногда просила поблагодарить «высшие силы» за возможность учить и воспитывать. Чонгуку это всё напоминало церковную службу, никак не типичный утренник. Действо сопровождалось тихими, заунывными песнопениями; никакого детского смеха, криков, топота ножек, лишь короткие строки о дружбе, послушании, благодарности и далее по списку. Большинство детей давно не виделись с матерями и отцами. Чонгук наблюдал за семьями, письменно отмечая, что среди них — мало тех, кто жил в достатке. Учащиеся в основном были из среднестатистических семей, которые обычно проживают в небольших городках и пригородах. Несмотря на это, они могли позволить себе отдать своих отпрысков в подобное учебное заведение, слывшее в округе элитным. Были и другие дети, сидевшие особняком: вокруг них крутился весь преподавательский состав. Вместо родителей помогали завязывать бантики на поделках, держали за руки, поучая вполголоса, показывали, как вдеть нитку в иглу. Тэхён тоже был здесь. Собственно, именно за этим Чонгук и оказался на этом празднике жизни, куда его уж точно не звали. Это был первый раз, когда они встретились после больничного крыла. Чонгук несколько раз навещал его после, ровно до полного восстановления. И с каждым разом Тэхён обретал бо́льшую устойчивость ума, яснее осознавал реальность, из-за чего та эфемерная дымка шаткого взаимопонимания между ними улетучивалась в окно вместе с дымом сигарет, которые Тэхён, забиравшийся с ногами на холодный подоконник, своенравно курил прямо в палате. Чонгук пытался разговорить, вытащить больше деталей о происходящем с ним, коснуться ладони хотя бы сквозь одеяло, — прикосновения всегда были языком, наиболее доступным Тэхёну для понимания. Но тот раз за разом прятался всё глубже в свою раковину. В конце концов, в последнее «свидание», его настигла истерика, унёсшая в недры охваченного штормом моря внутри, и вездесущая хозяйка больничного крыла, «мисс Надя», выставила неугомонного инспектора за дверь, строго наказав не приходить в ближайшее время. Теперь Чонгук, расположившийся на одном из стульев в тени большого зала, следил за ним на расстоянии. Тэхён держался молодцом — в его сторону даже не смотрел. Ну, почти. Бросал очень беглые, редкие, в какой-то мере пугливые, но такие цепкие взгляды, что у Чонгука сводило мышцы. Каждый из них — тычком в самую грудь. То остро, то мягко, то опасливо, то нуждающе. Он не мог распознать эти оттенки, смирившись с тем, что его человек изменился. Тэхён нестабилен. Если верить его больничной карте, добытой чуть ли не с боем, ему нужна помощь. Чем раньше, тем лучше. Чонгук долго изучал её, искал информацию в интернете. Его разум сейчас — словно заражённая почва, где семена тревоги и сумятицы прорастали в целый хаотический лес, который горел, пылал, местами тлел ядовитым и неукротимым огнём, что испепелял изнутри опору разума и рассудка. Малейшее прикосновение могло спровоцировать ядерный взрыв. Каждый шаг = вторжение, жест = угроза. Пороховая бочка — это про Тэхёна. Не про того, которого он знал. Про новорождённого. Мерещилось, что он вот-вот подойдёт сам, потому что себе Чонгук запретил. Обуздал свои переживания, своих рвавшихся с поводков зверей в груди, чтобы не показаться надоедливым тираном, и остался в стороне. Пока Тэхён находился в поле зрения, вой зверинца меж рёбер был терпимым. Как только пропадал, те драли кости. И выли, выли, выли... — ...свет наш путь, свет наш закон. Слово отца — крепкий трон... Не унимавшиеся, не прекращавшие зудеть мысли поглотили настолько, что Чонгук не заметил, как и взрослые, и дети поднялись со своих мест ради того, чтобы исполнить местный гимн. Ему уже доводилось слышать его пару раз, но сейчас, видя, как даже Тэхён, еле шевеля губами и осторожно придерживая одного из детей за плечи, повторяет абсолютно бессмысленные строки, он ощутил странное смятение. То, что должно было быть обычным праздником, ощущалось тревожно и неприятно. Может, в силу последних событий. Может, из-за усиливающегося чувства, что вокруг всё двигалось не совсем по своим законам. Чонгук тоже встал. Оглянулся, тут же наткнулся на уже знакомый укор. Надя склонила голову, щуря свои внимательные, чёрные глаза. — Почему не поёте? — Певица из меня так себе. — Часто у вас проходит подобное? — Раз в семестр. Родители большинства детей живут в пригороде и не так часто приезжают сюда. — Не хватает вишнёвого пирога и мороженого. Надя оглянулась с сомнением. — «Твин Пикс». Не смотрели? Она еле заметно мотнула головой, устремив взгляд на хороводы из детей и взрослых. Чонгук повторил за ней. На глаза попался сам господин ректор, любезно беседовавший с одной из мамочек. Вот уж кому, несмотря на свой статус, не в тягость водить хороводы, подхватывать детей на руки, кружить их, как старый добрый дядюшка, и тут же, без малейшей фальши, скользнуть в разговор с родительницей о школе, погоде или местной выпечке. Даже сменил свой строгий костюм на мягкий светлый свитер, в котором выглядел непривычно расслабленным. Дружелюбно-безобидный, ненавязчиво-приветливый, подозрительно беспечный; бело-пушистый. — Не вздумайте допрашивать меня насчёт него. — Вы о ректоре? Надю это смутило: отчего-то решила, что Чонгук, как и она, следил за Тэхёном. — Вообще, даже не думал. Я уже понял, что вы крепкий орешек. — Тогда о чём хотели спросить? — Разве я хотел? — Вы же подошли ко мне за чем-то. Чонгук дежурно улыбнулся. Поймал на себе взгляд, тот самый, в котором нуждался. Звери в груди зашевелились от дрёмы, занервничали. — Хотел узнать, как вы сюда попали. — По знакомству. — Вы из Сербии, кажется? — Я переехала в Лондон в восемнадцать. — Учёба? — предположил он. — Сбежала из дома. Этого она в день допроса не рассказывала. Чонгук говорил с ней, но не сводил глаз с Тэхёна. Компания ректора провоцировала зверей точить когти. — Не было страшно? — Было, конечно. Но лучше одной в дороге, чем дома, — Надя повела плечом, засмотревшись. Взгляд — стекло, толкни её, разобьётся. — У меня была строгая семья, властные родители. Я не могла с ними ужиться. Поэтому сбежала. — Профессию выбрали сами? Или вам помогли? Не оскорбилась, но, наконец, отмерла, окатив его уже знакомым недовольством, проявлявшимся каждый раз в его присутствии. Чонгук не раздражал её. Скорее вызывал настороженность. — Детские мечты не имеют значения, когда нужно платить за жильё. — А мечтали вы о чём? О детской руке в своей. — У меня всегда был талант к глупостям, — на губах цвета холодного бордо — улыбка. Невесёлая совсем, квёлая. — И петь, и рисовать, и танцевать хотела. Балериной стать. Но и фигурой не вышла, и амбициями. — Вы работаете здесь больше десяти лет, если я правильно посчитал, — Чонгук метнул в неё взгляд. — Опыта поднабрались. Неужели нет другого места? Или вас всё устраивает? Надя долго молчала, кусала губу изнутри, уставившись бездумно на детей перед собой. Все — чужие. Где её собственный — загадка больше десяти лет. — Вы правда всё ещё думаете, что мы здесь все от хорошей жизни? — Догадываюсь, что нет. — Догадывайтесь, инспектор, — она протянула руку одному из детей. — На вас вся надежда. Мотнув кудрявой гривой, Надя повела ребёнка к выходу из зала вместе с другими родителями. Зацепившийся за неё взгляд метнулся в толпу, изучил, просканировал, нашёл родной силуэт. Не по размеру большой свитер, стекающий по линии худых плеч, россыпь вороньих перьев на голове, острая оправа чёрных очков. Тэхён смотрел на него ровно так же внимательно.

✾ ✾ ✾

Противясь колючей мороси и грубому ветру, Чонгук не взлюбил Эр на физическом уровне. Город не то чтобы угнетал, — напоминал тусклый саван, в котором всё живое казалось погребённым против воли. Шуршащий голыми ветвями лес, растворяющий в своём мокром запахе после дождя. Вечно хмурое небо. Густой туман в любое время дня. Бесконечная асфальтовая дорога, петляющая по городу, между серыми домами с пустыми окнами, вдоль холодного воющего пляжа... Он ехал с черепашьей скоростью, то и дело заглядывая в бумажную карту, потому что интернет почти не ловил. Путь лежал к единственной действующей церкви в Эре — церкви Флаттерсайд, которая являлась основным местом божественной силы для местных прихожан. Эту же церковь посещала добрая часть сотрудников школы, включая семью Моэм. Миновав уныло скрипящую массивную ограду, за которой открывался тихий, обособленный мир, Чонгук осмотрелся. Территория церкви напоминала полноценный кампус: несколько корпусов, соединённых крытыми переходами, песчаные дорожки, ведущие к учебным павильонам, к общежитию для семинаристов, к библиотеке и просторному двору с чахлыми клёнами. Главное здание — скромное, но величественное в своей строгости, — возвышалось над остальными. Над входом сиял золотой крест, особо резко выделяющийся на фоне тёмного, гнилого неба. За спиной раздались странные, дробные шажки. Чонгука настиг бездомный пёс: мускулистый, с лоснящейся от дождя грязной шерстью, с чёрными глазами-бусинами, внимательно впившимися в него. Влажный нос подрагивал, принюхиваясь, и совсем скоро ткнулся в добродушно подставленную ладонь. — Зевс! Не докучай незнакомцам! Чонгук, следом за псом, взметнул взгляд в сторону спешащей к ним женщине в чёрном облачении, подол которого путался под ногами и был насквозь мокрым у земли. — Шкодливый щенок, всё-таки сбежал... — она попыталась подтянуть его к себе за холку, но пёс воспротивился. — Что вы. Я сам к нему пристал. Монахиня поправила вуаль, открыв морщинистое лицо. — Вы к Отцу Кэлуму? — А я могу его увидеть? — Исповедаться? — Не планировал. — Тогда зачем? — Поговорить, — Чонгук привычным жестом развернул удостоверение. — Я из полиции. Глаза её сузились, бегая по строчкам. — Нас никто ни о чём не предупреждал. — Полиция не всегда предупреждает о своём визите, — он оглянулся, услышав глухой скрип и треск: распахнулась дверь, из церкви появилась ещё одна монахиня. — Мне нужно поговорить с настоятелем. Старуха, наконец, отпустила пса, кивнула, поджав рот, и велела идти с ней. За тяжёлыми дверями церковь встретила густым, плотным воздухом, пропитанным запахом воска, старого дерева и прохлады камня. Первое, что поразило — отсутствие привычного убранства. Не было ни алтаря, ни икон или свечей, которые Чонгук ожидал увидеть в действующей церкви. Помещение напоминало скорее вестибюль института: высокий потолок, ровные светлые стены, несколько скамеек у стены и стойка с расписанием занятий. Монахиня низко поклонилась, перекрестившись, и повела его вглубь здания. Витражи над головой блестели выцветшими стёклами, и через них просачивался сумрачный серый свет, разбавленный тусклыми пятнами калейдоскопа. — Подождите здесь. Тишина стояла страшная, только вдалеке слышался монотонный хор голосов, глухой и странно успокаивающий. Чонгук по-прежнему не считал себя причастным к какой-либо религии, ныне склоняясь скорее к агностицизму. В молодости он с презрением отвергал подобное, считая любые религиозные чувства утешением для слабых умов: называл себя ярым атеистом, уверенным в своей безупречной логике, в праве судить всё и всех. Но годы взяли своё. Теперь, когда жизнь швырнула во тьму, Чонгук принял: вера — не всегда догма, не всегда громкая исповедь и внешняя принадлежность. Время научило его быть мягче, сдержаннее, терпимее. Он не стал бы называть себя верующим в полном смысле, но в глубине души нечто цеплялось за мысль о том, что есть сила, выходящая за пределы его понимания. И он позволил ей жить внутри себя. Правду же говорят: когда всё рушится, вера заменяет опору духа. Чонгук не стал исключением. Сам он относился к этому с долей иронии, считая, что просто постарел. Дверь, за которой монахиня исчезла мгновением ранее, приоткрылась, из-за неё вышел сам настоятель. Отец Кэлум — так его представили Чонгуку в местном полицейском участке, когда добывал информацию, — неожиданно ярко улыбнулся. Чонгук успел отвыкнуть: последнее время его внешность не вызывала у людей ничего, кроме враждебной настороженности. — Добро пожаловать в Флаттерсайд, — мужчина протянул ему обе руки для мягкого рукопожатия. — Спасибо, что нашли для меня время, преподобный. — Вы у нас впервые? — Так точно. — Прошу, пройдёмте в мой кабинет. Отец повёл его дальше по коридорам, на второй этаж. Кабинет оказался современнее и больше всех ожиданий: помимо рабочего места, здесь даже была зона для приёма гостей с несколькими диванами и столиками. Прямо кукольный домик. Настоятель пригласил присесть в кресло. — Так сразу и не скажешь, что это церковь. — Это ведь не только церковь. У нас здесь целый небольшой кампус, семинария, — он протянул глянцевый флаер, на котором, помимо многообещающей рекламы, была небольшая карта. — Само здание старое, но ремонт новый. Вокруг этой постройки было возведено всё остальное. — Дорого обошлось? — Не дороже, чем планировали, — мужчина расчистил стол от лишних бумаг и, сцепив руки в замок, подарил ему преспокойный взгляд. Чонгук повертел рекламку в руках. Брошюра пестрила приветливым:

«Религиозно-благотворительное заведение Флаттерсайд.

Дом, где вас всегда ждут».

И ещё ниже:

«Мы — семья, где каждый находит своё место, поддержку и истину, которую не дают мирские ответы».

— Я раньше вас здесь не видел. — А вы знаете весь город? Губы под аккуратной бородой с нитями седины лукаво улыбнулись. — Он у нас маленький, приезжих — тоже мало. Я работаю здесь ещё с юности, за это время повидал много лиц. Чонгук понятливо кивнул. — Я работаю в полиции Глазго. Вы, наверное, наслышаны о том, что произошло в местной школе? — Довелось услышать. — Вы знали погибшего? — Не лично. Он заходил к нам всего пару раз. Его друг приводил его к нам на воскресные мессы. — Друг? А имя вы не вспомните? Отец опустил вдумчивый взгляд с его лица на воротник пиджака. — Вспомню, конечно. Вантэ. Славный мальчик. Брови Чонгука напряглись. Он весь вытянулся. — И часто он приходит сюда? — По нужде. — По какой? — Как и все. Люди приходят сюда по разным причинам. Кто-то ищет совет, кто-то — утешение, а кто-то — прощение. Неуместное любопытство... от которого Чонгук не смог себя удержать. — А чего ищет он? — Этого я вам сказать не могу. — Почему? Отец Кэлум снова улыбнулся, будто ответ был слишком очевиден для того, чтобы произносить вслух. — Те, кто исповедуются, вверяют свои тайны Богу, никак не мне. Чонгук проглотил недовольство, столкнувшись с совершенно беспечными глазами. — Допустим, — кивнул, отвлечённый чужими голосами: из приоткрытой форточки большого окна доносился посторонний шум — ученики семинарии занимались убранством двора, приводили в порядок голые ветви и жухлую траву, готовясь к зиме. — Часто сюда приходят преподаватели академии, ученики? — По-другому и быть не может. Если вы не знали, академия и наша организация тесно связаны. — Мне известно, что вам принадлежит много образовательных инициатив, благотворительных и социальных программ. — Я горжусь нашей церковью, — он повернул голову в сторону большого креста на стене. — Вы правы, к сожалению, сейчас я меньше занимаюсь проповедью, больше — социальными вопросами, но уверен, что таким образом тоже продолжаю нести свою миссию. — Руководство школы помогает вам? — Так вы пришли поговорить со мной о школе, сын мой? — В том числе. Отец Кэлум взял паузу, задумавшись. — Позвольте сказать так: без академии наша организация едва ли смогла бы появиться, — голос заструился мягким назиданием. — Более двух десятилетий назад мы переживали трудные времена: не было ни средств, ни возможности принимать прихожан. Наша семинария была на грани закрытия. Но, как вам известно, вера всегда подаёт руку в часы тьмы, — сухие пальцы беззвучно перебирали чёрные бусины чёток. — Значит, церковь превратилась в полноценную организацию благодаря помощи академии? — Да. Академия неизменно поддерживает нас, щедро содействует в делах милосердия, проводит благотворительные мероприятия. Члены дирекции нередко посещают службы лично. У нас существует совместная образовательная программа для учеников и церковный хор. Благодаря их поддержке мы можем полностью сосредоточиться на духовной жизни и обучении наших учеников. Подозрение было неизбежно. Чонгук сощурил внимательный взгляд. — Вы уроженец Эра? — В третьем поколении. — Смею предположить, вы закончили семинарию при этой церкви? — Всё верно. — Вы хорошо знакомы с руководством. Застали смену нескольких поколений. — Довольно-таки. — Поясните. — Знаком в той мере, в какой это требуется для нашей совместной миссии, — ответил Отец Кэлум. — Я знаю их как людей, преданных делу, заботящихся о школе и её учениках. — Вы сотрудничаете с господином Фаустусом? — Сотрудничество? Я бы не стал называть это привычным смыслом слова. Мой дорогой друг Тео — особо почтенный гость здесь. Благодаря его семье, их заботе, не только школа смогла стать великой, но и появилась наша организация. Они не только расширили программы для учеников, но и укрепили связи с церковью. Его личная энергия ощущается во всём, что делается здесь. Он направляет её не только в свою школу, но и помогает нам. Чонгук развернул на коленях свой толстый ежедневник. — Совместная образовательная программа, значит. Расскажите? — Ничего необычного. Академия предлагает инициативы, мы — воплощаем. Программа обширная. В нашей семинарии — полноценное обучение, но далеко не все ученики готовы или намерены идти по этому пути. Поэтому мы предлагаем общий курс, который позволяет им прикоснуться к такой стороне жизни: понять, что значит служение, ответственность, забота о ближних. Тут и занятия, и наставничество, и практика — помощь прихожанам, участие в благотворительных делах, организация мероприятий. На строчках запрыгали чернильные буквы, складывавшиеся в пометки на будущее. Чонгук спешно записывал поспевающие друг за другом мысли. — Благодарю вас. Святой Отец, — обратился он, наткнувшись на наблюдающий взгляд, — а семья Моэм вам знакома? — Моэм? Конечно, — настоятель согласно улыбнулся, но улыбка тут же удручённо поползла вниз. — Я был знаком с их матерью. Агнешка, если моя память всё ещё со мной. Она работала в академии, где учились её девочки, а нам помогала добровольно, как и многие оттуда. То на службу придёт, то с садом поможет, то уберётся; заботилась о прихожанах. — Где она сейчас? Он откинулся на спинку кресла, устремив взгляд в потолок. — Это очень прискорбный случай. Её настигло несчастье. — Какое же? — Чонгук испытывал его совесть. — Она потеряла дочь. — И что случилось после? — Агнешка тяжело, очень тяжело это переживала. Заболела, совсем пропала. Насколько мне известно, она сейчас проходит лечение, — Отец обвёл водянистыми глазами свой кабинет. — Я давно её не видел. Но до сих пор иногда хожу на кладбище и посещаю могилу её дочери. — Часто сталкиваетесь с такими историями здесь? Он едва заметно нахмурился. — Не уверен, что понял вас верно, сын мой. В нашем деле страдания приходят к каждому, если вы об этом. Мирская жизнь полна тяжестей, а духовная миссия требует терпения. Чонгук, задержав на его невозмутимом лице тяжёлый взгляд, снова кивнул сам себе. Захлопнул ежедневник, поднялся на ноги, знаменуя окончание нужной только ему беседы. — А к чему, собственно, этот разговор? — настоятель поднялся следом. — Наша организация, школа, семья Моэм. Какое отношение это всё имеет к случившемуся? — В городе пропадают люди, преподобный. Дети. Тот слегка напряг линию бровей, оценивая услышанное. А потом выдал лаконичное, лишённое какой-либо заинтересованности: — Ужасно. Чонгук прошёлся вдоль стола, подошёл к окну. По двору бегали дети в церковных одеяниях, пытались спрятать инструменты и прочие вещи от вновь усилившегося дождя. — Если мы сможем вам чем-то помочь, обязательно сообщите. — Всенепременно, преподобный, — он ещё с пару мгновений наблюдал за детьми, затем пожал Отцу Кэлому протянутые ладони. — Благодарю вас за помощь. Всего хорошего. Отец проводил его до самых дверей, послав вслед доброжелательное: — Пусть Господь хранит ваши пути, сын мой. До машины Чонгук добрался бегом. Влажный холод впился в пальто, стекавшее по плечам задубевшей тяжестью, а мысли продолжали собирать мозаичные куски услышанного. Разговор был окончен, но ответы, ровно как и подозрения, только начинали вырисовываться. Он схватил мобильник, проверил связь — ловило несколько палочек, — и вбил адрес одного-единственного кладбища, что располагалось неподалёку. В планы на сегодня такое не входило, но интуиция вела его прямо туда. Пока ехал, дождь успел закончиться, свинцовыми тучами обещая вернуться снова. Время для посещения было неподходящее и позднее, но удостоверение решило всякие вопросы. Он перебросился парой слов с управляющим, с позволения которого получил информацию о местонахождении нужного участка. Кладбище встретило глухой тишиной и сырой прохладой, запахом гниющей листвы. Надгробия были местами погребены под мхом, дождевые лужи отражали тусклый свет редких фонарей. Тени сгущались между колоннами и арками немногочисленных склепов. Нарисованная на клочке бумажки карта местоположения привела Чонгука к нужному захоронению очень быстро, но, похоже, не один он решил посетить это место сегодня. Пришлось сильно сбавить шаг. Вдали, между двумя каменными стелами, ютились две фигуры там, куда нужно было ему самому: одна сидела на корточках у надгробия, вторая — переминалась с ноги на ногу поодаль, кутаясь в пальто от влажного ветра. Силуэты были с трудом различимы в серой мгле, а когда не двигались, вообще казались замурованными статуями. Чонгук пригляделся. Под рёбрами стянуло. Один из мужчин был знаком ему слишком хорошо. Тэхён, будто уловив на себе чужой пристальный взгляд, вскинул голову, осторожно оглянулся. Чонгук вовремя спрятался за оградой одного из склепов, оставаясь в безопасной тени. Место встречи — фатальное. Второй силуэт тоже оказался знакомым: это был один из профессоров — кажется, тот самый благодетель Генри Арсон. Поднявшись на ноги, он задержал руку на надгробном камне и только после этого двинулся прочь, без оглядки. Тэхён ещё какое-то время стоял у могилы в одиночестве, а потом, спрятав руки в карманы, побрёл за ним. Чонгук словил себя на мысли, что взгляд, притянутый намертво магнитом, отказывался отпускать его худую спину, которую совсем скоро проглотил туман. Как только двое отошли на значительное расстояние, он поспешил добраться до той самой могилы ради одного — проверить, кого эти двое навещали. Пазл сложился. Блестящий от дождя надгробный камень гласил:

«Любимая дочь, сестра, супруга и мать,

Ханна Бриде Моэм»

✾ ✾ ✾

Чонгук искренне не хотел преследовать Тэхёна, пусть и чувствовал в этом непреодолимо острую нужду. Запертый в груди зверинец царапался тревогой: когти цеплялись за рёбра, оставляя за собой липкие следы паники. По пути с кладбища он пытался прогнать этот рой наваждения, внушить себе, что всё в прошлом, что он уже не тот мальчишка, слепо хватавший и удерживавший чужую жизнь. Но последние события, намертво впитавшийся в сознание образ Тэхёна на больничной койке проявлялся с каждым мгновением всё отчётливее. Тело, сжатое в болезненный узел, кожа, казавшаяся полупрозрачной, сизый взгляд... Кажется, он помнил даже то, сколько кровоточивших трещинок насчитал на сухих губах. Этого воспоминания хватало, чтобы смять все моральные доводы в пыль. Пара неразлучников поджидала его неподалёку от выхода с кладбища. Точнее, курила у машины, совсем не замечая и не думая о вездесущем инспекторе, по стечению обстоятельств оказавшемся рядом. Тревога заскреблась сильнее, в ушах противно заскрежетало — когтями по рёбрам. Чонгук задержался рядом с будкой сторожа, делая вид, будто крайне заинтересован в доске с трепыхавшимися на ветру объявлениями. На деле — наблюдал. Тэхён курил, отклонившись спиной прямо на мокрую дверь чужой машины; смотрел бездумно в небо, пересчитывал гурьбой кружившихся над ними чаек. Арсон сидел на переднем сидении, опустив хмурую голову вниз, о чём-то приглушённо рассказывал. Аккуратная ладонь Тэхёна вдруг опустилась на его плечо и погладила. Тогда мужчина, не глядя, накрыл её своей. Благодарно? Любовно? Трепетно? Какое чувство они оба вложили в этот жест? Чонгук сам не осознал, в какой момент в нём зашевелилась тёмная, животная ревность. Совсем крохотная, её жалкий обрывок, оставшийся от прошлого: тоска собственника, желание оберегать то, что когда-то принадлежало ему; то, к чему он и по сей день привязан пружинистой красной нитью, обвивающей целую планету тугим узлом. Они прощались. Лёгкий, дружеский жест, пара слов, — и всё же Чонгук чувствовал, как по спине карабкался холод. Он не понимал, кем для Тэхёна был этот Арсон, и именно это непонимание разъедало изнутри. Появилось желание заявить о своём присутствии, но вовремя остановился, решив, что Тэхён может испугаться. Тот неловко оттолкнулся от машины и сделал пару ленивых шагов назад. Арсон о чём-то спросил, Тэхён мотнул головой в отрицании; на это тот коротко махнул рукой, закрыл дверь и тронул машину. Почему оставил его здесь? Почему не забрал? Поехал не в школу? Куда же тогда собрался Тэхён? Чонгук проигнорировал высунувшегося из будки сторожа с надоедливыми расспросами, когда Тэхён, смотревший вслед удалявшемуся вниз по улице авто, докурил и всё-таки двинулся дальше, к узкой улочке, уходившей в сторону городского пляжа. Чонгук стиснул челюсть, задержался ещё на секунду у сторожки и только потом сорвался следом.

radiohead — exit music (for a film)

Город вокруг дремал, улицы наводнил мягкий, мглистый полумрак: редкие фонари моргали, отбрасывая рваные блики на мокрый асфальт. Чтобы не выдать себя, приходилось останавливаться: затаить дыхание за углом дома, в арке, дождаться, пока Тэхён пройдёт дальше. Сделать вид, будто он сам случайный прохожий, будто его тянет сюда не эта острая боль внутри, не это вшитое в кровь чувство стража. Внутри всё время билось позабытое ощущение. Тёплое и пугающее одновременно — оберегать. Чёртов звериный инстинкт не отпускал, диктовал, что пока он идёт рядом, пусть и издалека, с Тэхёном ничего не случится. Пока он рядом, он не позволит, чтобы с ним что-то случилось. Тэхён свернул на набережную. Море? Ну какое тебе море, когда так холодно... Остановился у входа на безлюдный пляж, Чонгук — за ним, в метрах двухста. Вокруг не было ни одной заблудшей души. Тэхён шагнул на песок, кутаясь в своё чёрное пальто по самый нос, и пошёл в сторону воды, переваливаясь с ноги на ногу, чтобы не увязнуть в мокром песке совсем. Казался ещё более одиноким в этой пустоте. Чонгук вжимал пальцы в карманах так сильно, что ногти резали кожу сквозь подкладку. В какой-то момент понял, что терпеть больше не может; ни наблюдать, ни пытаться проглотить комок из тревоги и напряжения. Тэхён застыл у самой воды, что, ледяная и пенистая, тянулась к нему и упрямо пыталась облизать носки ботинок. Определённо, он знал, что за ним наблюдают, понял это ещё на кладбище, когда краем глаза заметил знакомый, чопорно мрачный силуэт. Чонгук сделал ещё шаг. И ещё. Теперь между ними уже не было этих проклятых двухсот метров, не было даже двадцати. Невидимая нить пружинила всё отчётливее. Смелый поворот головы, взгляд в пустоту и достаточно громкое, чтобы расслышать на расстоянии десяти шагов: — Если ты собираешься допрашивать меня или читать очередную лекцию, уходи. Чонгук остановился. — А если не собираюсь? Посомневавшись всего пару мгновений, Тэхён взглянул на него через плечо, так пронзительно, в какой-то мере — испуганно. Не ответил. Отвернулся. Горизонт толком не было видно: он терялся в бездонной сивой мгле, где вздыбленная, свинцовая громада океана срасталась с низким небом, затянутым рваными, чёрными клочьями туч. По щекам хлестало морозным ветром, который забирался под пальто и, минуя замёрзшую плоть, жалил до самых костей. Всё трепал его лёгкие кудряшки, будто норовя состричь, а Чонгук смотрел на это с завистью, ведь позволить себе коснуться так же смело не мог. Они поравнялись. Мужчина не сдержался, окинул профиль, тоскливые глаза, чуть прикрытые чёлкой, поджатые обветрившиеся губы. — Как ты себя чувствуешь? — В порядке. — Уверен? — Ну.. — Тэхён медлил, — глаза паршивят немного. Зрение садится, — и, похожий на лохматого птенчика, неловко вжимал шею в плечи. — Хотел новые очки заказать. — А вообще? — Вообще что? Ребячился. Чонгук дёрнул бровью в иронии. — Чем больше ты пререкаешься, тем больше у меня подозрений. — Это очень сложный вопрос. — На который ты можешь дать очень простой ответ. Тэхён отвернулся и долго смотрел вдаль. Ничего не говорил, но — Чонгук знал наверняка, — определённо много думал. Со знакомым ему сосредоточением на лице бултыхался среди толкавшихся в тесной голове мыслей. Только леденящая сырость в ботинках вынудила зашагать по кромке берега, прямиком в молочную мглу. Вспомнилось их море на Чеджу. Оно было мягким, ласковым, чуть солоноватым на губах; с волнами, которые обнимали, а не сбивали с ног. Тогда всё ещё казалось возможным: лёгкость касаний, тихие смех и дыхание, смутные, будоражившие юношескую душу обещания, от одних воспоминаний о которых сердце ворочалось. Здесь же, в чужом Эре, вода ранила сталью и остротой ещё заведомо до того, как ты смел её касаться. Обозлённые волны били в грудь, прогоняя, резкий ветер рвал воротник, песок казался острым, как битое стекло. Чонгук шёл позади послушным псом; молча, шаг в шаг. Всё тянулся взглядом к его спине, сокрушённо чувствуя, как в груди поднималась ржавая, липкая тоска. — Как ты здесь оказался? — Сокджин привёз. — Восстановил на службу? Это возможно? — Как видишь, — Тэхён сбавил шаг, Чонгук догнал. — У него своё бюро расследований. В Глазго. — Почему ты уехал из Кореи? — У меня там ничего не осталось. — Работа? Семья? — Я имел в виду тебя. Ты исчез, — остановились оба, по инерции, — и я потерял всё. Тэхён оглянулся только спустя несколько мучительно долгих секунд. Дёрнул краем бледной губы то ли с благородным сожалением, то ли победоносно: — Без меня никак? — Не видел смысла. Честность, чёртово долото, дробила плоть и кость, оставляя после себя обнажённую, болезненную правду. У Тэхёна — мурашки вдоль позвоночника, дрожь слабых конечностей и болезнь в сердце, название которой напрочь выпадало из памяти. Ещё — соль в ботинках, очень колючая и шипящая. За это Чонгук, не без укора, схватил его за локоть и оттащил подальше от воды, чтобы та больше не кусалась. Оказался непозволительно близко, разом закрывая своей рослой фигурой от злорадного ветра, что бил наотмашь. Тэхён не мог отвести от него жертвенных глаз, болезненно сглотнув горечь невысказанного, а мужчина жадно изучал сосредоточенно-трепетным взглядом его осунувшееся лицо, подмечая, как дрожал от холода, как родные губы наливались синевой, краснел самый кончик носа с родинкой, так часто получавшей поцелуи в прошлом. Тэхён адски замёрз. Перед глазами спешно и буйно заметались воспоминания, целый калейдоскоп выцветших картинок. Согреть бы его, прижать к себе, обнять так крепко, чтобы до застрявшего поперёк лёгких вдоха... — Хочешь заплакать? — Нет. — А чего глаза на мокром месте? — голос его был мягче, чем взгляд. — Ветер. — Ветер, значит. И ветер этот, поддавшись порыву неумолимой тяги, завёл руку, касаясь покрасневшей от холода щеки и тут же обнимая её. Тэхён увильнул, захотев сбежать от лишних касаний. — Ты нашёл себе кого-нибудь? — спросил он, в глаза совершенно не глядя. — Кого-нибудь — это кого? — строжайшие губы дрогнули. — Девушку, парня... Мужа, жену. — Кошечку, собачку? Тэхён его настрой не разделял. — Чонгук... — Как посерьёзнел-то, — большая ладонь переместилась со щеки на плечо, поглаживая. Он считал, что повзрослел. Стал менее наивным, легкомысленным, и больше глупые вопросы старался не задавать, хотя бы вслух. Но рядом с Чонгуком чувствовал себя иначе: тем самым мальчишкой, нуждавшимся в опеке. Унизительно и сладко одновременно — это возвращение к привычной боли, без которой и жить-то, как оказалось, не умел... В нём с великим трудом уживались два измождённых временем существа — одно, совсем юное, уязвимое, вдохновлённое, не пробовавшее жизни; с большим сердцем нараспашку, с восковыми крыльями и желанием покорить солнце. А другое — пережёванное, обглоданное до костей, затоптанное вместе со своими мечтами и амбициями, перемолотое чужими руками, отдавшее на растерзание своё большое сердце, залитое растаявшим воском. И, может быть, именно в этом и заключалось проклятие их связи: рядом с Чонгуком он не мог быть тем, кем стал, и неизменно стремился вернуться к тому, кем был. Весь парадокс был лишь в том, что это было невозможно. Вопрос о том, ожидал ли Чонгука кто-то в Глазго, терзал мысли ни один день, точнее — с момента абсурдной встречи спустя годы. Нет, Тэхён не думал ни о чём таком. Романтическом. Это был простой человеческий интерес к жизни того, кто являлся неотъемлемой частью его прошлого, которого он бы с превеликим удовольствием лишился. — Так что? — он закусил губу. Всегда делал так, когда не поспевал за мыслями. У Чонгука потеплел взгляд. — Кого-нибудь да нашёл. Лучше бы солгал, — Тэхён мгновенно осознал, что не был готов. Стало так ревностно и тягостно, до колючих игл под ногтями, а рука, поглаживавшая спину, показалась позорной жалостью. Глупый, в какой-то момент даже попытался мельком осмотреть руку, но никакого кольца там не нашёл. И раньше не находил... Откуда вообще эти бесполезные мысли, места для которых уже не хватало? — Но всё это было не то. — Не понимаю. — Ты сам сказал, птичка моя, что сердца у меня нет. Любить я не способен. И любовь больше не искал. Сначала — зябко. Погодя — остро. Поэтому потом — больно. Больно слышать и слушать, больно смотреть в два антрацита, натёртых углём, больно ощущать призрачную близость. Больно возвращаться в воспоминания, которые, как болото, заглатывали до макушки. От них ныло, пылало, терзало, разрывало по сухожилиям. Тэхён порывисто развернулся, толком не зная, куда идти, а Чонгук... Чонгук не смог себя удержать: коснувшись талии, обнял со спины и прижал к груди с такой жадностью, что сбило дыхание. В груди затрясло у обоих. Тэхён рвано задышал, будто пробил лёд и выплыл на поверхность. Шершавые, далеко не нежные губы прошлись по знакомому маршруту: бесцеремонно клюнули в щёку, усмирили боль в висках, обожгли за ухом. Зашептали: — Не сопротивляйся. Я тебя согрею. Тэхён попытался показать себя, воспротивиться, вырваться и оттолкнуть, ведь он — и есть это болото, в котором тонуть вдвоем категорически запрещено. Руки возвращали на десять лет назад, а он слишком хорошо помнил их и грубыми, и нежными. Вопреки солёному бризу, нос забился терпким, заученным парфюмом. Горечь, строгость, сила, безопасность, ласка... Наизусть. Якорило дико, по дням, по минутам, секундам вместе; якорь этот повис у него на шее и тянул на самое дно. Под веками уже кололись слёзы. Не плачь, не сейчас, не перед ним. Тэхён беспомощно положил ладонь поверх рук, так крепко обнимавших. — Тебе скоро тридцать. А ты всё так же не научился одеваться по погоде. Улыбнулся. Мгновенно и неосознанно, позволив себе драгоценную искренность. — А тебе сорок. И ты с каждым годом... всё вреднее. Замёрзшие ладошки оказались бережно сжаты. Чонгук уместил подбородок на плечо, излишне нежно боднув в щёку. — У тебя так поменялся стиль в одежде. — Не нравится? — Нравится, — пальцы сплелись. Тэхён разрешал делать с собой всё что угодно, — был занят борьбой с лавой, растёкшейся в груди. — Траур с оттенком соблазна. Прямо чёрный лебедь. Только, прошу тебя, одевайся теплее. Я не хочу, чтобы ты болел. Сердце стучало беспорядочно, как тогда, в последний раз — перед разлукой. Тэхён мысленно отсутствовал в этой реальности, парил над шуршащим океаном в своей иллюзорной мечте, как воздушный шарик на ниточке. Отрежь, и полетит. Прошлое касалось кожи, убийственно медленно шагая мягкими пальцами по предплечьям, плечам, обнимая за шею, закрывая двоим глаза. — Почему? — он не кричал, не плакал, не истерил, как раньше, сопротивляясь воле судьбы. Говорил тихо и глухо, шёпотом: — Почему всё так случилось? Неужели нельзя было по-другому... Почему сейчас так тяжело, скажи мне, и почему до сих пор не изобрели машину времени... — руки стиснуло сильнее. Извинялся? Ему жаль, может? — Ты хотел бы вернуться назад и встретить меня вновь? «Ты хотел бы расстаться?» «Я не хотел бы тебя знать. Никогда» Прошлое умеет не только ласкать, но и сдирать кожу со шрамов, посыпать их морской солью. — Из-за тебя в моей жизни беспорядок... Из-за тебя, Чонгук. — Знаю. Прости меня. — Я даже не знаю, за что именно, — полезло наружу глупой и неуместной усмешкой. — За то, что не стал для тебя тем, кем обещал. — Ты жестокий человек. — Ты научил меня быть другим. На изломе: — Учитель из меня никакой... Тэхён разжал его руки, снимая с талии, но не чтобы вырваться, а развернуться. Встать так близко, смотреть в глаза — прямо, не моргая из-за страха упустить — было невыносимо. Время мужчину не пощадило. Теперь их разница в возрасте была заметнее, хотя бы из-за тоненького, еле уловимого крылышка седины на его подбритом виске. Безусловно, Чонгук всё ещё был хорош собой, сохранив свой мрачный, демонический лоск. Всё такой же высокий, крепкий, широкоплечий, до подкорки строгий в своём выражении. Уверенные линии лица, гордая дуга чёрных бровей, хладнокровие глаз — вся его опасная, хищная элегантность при нём. Челюсть стала резче, плечи — крупнее, в осанке появилось напряжение от тяжести лет. В уголках молчавших глаз залегли морщины событий. Мужчина теперь совсем не улыбался, а если губы всё-таки кривились, взгляд оставался неподвижным. И в этой новой, тяжёлой красоте было что-то до боли знакомое и всё же пугающее, — то самое, что тянуло и рвало одновременно. Всё в нём отзывалось болью, как если бы снова коснулся чего-то не зажившего. Перед ним стоял тот, кого Тэхён когда-то знал наизусть, и в то же время — совершенно другой человек. — Ненавижу. — Меня? — Себя. Чонгук держал его за ладонь, перебирая пальцы. — За что? — За мысли о тебе, которые жили со мной всё это время. Вот тут, — он указал на больную голову, — и вот тут, — а теперь — на грудь. — В каждом сантиметре тела. Каждый год из десяти. И тут его хлипкую плотину прорвало. — Знаешь, сколько раз я пытался тебя нарисовать? Почти сразу после переезда я утопил свой телефон со всеми фотографиями. До единой. Приходилось делать это по памяти. И каждый раз я плакал, плакал и плакал над каракулями, которые не имели ничего общего с тобой. Я пытался вспомнить твоё лицо, но что-то внутри не давало. Будто там образовалась дыра, и сквозь неё утекла любая память о тебе. Я знал тебя до последней родинки, но оказавшись на другом конце планеты не мог вспомнить даже губ, которые... которые целовал сотни, тысячи раз... И от этого, Чонгук, мне хотелось себя разорвать. Исповедь несла его по волнам солёной воды, предвещая скорый удар о скалы. Голос то срывался на шёпот, то надрывался. Чонгук не стремился перебить. — Ты мне столько раз мерещился. Чаще всего — на другой стороне улицы. Машины мчались туда-сюда, а я видел, отчётливо видел, как ты порывался пересечь дорогу мне навстречу, как делал раньше, встречая с занятий... — в каждом слове рвал связки. — А я так волновался... за тебя, такого нетерпеливого, спешившего только ко мне. Как сумасшедший, показывал жестами, чтобы ты не бежал — машины же! Машины... И ты, тот «ты»‎ по ту сторону дороги, понимал всё уже по выражению моего лица. Не бежал. Тогда я бросался к «тебе» сам. Прямо под эти чёртовы машины. Ресницы, вымокшие в слезах, отчаянно подрагивали. — Я разговаривал с пустотой, как с тобой. Представлял, как и что ты бы ответил, боялся, что однажды забуду твой голос. Что проснусь и не смогу вспомнить. Повторял его про себя тысячи раз, как молитву, чтобы не потерять. Чтобы хоть что-то от тебя осталось, — Тэхён закрыл глаза, боясь собственной откровенности. — Я садился на кровать и всегда оставлял рядом место… будто ты вот-вот вернёшься. Врач сказал, это защитное. Пройдёт, мол, когда отпущу. А как отпустить-то? Я так и не понял... — ему до слёз смешно. — Есть такая вещь, Корабль Тесея. Слышал, может? Если заменить доску за доской, парус за парусом — в какой-то момент любой корабль перестанет быть тем самым, которым был изначально, — Чонгуку ладони уже мало; он потянул на себя. — Во мне поменялось кучу досок, сломалось кучу мачт, но... капитан, Чонгук! Капитан остался тот же. Мой капитан... Вместе со стоном из него вырвался острый всхлип. — Я боялся каждого звонка, думая, что это мог бы быть ты, а я не нашёл бы в себе силы ответить из-за вины перед тобой. Я искал тебя в каждом лице, которое встречал... Куда бы ни пришёл, меня преследовало чувство, что ты вот-вот тоже придёшь. А ты, — споткнулся, сморгнув ненавистную соль, — так и не приходил. Всё время это был кто-то другой. Но сердце всё равно так стучало... Ненавижу себя за то, что даже тогда, когда мне было больнее всего, я думал не о том, как выбраться, а о том, как ты. Где ты. С кем ты. Жив ли... Помнишь ли обо мне хоть что-то. Хоть жалкую кроху... Думал, может, ты ищешь. Хотя бы мысленно. Хоть иногда. Хоть чуть-чуть... — Каждый день. Перебил всё-таки. Тэхён взглянул подстреленным зверьком, слишком уязвимо, словно не до конца понял суть. Чонгук покрепче затянул удавку памяти: — Я искал тебя каждый день. И не дал ему сбежать. Тэхён упёрся руками в сильную грудь, сопротивляясь, борясь с самим собой, столь отчаянно желающим испариться после того, как излил перед ним душу. Чонгук был настойчив, и он всё-таки приложился щекой, ощущая, как заботливо и бережно его обняли. Стыд-стыд-стыд, такой яркий и отчётливый, жаром опаляющий внутренности до слезающей кожи... Прежде Тэхён не позволял своим чувствам высказываться вслух. А в итоге дал им прокричаться перед тем, кому не стоило знать даже об их существовании. — Не убегай. Побудь со мной ещё. Я могу тебе помочь. Как именно, хотел бы он спросить, но не стал, сделал вид, что не услышал, — так было меньше проблем. Не надо, хотел бы он попросить, не целуй, не после всего, но не стал, прочувствовал каждой клеткой целомудренно крепкое клеймо губами в районе макушки. Мы же не сможем начать сначала, хотел бы он убедить себя самого, но из рук более не вырывался. Ладонями пополз по шерстяному воротнику, обнимая за шею, закрывая глаза от мира вокруг. Ему до одури хотелось его, Чонгука, той резкой, обжигающей нежности, что резала острее лезвий. Головой Тэхён понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет, время играет против них, и чёрт его знает, что ждёт впереди. Но сейчас, здесь, на ладони у притихшего, словно ради них двоих, залива, утопая в теле, тепле и запахе своего возлюбленного, он не хотел думать о будущем. В эту минуту птенец знал: если конец и должен наступить, пусть Чонгук станет последним, кого он ощутит. Если его ждёт смерть, пускай именно Чонгук станет последним воспоминанием. Тогда это будет не так страшно. Оба — обреченные, связанные неизбежностью. По краю идти опасно, но он по нему не шёл — танцевал. Чонгук его пока что держал, зная, что может не справиться. Птенец позволял, зная, что утянет за собой. Поэтому попросил еле слышно, в глубине души всё ещё надеясь стать отвергнутым: — Отвези меня домой. Это — его личный акт отчаяния, вызов судьбе. Желание было настолько глубоким, что Тэхён был готов запросто подписать себе приговор. Только не толкай. К счастью, Чонгук ничего не ответил. Просто молча взял его за руку и повёл прочь с промозглого пляжа. Ноги упрямо вязли в мокром песке, чужое море не хотело отпускать. Гнилой, измождённый временем Эр-Бич утопал в ленивых солёных валунах, лизавших берег, вдоль кромки чернели мёртвые коряги, прибитые бурями, некоторые торчали, как перекошенные кресты. Чайки верещали, волны щёлкали, ломая трясину тишины. Это пляж не для прогулок, не для поцелуев. Это пляж прощаний. Хлипкое пальто не грело от такой сырости, поэтому Чонгук накинул ему на плечи своё. Шли так до самого кладбища. Тэхён попросил отвезти его не в кампус, а на квартиру, объяснив, что на выходные не намерен возвращаться в альма-матер. Дорога домой серпантином петляла продольно мглистому берегу, море всё ещё преследовало их. За окном проплывали редкие уличные фонари, старые дома, кривые ограды, ветреные кусты, и всё было смазано дождём, но больше — временем. В этом пропащем городе улицы помнили больше, чем люди. Окно запотело от дыханий, Тэхён, прижавшись лбом к стеклу, бездумно вырисовывал на нём круги и тут же их смахивал. На колено легла ладонь, легонько сжав. — Не согрелся? До сих пор дрожишь. А прозвучало-то как... Настолько по-родному, что он невольно сжался. Ровно до такого размера, чтобы поместиться у Чонгука в кармане и больше никогда оттуда не вылезать. — Приму душ, как приедем. — Укройся моим пальто. От него пахло Чонгуком, его выжигавшим ноздри одеколоном, и Тэхён действительно закутался в шерсть по самый нос, пытаясь спрятаться от колючего холода жестокой осени. Квартира располагалась на противоположном конце города. Обычное однокомнатное гнёздышко на последнем этаже хмурой пятиэтажки — домов выше в Эре можно было пересчитать по пальцам, — служило местом укрытия для Тэхёна в моменты особой уязвимости. Он скрывался из академии и прятался там в гордом одиночестве. Тэхён долго кусал губу прежде, чем спросить робкое: — Поднимешься? — Приглашаешь? — Дважды не буду. Возможно, Тэхён совершал большую ошибку, подпуская его настолько близко. Возможно, это уже никого не волновало. Квартира встретила душным запахом запертого пространства, книг, старого кофе и чего-то ещё — упрямо-тэхёновского, всплывавшего в памяти по нотам. От тишины казалось, что уши заложило напрочь. Тэхён закрыл дверь, хлипкий замок щёлкнул с непривычным отчаянием. Какое-то время они молча стояли прямо в тёмном коридоре. Чонгук не смотрел по сторонам, не разглядывал интерьер, не пытался вмешаться в укромное: повесил их пальто рядом, словно уже жил здесь когда-то и сейчас вернулся из долгой поездки. Вместо разговоров Тэхён прошёл на кухню, как заведённый, включил свет, тусклый и желтоватый, осмотрелся. Открыл шкафчики, плеснул воду в чайник, поставил его, не проверяя, был ли дома чай. Руки по-прежнему било непослушной дрожью. — В душ не пойдёшь? — Я не настолько замёрз, — Чонгук опёрся плечом о дверной косяк. — Иди один. Я подожду. Чего? Чего ждать?.. Тэхён неопределённо кивнул и скрылся в ванной. Когда зашумела вода, Чонгук оглянулся, осматривая обстановку. Он не хотел досматривать, искать, не хотел лезть в чужое. Его впустили в самое укромное местечко не ради работы. Не ради дела. Но поступить иначе он не мог. Вопреки ожиданиям, жильё было скромным, стало очевидно, что никто не собирался задерживаться здесь надолго. Скромность и непритязательность сочетались с маленьким творческим беспорядком, в котором узнавалась рука хозяина. Всё вокруг — книги в неряшливых стопках, усталое кресло у окна, плед, сброшенный на пол. Запах шуршащих газет, застарелого разбавителя для масла, сырости из чуть приоткрытого окна. Гостиная была небольшой, но вмещала всё необходимое: компактный диван, стеллаж с книгами, рабочий стол, укрытый ворохом исписанных бумаг. Среди них Чонгук нашёл черновики, похожие на наметки будущей статьи. Спальня и гостиная разделялись лишь прозрачной вуалью занавесок и молчаливым роялем. Это заставило ниточкам памяти задрожать, — Чонгук ведь, в своё время, так и не купил его ему. Взгляд скользнул по стеллажу. Книги лежали, где попало: горизонтально, раскрытые, с загнутыми страницами. На каждой закладке — обрывок бумаги, проездной, чужая открытка с полустёртым текстом — пожелания с двадцать шестым днём рождения, — его собственные карандашные рисунки. Рабочий стол казался ничейным. В бездонных ящиках были слегка небрежно сложены учебники, книги, ещё больше исписанной бумаги, куски чужих размышлений, вырезки с неполными датами. Ни одной фотографии, ни одного знакомого лица. Тэхён тщательно стер всё, что когда-либо связывало его с прошлым. Здесь ютились он сам, новорождённый, и его новая реальность. Нет прошлого, нет привычных точек опоры; только отголоски личности, которую теперь было трудно узнать. За столом пряталась стопка холстов. Трогать их было необязательно, но Чонгук всё-таки достал, краем уха прислушиваясь к звукам из ванной. Половина из них — пустые, совсем нетронутые, пыльные, позабытые. Вторая — с начатыми, но незаконченными образами. Пугающими. Чонгук раскладывал один за другим перед собой, не узнавая руку своего художника. Смазанные лица с не по-человечески уродливой мимикой, контуры, что перепачкались друг о друга; птицы без глаз, без крыльев, деревья с корнями, что тянулись в пустоту, толпы чёрных пауков с длинными, острыми лапками... Всё чёрное, плюющееся, бесформенное. За покачивавшимися от сквозняка занавесками скрывалась маленькая спальня. Чонгук обошёл холодную, накрытую жемчужным покрывалом кровать, в которой, кажется, уже давно никто не спал. Заглянул в шкаф, там — ничего особенного. Два-три свитера, пара воздушных рубашек, классические брюки. И никаких мягких толстовок, широких джинсов, безразмерных джинсовок и цветных кед, которые Тэхён так любил раньше. На верхней полке притаилась коробка, чуть приоткрытая, внутри оказался ворох платков. Светлые, тёмные, с вычурными узорами и без, прозрачные, переливающиеся на свету, гладкие, с матовым отливом; перламутровое серебро, багровый винный, угольная тушь, зарево заката. Сатиновые, шелковисто-равнодушные, кружевные. На разные поводы. Догадка кольнула каменное сердце офицера. Подарки от нелюбимого любовника, вновь и вновь дарившего изысканную форму насилия. Ткань хранила следы чужих прикосновений, затаённое унижение, полустёртые клятвы, нити ужаса, завязанные в банты. Всё, что невозможно было выбросить. Только сложить и спрятать. Дорогой шёлк нежно поскрипывал под пальцами. Тот самый платок Чонгук узнал сразу, раскрыл его полностью, и ткань разлилась по сухим рукам. Порванная о нечто зубчатое, с торчащими ниточками, она была дико, явно нарочно, измята. Сине-белая, предательски похожая на обрывок, что застрял в балясине на лестнице, у подножия которой умер Хатт. Совпадение — чересчур жестокое, чтобы быть правдой. Рука скользнула к карману машинально, с тем самым точным, бесшумным движением, которым обычно извлекал пистолет. С тем же холодом под рёбрами платок был спрятан под сердцем. Брать чужое нельзя, это очевидно, и вернуть незаметно вряд ли получится. Что скажет Тэхён, обнаружив пропажу и решив несложный пример? Но он всё ещё детектив, обязанный добиться правды, и если это — путь к ней, пусть так и будет. Коробка отправилась на место. Вода в душе стихла, Чонгук вернулся в гостиную, присел на банкетку у рояля. Пальцы невольно пробежались по глазури, совсем бесшумно, он ведь не умел играть. Мысли чернели от найденного. Тэхён был там в ночь смерти Хатта? Ещё не подтверждение, но уже кое-что, к чему Чонгук был не готов. Он был не готов к тому, что его самые страшные подозрения могут оказаться жестокой реальностью. В груди что-то вымученно застонало. На пороге появился его человечек. Мокрый, по-прежнему продрогший и ни черта не согревшийся, Тэхён одёрнул полы чёрной рубашки и неловко взглянул на него, так и застывшего с рукой на клавишах. Захотелось спрятать его в кулаке, в нагрудном кармашке, и никому не позволять даже смотреть. Его человечек сглотнул напоследок как-то нервно, сбито, сделал несколько шагов босыми ногами по паркету навстречу и всё же потянулся к нему. Настойчиво, нуждающе, не желая ничего объяснять, ни о чём рассуждать, не думать. — Птиц... Чонгук не ожидал. Не ожидал, что тот заберётся к нему на колени, вцепится столь яро в плечи, норовя стянуть пиджак. Он делал так сотни раз прежде, но это было слишком давно, а сейчас — слишком не вовремя. Никакой страсти — лишь унизительное отчаяние. — Посмотри на меня. Эй. Посмотри. Спокойно. Что ты делаешь? Но Тэхён упрямо уводил мокрый взгляд, поджав дрожавшие губы, и продолжал начатое. Тогда Чонгук, обескураженный и напряжённый, попытался привести его в чувства, схватив за руки и уводя те прочь от ремня. — Тэхён, — тихо рыкнул, — прекрати это. У нас ничего не будет. Наконец, тот посмотрел, но лучше бы этого не делал. Чонгук считал, что успел привыкнуть видеть в родных глазах самую сердцевину его внутреннего надлома, но в ту секунду узрел истинный масштаб. Там — голое равнодушие, две бесчувственные точки, две потухших Млечных галактики. Целая бездонная Вселенная с повесившимися планетами, чёрная дыра, в которую засасывало против воли ради того, чтобы расщепить. — Раньше тебе нравилось, — ни грамма смущения, которое замечалось всякий раз прежде. Лишь голое безразличие, отчуждённость. — Разве нет, Чонгук? Тебе же всегда нравилось брать меня в моменты моей слабости. У Чонгука в животе — отвратительно огромных размеров склизкий сгусток чего-то живого и омерзительного. Осязаемое отвращение. Ни к Тэхёну, нет; к себе. Оно поползло выше, распирая мерзкой дрожью внутренности, пробираясь к солнечному сплетению. Там набрало силу, распухло, и вскарабкалось к самой глотке, где и застряло, пугающе напоминая тошноту. Мудрецу, верившему в свою непоколебимую атараксию, взрослому мужчине, прожившему не одно расставание, не одну точку и не один очередной абзац, вдруг захотелось закричать подростком от обуявшего его бессилия нечеловеческой силы. От того, что ещё никто на свете не научился поворачивать время вспять, и Чон Чонгук тому не исключение. В затылок выстрелило: он вряд ли был чем-то отличен от других, кто посмел навредить Тэхёну за всё это время порознь. Он такой же, как они все. Бесполезное «прости» казалось плевком в душу, «нет же, маленький, поверь, я стал другим» — насмешкой. Как доказать, что он больше не тот, кого Тэхён знал? Не тот, от кого тот сбежал, безрассудно ища спасения в первых попавшихся руках? Как объяснить, что сейчас, спустя пять кошмарных лет мясорубки, готов бросить к его ногам целый чёртов мир, распластаться перед ним, лишь бы тот снова поверил? Что хуже — одиночество, в котором тебя оставили барахтаться и хлебать солёную воду, или взгляд человека, который тебя вроде бы любит, но больше тебе не верит?.. Чонгук не смог не только ответить, но и взять под контроль свой взгляд. Тэхён, смотревший не мигая, ошибочно увидел там презрение, и лицо его перекосило злобой. — Что такое? Больше не хочешь меня? — Тэхён, — предупреждающе. — Я противен тебе? — Нет. — Противен? Омерзителен? Нет, я понимаю. Взгляни на меня, не уводи взгляд. Хилый, с трясущимися, как у дряхлого старика, руками, тусклой кожей, торчащими костями. У меня и член не встанет, — будто разом отрезвев от гнусного наваждения, сам злостно отпрянул, стараясь одёрнуть рубашку и спрятать и кости, и шрамы. — Я просто ужасен. Мерзкий, грязный, жалкий... — Не смей так говорить о себе. Не смей, слышишь? Вместо грубости — плюшевая нежность. Тэхён попытался соскочить, но Чонгук не дал: удержал на месте, а когда тот утих, огладил запястья большими пальцами и поцеловал каждое со знакомой чуткостью. Глаза в глаза, с надеждой на понимание. Не на прощение — знал, что не заслуживает. — Ты же сам говорил. Что я похож на живой труп. Что смотреть на меня тошно. Я с этим согласен. Правда говорят, слов из песни не выкинешь. Никаких извинений не хватит, чтобы сгладить оставленные цинизмом глубокие рубцы. — За всё наше время вместе я сказал тебе много слов, за которые меня нельзя простить. Они зацепились взглядами и больше не смогли расстаться: обоих будто насквозь проткнуло единым лезвием, которое теперь не позволяло двигаться по отдельности. Боль в груди Тэхёна = боль в груди Чонгука. За скалами рёбер массивно потяжелело — это закачались гири на сердце, которыми то обвешано с тех пор, как он встретил Тэхёна вновь. Ему было физически больно видеть его настолько уязвимым, хрупким, но самое главное — вновь доверяющим. Он не мог позволить себе такую роскошь, не мог взять на себя эту ответственность, ведь сейчас Тэхён колыхался на грани, что одно лёгкое дуновение приведёт к неизбежному. Чонгук это понимал. Понимал, смотрел в его блестящие от необратимо набегавших слёз глаза, доверительно распахнутые, и чувствовал: вот-вот его самого разорвёт от боли. Поэтому поцеловал. Не в губы, нет, ни в коем случае. Лишь в их мягкий уголок, затем, пока Тэхён не успел сориентироваться, во впалую щёку, царапая слегка своими шершавыми. Толкнул легонько носом, подбираясь к уху, игнорируя капельки воды, бегущие с мокрых волос. Двоих настигла непроницаемая, волшебная тишина — снаружи и внутри. Тэхён больше не слышал вопля, исходящего из недр пепелища своего разрушенного тела. Он сопел рвано и надсадно, на самом деле боясь тесных касаний. Пальцы так и застыли над чужими плечами. Обняв его за спину, очерчивая любовно каждый острый позвонок, Чонгук всё целовал и целовал, усыпая щеку, подбородок нежными касаниями. Терял себя, своё пропащее естество, всецело принадлежащее Тэхёну, который попытался спрятать лицо в изгибе шеи, вверяя самое дорогое — свою надежду. Но достоин ли её Чонгук? Их захватили неистово крепкие объятия, с мольбой не вспоминать ничего вслух, только прикосновениями. Чонгук не справился: — Душа моя... Стрела на поражение, без промаха, вонзилась меж рёбер и начала тонуть глубже. Тэхён отстранился и схватил двумя ладонями его лицо, ныне глянцево-безмятежное. Взгляд у него был отчаянный, а у Чонгука — серый, честный, бестревожный, вопреки смерчу внутри. Птенец замер, уставившись на шепчущие губы. Чонгук не прекращал шептать неизбежно болезненное, но Тэхён упрямо не слушал. Лишь пытался запомнить то, что ему когда-то принадлежало — воплощение молчаливого гнева и гордого одиночества в своих руках. Своего Чонгука. Memoria — она ходит по кругу. Возвращается. Касается. И, бывает, целует по-настоящему. Перед падением с большой высоты, когда смотришь вниз, грудь может настигнуть острая боль от нехватки воздуха. Вздох застревает, боль прожигает рёбра, лёгкие, и именно она становится последним воспоминанием — не крик, не полёт, не удар, не земля, а эта хищная, холодная боль в груди. Тэхён сорвался первым. С надрывной, бешеной нуждой, с захлебнувшимся вздохом, тотчас утонувшим в жадности губ, он поцеловал. Это поцелуй не от любви, — влюблённые так не целуются. Он рождён из боли, из клокочущего безысходного жара, что давно поселился под кожей. В нём не было света; только голод и отчаянное желание измельчить себя изнутри, выжечь всё, что гнило годами. В каждом движении — дрожь, в каждом вдохе — безголосый вскрик, Чонгук послушно впитывал каждый. Так целуются те, кто больше не надеется на спасение. Так целуются те, кто знает свою погибель. И он, черт побери, прочувствовал всё до единого, поэтому настойчиво отстранил его от себя, вместо губ сталкиваясь лбами. — Убей, но не отталкивай. Умоляю, — бормотал Тэхён, не отрываясь, цепляясь. — Пожалуйста, Чонгук... А губы так горели — сгорали. Чонгук метнулся в пропасть следом: сдался и прижал к себе двумя руками, от напора неловко проехавшись по клавишам рояля. Тэхён заскулил в поцелуй, будто ему было не приятно, а больно. Кожа снова рубцевалась, по ней текла свежая кровь, но он всё равно тянулся к нему, жадно, горячо, хватая ртом воздух, губы, срываясь на всхлипы: — Чонгук... Боже, я с ума схожу... Оголтелая нежность, такая трепетная и отчаянно-прощальная, охватила их истосковавшиеся друг по другу тела. Чонгук не помнил себя, стирая между ними воздух. Сейчас для него не было больше ни закона, ни дела, ни улик — был только его крохотный птиц. Этот безумный, трепещущий, истерзанный мальчишка, который сейчас вжимался в него всем телом, словно снова хотел вернуться на своё законное место — под кожу. Во рту — горечь, но по венам — такая сладкая, безнадёжная тоска. — Чего ты хочешь? — Отнеси меня на кровать... Чонгук подхватил его под бёдра, донёс до спальни и опустил на холодное покрывало. Обнял щиколотку, оставляя на внутренней стороне тёплые поцелуи, что чутко ползли выше и выше, собирая редкие капли. Тэхён откинулся на подушки в ожидании, пока он подберётся ближе, и тут же встретил мягким поцелуем в губы. — Хочешь, чтобы я остался? — Хочу. Чонгук ощутил, с каким остервенением его обняли. Хочу... А он хотел завесой раскинуться над ним, иметь сотни уст и рук, чтобы чувствовать его повсюду, без лишних сантиметров и предрассудков. Прильнуть кожа к коже, как прежде, испытывая первородную боль от того, сколько времени было утеряно, сколько метров теперь нужно преодолеть, чтобы не только кожа к коже, но и кровью в кровь. Чтобы не близость, а единение. Тэхён, себя не контролируя, попытался всё-таки начать его раздевать, но вновь наткнулся на сопротивление. — Отпусти, — он пережал его руку, замершую в опасной близости от ремня. — Ничего не будет. Я не собираюсь принуждать тебя к чему-то, — шёпот обжёг ухо, утешительный поцелуй — щеку. — Ты не в том состоянии, сам это понимаешь. Давай я помогу тебе переодеться, и мы полежим вместе, как раньше. Звучал Чонгук участливо, благородно, а Тэхён почувствовал себя мерзко от того, насколько на самом деле беспомощным казался в его глазах. Он скинул строгий пиджак, мешавший двигаться свободно, направился к шкафу и достал тёплую одежду. Тэхён подтянул к груди колени, обхватил их руками, будто не разрешая смотреть, и пустил упрямый взгляд в пустоту. Он отвык оголяться и чувствовал себя таким уязвимым, что слёзы наворачивались сами. Желал раствориться до состояния тени. — Зашторь окна и выключи свет. — Не стесняйся. Это же я. Я столько раз видел тебя без одежды, по... — Зашторь. Окна, — прошипел Тэхён, вопреки враждебному голосу глядя испуганно. — И свет. Выключи его. — Я хочу тебя видеть. — Ты не захочешь. Пришлось послушаться. Чонгук зашторил окна, погасил большой свет, оставив торшер. — И это. — Мы же не кроты, — он взял мягкие домашние штаны. — Раздевайся. Или я тебе помогу. Комок нервов внутри взорвался наружу вскриком: — Да не нужна мне твоя помощь! Чонгук опешил от неуловимых колебаний настроений, поймав его мигом пропитавшийся виной взгляд. Тэхён вытер тыльной стороной руки ненавистные слёзы и, тяжело сглотнув ком горечи, оторвал руки от груди. Принялся рывками сдирать с себя полупрозрачную рубашку и... тихо плакать. Вуаль соскользнула с плеч то ли с чувством стыда, то ли испуга, и осела вокруг него чёрными перьями. А затем он, яростно скомкав её, швырнул прямо в Чонгука. Мужчина обомлел, не способный сдержать тугие рывки замедляющегося сердца. Лицо медленно теряло выражение. Помимо угадывавшихся косточек в разных местах худосочного тела, которые он и так осязал руками, на бледной, почти прозрачной коже — россыпи тёмных, жёлтых синяков, багровые лопнувшие сеточки капилляров, уже тусклые рваные шрамы, иссечённые линии совершённых над ним неистовств. Похоже, его истязали чёрт-знает-чем и далеко неоднократно. И сам он себя... тоже. Чонгуку открылось немое, ужасающее свидетельство того, через что его птенец прошёл: по телу можно было писать летопись боли. Кости угрюмо проступали под натянутой кожей, как каркас из проволоки. Вот она, его проволочная птичка с погнутым крылом. Тэхёна искромсали. Не в одночасье, годами. Обглодали снаружи, выгрызли изнутри, лишив звёзд и остановив парад планет, а затем вышвырнули тлеть. Чонгук впервые не мог найти в себе силы сказать хоть что-нибудь. Его парализовало от ужаса. Он видел трупы. Видел убитых, изнасилованных, сожжённых, утопленных, растерзанных. Но то, что узрел сейчас... То, что сотворили с его человеком... Воспалённые глаза Тэхёна жадно блуждали по лицу напротив: отчаянно искал там отвращение. — Хотел видеть меня? Любуйся. Это всё я. Такой теперь. Уродливый. А взгляд... зашуганный, тревожный, будто Чонгук его сейчас сам растерзает. Тэхён слегка расправил угловатые плечи, перестал прятать обнажённого себя; провёл рукой по животу, по порезам, по синякам, — будто хотел стереть их перед ним. А потом закрыл лицо ладонями и зарыдал. Рвущимися, голодными, бестактными всхлипами. Тэхён выл. Вздох застрял в горле чем-то неозвученным, прокатился кубарем вниз, снова взлетел. Чонгук давился им и ясно чувствовал, как каждый орган по очереди отмирал. И только в сердце вогнали нож и, по ощущениям, вращали тот по кругу. Он медленно опустился перед Тэхёном на колени. — Дай мне одежду... — Это сделал он? Или был кто-то ещё? Тэхён завертел головой. — Дай! — и взвыл громкой настойчивостью, попытавшись выдернуть брюки. — Ответь на мой вопрос, Тэхён. Тебе нужно успокоиться, я... — Хватит! — он всё-таки вырвал одежду. Скрюченный, голый, до страшного похудевший, свернулся в комочек, осторожно пытаясь натянуть их на себя. — Ты не должен меня таким видеть. Не должен. Снова взгляд. Испуганный, острый, враждебный. Никакого благоразумия, лишь страх. Стыд. Тэхён стыдился не ран, не синяков, а самого факта, что Чонгук стал свидетелем расправ, его образа жизни. Тэхён считал себя недостойным уродом, более негодным. Закрыв своё умытое слезами лицо, он всё пытался унять лавину истерики, а Чонгук смотрел, пытая себя. Генерал одиночества, коим себя считал, всей мукой отзывающихся внутри чувств осознавал: этот субтильный, щуплый, хрупкий человек напротив до своего предела заряжен электричеством. Если подойти непозволительно близко, ещё хуже — тронуть, ведь шипящая искра тотчас ослепит комнату и либо убьёт собой на месте, оставив лишь тень, либо проникнет сквозь плоть и наполнит тело ядом, радиацией саморазрушения, коей сам Тэхён был накачан под завязку. Чонгук почувствовал, как весь заполнился блуждающими слезами. Давно он такого не испытывал, примерно — никогда за последние пять лет. После ухода Тэхёна разве что, но после — как отрезало. Ему было до смерти жаль своего человечка. Жаль не так, как жалеют пропащих, сирот или бездомных собак, не так, как жалеют жертву, которую видят один раз в жизни, проходя мимо. Это было другое чувство, совершенно иное, глубже, чем солнечное ядро, источающее ту самую саморазрушительную радиацию. Как к себе самому: будто именно у него вырвали сердце и положили перед глазами. И та вина, то знание, что именно его отсутствие, его ошибки оставили брешь для чужой жестокости, жгло не хуже паяльника. Всё началось с меня. С тебя, Чонгук. С тебя. Если бы не ты... Всё его нутро, ожившее спустя годы мерзлоты, чтобы, видимо, погибнуть в эту секунду, предсмертно верещало: если так больно копить и держать в себе это дурацкое электричество, насколько, вероятно, больнее делать это совершенно одному? Он опустил руки на покрывало, показывая, что вреда не причинит. Но глаз отвести не мог. — Моя птичка, — ласково шепнул Чонгук на грани слышимости, чтобы увлечь его не постоянное внимание. Каждое слово с трудом прорывалось сквозь удавку на шее. — Не отворачивайся. Не прячься от меня, пожалуйста. Я на коленях прошу тебя. Я тебя не обижу. Тебе не нужно меня бояться. — Я тебя не боюсь, — проскулил Тэхён на выдохе. Обнажил свой мокрый, зашуганный взгляд. Чонгук нервно облизал подрагивавшие губы, отчаянно цепляясь глазами за его, чтобы не терять контакт. Ему приходилось общаться с жертвами насилия в прошлом, это было мягко говоря нелегко, но легче, когда человек абсолютно тебе не знаком. Но что делать, как быть, когда перед тобой — внушительная часть тебя, держащаяся из последних сил, в шаге от чёрной дыры? — Тогда поговори со мной, душа, хоть немного, — он заметил, как примирительно дрогнули плечи. — Ты почти не изменился. Да, похудел, но это только потому, что меня рядом не было. Всё ещё самый красивый, невообразимо красивый человек, — кивнул в такт словам, игнорируя пару скупых слёз, увлажнивших каменные скулы. — Я всё исправлю. Помогу тебе. Сейчас ты поспишь, а когда проснёшься, мы поедем ко мне домой. Ты больше здесь не останешься. Я тебя больше не оставлю. — Нет, Чонгук, — паника без прелюдий схватила за глотку, из-за чего звук вышел булькающим. Тэхёна охватил внезапный испуг. — Нет, Чонгук, так нельзя. Мне нельзя уезжать. — Почему? За тобой следят? — Я не могу, не могу... нельзя... Я принадлежу этому месту. Мне нельзя сбежать... меня найдут и... — И что будет? Он замолк, но по одному взгляду стало ясно: нечто ужасное. — Птиц, послушай меня. Тебе нужно завязывать с этим, — Чонгук протянул ладонь к нему, но, заметив сильную дрожь, опустил ту снова. — Нужно собирать вещи и уезжать. Они не имеют никакого права держать тебя силой, а если посмеют, я посажу за решётку каждого и сделаю так, чтобы они там сгнили. Я за тебя каждого в этой дыре разорву. Поехали со мной. Хочешь, останешься у меня в Глазго. Хочешь, переедем в Лондон. А хочешь, вернёмся в Корею? На Чеджу? Да куда угодно, покажи место на карте, — я отвезу тебя. Не захочешь видеть меня рядом — уйду, но прежде сделаю всё, чтобы ты был в безопасности и о тебе позаботились. Здесь я тебя не оставлю. Чонгук говорил-говорил, не заботясь о необходимости дышать, а Тэхёну от каждого слова становилось всё больнее. Он-то понимал: таких сказок не бывает, не в их романе — там вообще для сказок нет места. И посему от боли, от невозможности всё изменить, от жизненной необходимости избавить Чонгука от проблем — от себя — он в одночасье разозлился. — Не надо говорить со мной, как с больным на голову! Не надо! Я не один из твоих подсудимых! — Тэхён оттолкнул показавшиеся огнём руки. — Не надо делать вид, что тебе меня жалко, не надо пытаться меня подбодрить из жалости! Мне она не нужна, Чонгук, я знаю, что не могу вызывать ничего, кроме отвращения. Я тебе противен, так не скрывай же это! — Нет, не противен, — Чонгук вернул голосу знакомую строгость. — Не противен и никогда не будешь. — Ну, неужели?! Скажешь, не понимаешь, откуда все эти следы?! — Понимаю. — Тогда не ври мне! У меня желудок наружу от одного моего вида, а ты... — Я когда-нибудь тебе врал? — не пытаясь перекричать, легко усмирил истерику. — Нет. Никогда. И сейчас не вру. Я не вижу перед собой ничего отвратительного сейчас. Мне отвратительны те, кто тебя касался, но не ты. И даже если ты мне не расскажешь, что с тобой произошло, кто именно это был, я найду всех сам. Каждого. Тэхён отчуждённо засмеялся. — Где же ты был всё это время? Ты не понимаешь... Хочешь знать, что со мной произошло? — болезные глаза запылали. Чонгук приготовился к страшному, крылья его носа сурово раздулись. — Думал, я здесь был прилежным преподом, писал статьи, лепил кукол, вещал непослушным детям о смысле букв? О-о, нет, Чонгук. После тебя я многое попробовал, многому научился. Светские вечера, приёмы, выставки, бордели, притоны... Ты говорил, что я хотел такой жизни, — я её получил. Меня продавали. Нет, не так... Я продавался. Сам. Моё тело — не больше, чем лотерейный билет, который можно было тянуть снова и снова. Усмешка — чернее любой ненависти. Чонгук словил его сошедший с ума взгляд. Искра коротила, готовилась уничтожить всё вокруг. — Хочешь знать, сколько рук меня трогало? Сколько ртов? Где и как меня только не трахали... трое, четверо? Я даже не могу вспомнить... Они любят иностранцев, особенно азиатов. В конце им нравилось оставлять меня лежать без сил, испачканного в сперме, а потом брать снова. А я… я каждый раз вставал и возвращался. Я научился таким вещам, тебе и не снилось... очень бы понравилось, — Тэхён потянулся к нему ближе, пытаясь спугнуть, но Чонгук не шелохнулся. Они соприкоснулись лбами, разя друг друга взглядами. — Ещё научился терпеть любую боль, терпеть бесшумно, глотать рвоту вместе со слезами. И знаешь что? Иногда я хотел, чтобы всё это продолжалось. — Тэхён. — ...знаешь, так безжалостно, грубо, эти шрамы... я тебе про каждый расска... — Остановись. — Ещё хочешь меня? Бери. Только помни — во мне теперь десятки чужих рук, следов. Я больше не твой, не тот, кого ты знал и любил. И никогда уже не буду... — Хватит, Тэхён, — горло будто покрылось язвами. — Остановись. Я прошу тебя. — Почему же? Ты просил поговорить с тобой. Я говорю. Рассказываю. Не нравится? Таким я тебе не нравлюсь? — Не пытайся вывести меня, — Тэхён захлебнулся воздухом, но Чонгук не позволил заговорить силой взгляда и голоса. — Я от своего не отступлюсь. Ты расскажешь мне всё, от и до, когда придёшь в себя. Сам ты этого хотел или нет, мне плевать. Назовёшь мне имена. Боишься говорить — напишешь. Не захочешь говорить мне, будешь говорить со специалистами. — Нет... — Я должен знать. — А зачем?! — электричество внутри его пустого человечка опасно заплевалось искринками. — Чтобы мстить? За мусор вроде меня? Не смеши. Бесполезно. Я уже мёртвый, Чонгук. А это... Это просто тело. Мешок с костями. Тебе не надо в это лезть. Всё равно не справишься, не с ними. Меня не станет, а тебе с этим жить... Пытка. Адова мука. Тэхён прикусил язык от собственной честности, надсадно задышав вязким воздухом. Голову разрывало от боли, он не соображал, что нёс. По голой, влажной коже поползли мурашки, зашагали незнакомые липкие лапы с грубыми пальцами; Тэхёна затрясло. Сейчас его снова схватят, снова надругаются, снова растопчут и выбросят... Он больше не видел Чонгука. Он больше не был здесь. Он был там. В комнатах с глухими стенами и тяжёлым телом над собой. Его настигло вертиго, мысли побежали в бешеном хороводе, нарастающий шёпот которого заполнял спальню. Тревога обесточила, пережав трахею. В глазах мелькали пугающие тени, а когда жмурился, становилось ещё страшнее из-за их чётких очертаний. — ...и каждый, присягнувший тьме... в цитадели переправы душ... У Чонгука под ногами начал шататься мир. Он его слышал, но совсем не понимал, будто общался на иностранном. Перед глазами возник образ больной Агнесс Моэм. С теми же словами поперёк глотки. Взяв ситуацию под свой контроль, Чонгук укутал его в пиджак, не касаясь голой кожи. Тэхён прерывисто дышал, пребывая в пугающем беспамятстве, и устало сопротивлялся осторожным касаниям. — Посмотри на меня. Посмотри. Подышим вместе? — попросил Чонгук, невесомо очертив лицо. Не дал закрыть глаза приказным, но спокойным донельзя тоном. Тэхён напряг последние силы на то, чтобы прогнать панический морок. — Вдох. Задержал. Выдох. Вдох. Держи-держи. Выдох. Мой умница, — приласкал. — Тебя зовут Ким Тэхён. Ты в безопасности, слышишь? Ты дома. Я с тобой. Ты меня узнаёшь? Тэхён обратил к нему своё чудовищно бледное лицо: от ужаса у птенца остались одни глазницы. Он долго и пугливо вглядывался в него, но всё же кивнул. — Я не буду к тебе прикасаться, пока ты сам не разрешишь. Но ты замёрз, я чувствую твою дрожь. Можешь простудиться. Можно я тебе немного помогу? Снова кивок. Птичий — робкий. Чонгук сделал всё сам: одел в нижнее бельё, штаны и свитер, кутая в безразмерную ткань. Каждую секунду затяжного молчания он боролся с самим собой, настолько ненавидел себя за свою жестокость, за голый цинизм в первые дни их встречи спустя годы, что был готов засунуть в рот дуло пистолета и спустить курок прямо сейчас. Но сначала — обидчикам и только после — себе. Как самому главному. Чонгук спрятал его, пребывавшего в состоянии глухого, натужного затишья, в одеяло, как маленького ребёнка. Тэхён сразу же накрылся до самого носа, подумав, что его оставят, но у мужчины были другие планы. Скинув ботинки, он лёг поверх одеяла на другую половину кровати и осторожно погладил по ещё влажным волосам. — Тише, птиц. Ты со мной. Я тебя держу. Целую вечность они молчали. Потом Чонгук всё-таки спросил: — Ты ещё рисуешь? Тэхён на ласковые отвлекающие манёвры не реагировал. Показалось, что он истощённо задремал, но спустя пару минут всё же шевельнул пересохшими губами: — Больше нет. — Почему? — Не получается. — Как это? — Вот так. Ненавижу всё, что делаю. — Пробовал что-то новое? — Пробовал. Чего только не пробовал, — настрой был похоронный. — Недавно пробовал карандаш. Чем, думаешь, закончилось? Я сломал каждый, несколько штук разом. Нарочно. Разломил пополам и вырвал грифели. Как жало у ядовитого змеёныша, который собрался меня куснуть... — Тэхён безнадёжно усмехнулся. — Я больше не вернусь к этому. Никогда. Слова вклинились в память Чонгука ощущением холодка от ужаса. Птенец был в сознании, но казалось, что бредил: в его речи проскальзывали странные выражения и заторможенность реакции. Тэхён не впускал в свой мирок. — Как ты начал преподавать? — Ты же всё знаешь. — Знаю, но не всё. Ты всё равно слишком молод для того, чтобы быть профессором. — Мне помогли устроиться. И старше средних классов мне не дают. — Ты по-прежнему любишь детей? — Не знаю, — Тэхён бездумно ковырял вышивку на наволочке. — Мне всё равно. — А в другом месте? Хотел бы преподавать? — Я ничего не хотел бы. Пауза. Ещё попытка. — Не думал вернуться домой? — Домой? Разве он у меня есть? У меня нет никого и ничего ни здесь, ни в Корее. Я не знаю, куда мне идти, что делать, — он обронил неуместную улыбку. — Ты был прав, Чонгук. — В чём? — В том, что я бездарен. Абсолютно во всём. Бумеранг прилетел аккурат в голову, пришло время пожинать плоды прошлого. — Я ляпнул это, потому что был полным идиотом, который не заслуживал твоего мизинца. Не потому, что это было правдой. Я не имел права обижать тебя и говорить подобную дикость. Понимаешь? Даже если... Но в чём толк от его понимания? Слова царапали по не зажившему, но Тэхён не злился. Голова на подушке, а птичьи пальцы выползли из-под одеяла и нащупали чужое сердце под тканью рубашки. Принялись мягко высчитывать удары. — Страшно... мне страшно... Показалось, что эти самые удары на секунду прекратились. «‎Мне тоже». — Я тебя заберу отсюда. Не поедешь, — буду ходить за тобой по пятам, сторожить у комнаты, сидеть на твоих уроках. Не отпущу тебя. Больше — никогда. Тэхён дрогнул в улыбке, отсутствующе глядя в пустоту. Ему смешно. Он впервые знает больше. — Мы же не сможем начать сначала. — Почему ты думаешь об этом? — Я думаю об этом с той минуты, как встретил тебя снова, — и всё же, он не ответил. — Это будет больно. — Я уже не боюсь боли. — Тебе это не нужно, — сказка шёпотом в сумерках спальни. — Такой, как я, тебе не нужен. Чонгуку подходил именно Тэхён. Весь трагизм их отношений заключался в том, что Тэхёну подошёл бы кто угодно, только не такой человек, как Чон Чонгук. — Ты же меня как-то нашёл, — наивно цеплялся за надежду. — Судьба не сводит дважды просто так. И снова — этот детский, глупый тон, от которого сердце лопается. Чонгук тоскливо дёрнул губой в бездушной улыбке, которую Тэхён, к счастью, не увидел. Он чувствовал себя жалким: барахтался в отвращении к самому себе, слабому, никчёмному, не способному жить без других. — Может, она дала нам шанс попрощаться по-настоящему? Зачем говорить о таких жестоких вещах и целовать так нежно? Тэхёну хотелось закричать: да нет же! Он читал в книгах, всё иначе! Теория последней встречи ведь совсем не так работает. Тэхёну хотелось объяснить: как только ты и кто-то, связанный с тобою накрепко, незыблемо, намертво, действительно расстаётесь, завершая свой единый прежде путь, Вселенная сделает всё, чтобы вы не пересеклись. Неважно, живёте вы в одном подъезде, ходите в одно кафе за кофе перед работой, общаетесь с одними и теми же людьми. Дороги не совпадут. Никогда. Потому что всё, что должно было произойти между вами... всё это уже случилось. Вселенная вам больше ничего не оставила. А нам? Нам же что-то осталось, раз я сейчас лежу перед тобой, обнаживший душу, чувствую твоё, Чонгук, дыхание на своих щеках, пальцы на руке сквозь одеяло, твои тяжёлые мысли в ласковом взгляде неизменно строгих глаз?.. Ему хотелось рассказать, объяснить, пролить свет на свои безумные идеи-рассуждения, узурпировавшие больное сознание, но он выдал лишь то, в чём нуждался больше всего: — Я хочу в твои руки. Прежде чем Чонгук сообразил, Тэхён отогнул одеяло, впуская его в свой горячий кокон. Наплевав на рубашку и брюки, мужчина накрыл их двоих почти с головой, мазнул губами по тёплому лбу, чувствуя, как жадно на спине смыкаются руки. Сколько можно друг друга мучить, не щадить чувства? Чувство терзания умножалось само на себя, когда они оказывались так близко, лишь потому, как остро они друг друга чувствовали. И Чонгук чувствовал, как Тэхёну больно от того, что он испытывал, и ему становилось в разы больнее. И вот... и, в общем. Только его сердце перестало сходить с ума, подпрыгивая к самой глотке, как Тэхён заставил сделать очередной кульбит: — Ты смог бы полюбить меня снова, как в первый раз? Рука, поглаживавшая чёрное кружево волос, замерла. Тэхён посмотрел на него снизу, бесхитростно заглядывая в расхристанную душу. Молчание в ответ сродни старой ране, заштопанной нитками насильно. Такой простой вопрос, ответ ещё проще, ведь ему было бы достаточно и односложного. Тяжёлый вздох, отцовский будто. — Что ты хочешь услышать? — Правду. Но лучше — ложь. Приторную, чтобы зубы растаяли. Чонгук медлил. С Тэхёном сложно. Всегда было. Теперь — особенно. — Такое бывает только раз в жизни. — Значит, нет. — С чего ты взял, что я тебя разлюбил? Истина на языке. Колется, горчит, жжётся, источает далеко не сладость. Тэхён не ответил: вглядывался сосредоточенно в глаза, пока Чонгук, убрав со лба подсохшие пряди, не оставил на нём ещё один крепкий поцелуй. — Знаешь, есть такая птичка — поползень, — зашептал он, оглаживая скулу. — Ради своего червячка они готовы бегать по дереву даже вниз головой. Среди людей такие тоже есть. — Какие? — Готовые ради своего человека вниз головой бегать. У Тэхёна вздрогнули губы. — И ты был бы готов? — Я этим и занимаюсь. Объятия действовали лучше снотворного. Тэхён закрыл глаза и вскоре беспробудно уснул. Только тогда Чонгук, впервые за много лет, ослабил ворот выдержки и искренне заплакал. Беззвучно, сухо, прижимая к себе своего изломанного, покалеченного и раздавленного птенца; свою нежность, которую не сберёг, над которой позволил надругаться. Губы нежили лоб, руки защищали от кошмаров. А он так и не сомкнул мокрых глаз до самого утра.

✾ ✾ ✾

tom yorke — sabbath incantation

Время здесь всегда текло иначе, но сегодня — особенно. Сначала пытался считать: свои рваные вдохи, удары слабого сердца, свечи, обезличенные лица сквозь твёрдые прорези резной маски. Первые пару часов прошли как обычно, дальше становилось всё хуже. Перед глазами расплывалось. Душно. Голова чуть ли не падала вниз, хотелось стиснуть её, пустую и задурманенную, да покрепче. С каждой минутой Тэхёну становилось труднее отличить, где звучали слова, где — пугающе единый вой голосов, а где — грохочущий по нервам орга́н. Кровь в ушах шумела невообразимо, нестерпимо. Грудная клетка тряслась. В прорезях мелькнуло кадило, с визгом пролетевшее перед самым носом. Окатило вязкой сладостью дурмана. Тэхён смотрел на красный ковёр, из-за которого уже насидел синяки на коленях. Пола не видно. Чем больше дышал, тем скуднее виднелись очертания. Он всего на жалкое мгновение прикрыл глаза — так ему показалось, — но успел впасть в нездоровый транс на добрые полчаса, полными лёгкими дыша густым, прогорклым дымом, от которого сохла глотка. Под рёбрами, в солнечном сплетении, копилась кислая тошнота. Тело уже не своё, как бы ни пытался сосредоточиться, но сегодня он до крайней степени уязвим и напуган, а Белая ночь только началась. Ещё много времени, чтобы утомить, свести с ума каждого.

...Ex tenebris lux… Ex sanguine libertas… Ex unitate potestas…

Молотком по вискам. Голос или сердце, или… может, и то, и другое разом. Слова то складывались в проповедь, то рассыпались на бессмысленные куски, как будто кто-то крошил хлеб и насильно пихал эти прогорклые крошки ему в рот. Те липли к нёбу, мешали дышать. — Господи, помоги мне... Молитва неустанно цеплялась за сухие губы. Её дал Святой Отец. Тэхён ему тоже больше не верил, но запомнил её до каждой буквы. Она глушила голоса снаружи и, что самое главное, внутри.

...Servite, ut regnetis... Credite, ut vincatis...

Чужие, резкие, сухие, режущие слова ввинчивались в мозг. Тэхён невольно потянул руки к ушам с желанием проткнуть себе барабанные перепонки и оглохнуть навсегда. Слоги делились дробью, путались в ушах:

...Et omnis, qui tenebris iuravit, fontes inveniet in Arce transitus animarum...

А хор всё подвывал, десятки глоток повторяли, тянули эти слоги нараспев. Протяжный вой мнимого единства прокатывался по трахее, спускался в лёгкие, жёг изнутри. Он потянул руку к изнывавшим от боли вискам, чтобы себя ударить, но его вовремя остановили. Схватили до хруста несчастных костей, опустили вниз, прижали к коленям. Тэхён вяло мотнул не соображавшей головой, обратив своё безымянное лицо вправо. Маска в ответ не повернулась. Но он помнил, что в начале рядом с ним садился Арсон, на случай, если всё-таки потеряет сознание.

...Orémus Magno… pro divina misericordia, pro vita longa, pro aetérna pace…

Милость, жизнь, мир, спасение, очищение, прощение… Рвота. Рвалась толчками по пищеводу вверх. Тэхён стиснул зубы, издал жалостливый скулёж, сгорбившись. — Держись. Держись. Арсон волновался. Ему тоже было дурно, но он до последнего крепко сжимал его обмякшую ладонь и поддерживал плечом. — Не могу... больше не могу... — замученно. — Меня сейчас вырвет... — Потерпи ещё немного. Ручка сжалась крепче. Арсон благородно приобнял его за плечи, пытаясь эту марионетку вздёрнуть повыше, чтобы совсем не слегла на ковёр. Кто-то рядом уже потерял сознание. Побеждали те, кто до рассвета останется на ногах. Мысли — колючая проволока — скребли по черепу изнутри. Тэхён не мог их разобрать и не понимал, зачем они вообще его трепали. Глазами видел белых лебедей перед собой, в центре стаи жестокого воронья, частью которой являлся сам. Вороньё отрадно кружило над ними, а белые лебеди покорно сидели на коленях: сложили свои маленькие крылышки, склонили головы к самой земле, выправили отросшие волосы, тугими косами лежащие на спинках. Гул стих. Папа вышел на помост. Величественный и неестественно высокий. — Uni-vos, elevamini super mortales. Hoc meruistis. Iam tempus est. Тишина задрожала от шороха лебединых крыльев. Тэхён сморгнул ядовитые слёзы. Руки-крылья начали по очереди подниматься, опускаться. Принимали причастие. Маленькие лица затягивал неведомый ритм, шёпот мантры тянул вниз, в самую бездну. Дикие лебеди... уже заколдованные, навсегда запертые под чарами. Скрипнули ножницы. Детская невинность упала на красный пол россыпью остриженных волос. Лебедёнок посмотрела на папу, тот довольно улыбнулся ей, погладил по макушке. Упёрся большим пальцем в её лоб, массируя по кругу: оставил свой кровавый отпечаток. Папа подал ей руку, свою большую, сухую ладонь. Тэхён её очень хорошо знает, она не раз касалась его... в самых разных местах. Лебедёнка провели по залу, демонстрируя воронью неоперившиеся крылья, и повели к купели. Папа помог забраться на бортик, огладил покатые плечики. — Purificamini in aqua vitae. Ей пережали тонкую длинную шейку, опустили над водой. Она схватилась за Папину руку своими беспомощными крылышками, испуганно забрыкалась, когда её на пробу опустили вниз. Вода ледяная. Папа обмакнул птенца пару раз, на третий — задержал под водой. Тэхён задыхался вместе с птенчиком. Вокруг полетели холодные брызги детской паники, лебедёнок надрывно заверещал сквозь толщу воды. Папа досчитал вслух до десяти и вытащил его на свет. Новорождённого. Обнял, как своё родное дитя, прижимая к чёрному облачению, целуя в мокрые волосы. — Bene venis, filia mi. Bene venis... Bene venis... Bene venis... Bene... ...venis... Всё это время Тэхёну казалось, что он один-единственный не отвечал, но в ту же секунду услышал голос, бесшумно скулящий сквозь сжатые зубы. Свой собственный, исходящий из глубины утомлённого тела. ...bene venis... И у него началась дрожь. Всё по кругу. Чем дольше звучала проповедь, тем безумнее Тэхён становился. Тошнота отступила. Язык — больше не чужой. Слова вырастали внутри, знал наперёд то, что будет сказано дальше. Смелее двигал губами. Глаза больше не жмурил. Покачивался из стороны в сторону, следуя за ровной волной, плечом к плечу с вороньём. Добровольно дышал едкой сладостью. Приветствовал новорожденных. И в этом осознании — самый страшный ужас. Бессознательные карие обращены в потолок, на чадный купол. Туман выел глаза. Калейдоскоп безумия. Тело — внутри этой воронки, внутри безысходного, тянущего вниз психоза. Где конец этой адской ночи? Есть ли он вообще? Или так теперь будет всегда...

✾ ✾ ✾

hildur guðnadóttir — reflection

Чонгук не планировал задерживаться в участке дольше суток, но бумажная волокита и оформление дополнительных разрешений на обыск затянулась. Сама система, будто назло, удерживала его, не позволяя вырваться назад. Ещё и за окном разверзлась настоящая буря: столь сильные ливень и ветер давно не обрушивались на Глазго. Движение в городе было парализовано, дороги пригорода сильно размыло, и путь в Эр откладывался до утра. Он как раз заканчивал с отчётом, когда заверещал прямой телефон. На экране — добавочный номер босса. Чонгук напрягся, но к трубке потянулся. — Зайди ко мне, — выдал Сокджин спешно. — Пять минут и зайду. — Никаких пяти минут, — голос задребезжал нервным отливом. — Сейчас же. Чонгук мельком осмотрел почти законченный отчёт. Беспокойный настрой Сокджина передался и ему: во-первых, на часах — восемь, его уже как час не должно быть в офисе, чтобы успел забрать дочь с занятий; во-вторых, он крайне редко вызывал к себе лично, обычно заходил сам или ожидал в переговорной. В-третьих, несмотря на присущую импульсивность, звучал действительно тревожно. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Чонгук толкнул её, привычно не постучав. Сокджин, куривший в форточку, резво оглянулся и тут же рявкнул: — Закрой. Тон не понравился сразу, но он всё-таки послушался. Сокджин наспех потушил сигарету и молча подозвал к себе, вынуждая заглянуть в монитор. На нём была открыта почта, письмо без темы, безымянный адресат и один прикреплённый файл «20ХХ1023_0031.mp3» с текстом без подписи:

«‎Ваш детектив слишком увлёкся объектом наблюдения. Окажите влияние»‎

Щёлкнула клавиша пробела, и на экране развернулась запись. Взгляд засасывало в чёрную дыру экрана, пока из колонок звучали голоса: его родного человека и его собственный. Обнажённые разговоры, просьбы не трогать, голый стыд, надлом, истерика, утешение, признания... Правда, истина, духовное соитие двух слитых воедино существ — интимнее, чем секс. Сокджин не смог послушать это во второй раз, было неудобно вторгаться в личное снова. Остановив запись, он упёрся кулаками в стол и волком взглянул на Чонгука. — Что это? Тот оцепенело молчал. Не потому, что винил себя, и даже не от непроизвольного испуга. От ярости, которая грубыми толчками пульсировала в крови. Воздух превратился в удушливый полиэтилен, обтянутый вокруг лица. — Я спрашиваю: что это такое? — У тебя проблемы со слухом? Какого чёрта ты спрашиваешь? — вспылил Чонгук. — Заткнись и сядь! — Сокджин сорвался на рык, но тут же себя одёрнул, нервозно хлебнув холодного чая. — Ты мне клялся. Клялся, что держишь дистанцию, что личное не пересекается с рабочим. А теперь это вот — у меня на экране. Ты же прошёл терапию, вылечился, якобы отпустил. Зачем опять лезешь в прошлое? Чонгук заиграл острыми желваками. — Мы можем расценивать это как прямую угрозу следствию. — Угрозу следствию? Нет, Чон, угроза — это ты, — он зашагал из стороны в сторону, как разъярённый лев по клетке. — Я тебе сколько говорил? Держись подальше, не втягивайся! А теперь что? Угроза... Из-за тебя мне лично звонит шеф и орёт в трубку! Ты хоть понимаешь, что с нами будет, если это дойдёт до него?! Я каждый день прикрываю твою задницу. И вот чем ты мне платишь! — Ты ждёшь, что мне будет стыдно? — Ты и стыд — вещи несовместимые, — кулак прилетел по столу. — Совсем охренел, ещё язвит... Думаешь, я злюсь из-за этой сцены? Да мне плевать, с кем ты там спишь. Я злюсь, потому что ты подставил всех нас. Потому что ты, твою маму, исчезаешь на недели, вручаешь мне какой-то сраный отчёт по мутному делу, а всё это — из-за какого-то убогого мальчишки с грязной репутацией. У Чонгука на лице не дрогнул ни один мускул, хотя он был готов ошалело сорваться и впечатать старшего в стену кулаком по лицу. Но вместо этого гаркнул ненавистно: — Закончил? Присущее ему ехидство было Сокджину хорошо знакомо, только в такой ситуации тот надеялся на жалкую каплю раскаяния. Чонгук же топил во льдах бесстрастия. — Ты думаешь, я буду покрывать тебя вечно? — Твой единственный козырь? Сокджин не моргал, впав в секундный шок. Ему потребовалось несколько минут, чтобы обуздать себя и свою злость, измельчившую остатки терпения. Чонгук положил на стол отчёт и, сохранив безликое самообладание, добавил: — Проверь, изучи. Там однозначно что-то происходит, и я бы не рекомендовал закрывать на это глаза. — Это тебе твой сумасшедший мальчишка наплёл? Чудовищно медленно поднял глаза. Если бы взгляд мог ранить, Сокджин словил бы пулевое навылет. — Я сломаю тебе нос за такие слова, клянусь. — Попробуй. Оба озверели, но тут же отвернулись, друг на друга не глядя, понимая, что хорошим такое точно не закончится. Сокджин вернулся к форточке, чертыхаясь сквозь зубы из-за старенькой зажигалки, что плевалась скупым огоньком. Чонгук опустился в кресло. — Дети пропадают. Тебе ли не знать: когда умирает взрослый — тишина, как будто так и надо. Но когда исчезает ребёнок, ты обычно слышишь вой всей системы. И где же этот вой? Почему один я кричу? — процедил он натужно, так, что у Сокджина заныло в висках. — Подмена имён, исчезание в никуда, состояние сотрудников. Они же все как под гипнозом, неужели ты не видел? И это всё тянется чёрт знает сколько лет. Пока остальные закрывали глаза, Чонгук отчётливо ощущал: это гнойник. И он его обязательно вскроет. — Нос задрал настолько, что заговор увидел? Что ты знаешь об этих людях? — У них много власти. Настолько, чтобы прятать неугодное и заставлять всех молчать. Сокджин, скрючившись у окна, негодовал, пытаясь успокоить себя сигаретой. — Ты ненавидишь людей. В этом твоя главная проблема. Ты везде видишь врагов. — Удивлен, что ты настолько примитивен, — не сказал — выплюнул. — Я не ненавижу людей. Просто я видел, на что они могут быть способны, когда никто не смотрит. — Чонгук, — Сокджин смягчённо вздохнул, затягиваясь, — у тебя есть трупы? Нет тела — нет дела, ты же не первый год в этом... Хватит рыться в мусоре, приставать к людям, доставать со дна старые случаи — ты тратишь время. Шериф Эра жалуется на тебя. — Уж на него мне точно наплевать. Я работаю. У меня есть вещи, которые я обязан закончить. Твоя работа — дать разрешения и проверять мои репорты. Мне дали месяц. — У тебя паранойя! — повторил громогласно начальник. — А у тебя страх, — резко отбил Чонгук. — Потому что если я прав, то мы вляпались во что-то, что не доказать простой базой. Потому что в этом городе, прямо у тебя под носом, умирают люди, а ты боишься, что твоё кресло закачается. Вот что на самом деле тебя злит. У Сокджина непроизвольно сжались кулаки, лицо перекосило от раздражения. Он бы тоже с превеликим удовольствием вмазал разок, а то и два, по этой наглой физиономии надменного, упрямого, своенравного... — Не смей говорить со мной в таком тоне! Если бы не я, ты бы сгнил в Корее! Чонгук воодушевлённо сверкнул глазами. — Будешь припоминать мне это до гробовой доски? Помни: без меня нет тебя. Я — лучший в твоей конторе. Очередная пауза со стороны старшего, чтобы сбавить накал. Чонгук испытующе наблюдал за ним, недосказанность очевидно трепала нервы, пока тот не заговорил снова, уже более спокойно: — Я не только твой друг. Я твой непосредственный руководитель, и я — единственный, кто когда-либо поручился за тебя. Ты хоть понимаешь, какого это — работать с тобой? Поверь мне, ни один начальник не станет терпеть столько вольностей, — Сокджин устало выдохнул исповедь вместе с дымом. — Я разрешал тебе самодеятельность, позволял грубости в свой адрес, закрывал глаза на абсурдные решения. Но всему есть предел. И вот его точка. Я сомневаюсь в твоей адекватности. Думаю, вернуться было плохим решением. Во всём теле закололо. Тонкая острая нить воспоминаний опоясала сознание и принялась разрезать то надвое. Чонгук чувствовал каждый сантиметр этой прорези. Ему стало до скрипа зубов досадно, но виду не подал. Вспомнил ненароком, как выкарабкивался из своего дрянного прошлого, как с позором сдал погоны, потом — вернулся на службу снова; как был счастлив, благодарен Сокджину за то, что вытащил с самого дна, встряхнул за грудки, поставил на ноги, показал: жизнь-то не закончилась. На, работай, живи, ты же так хотел быть полицейским! Ты же офицер, ты — железный! Дороже работы для тебя ничего нет! Есть. Есть, чёрт возьми. И Чонгуку до порванных жил жаль, что он не осознавал этого в своей безвозвратно утерянной молодости. Он встал, поправил пиджак. Посмотрел уже не столь враждебно, как прежде, и произнёс: — Я уволюсь. Но прежде принесу тебе правду. Сокджин обернулся. Подбородок дрогнул, пока он попытался подобрать слова, но так и не смог: глядел ему вслед, как немая рыба. — Чонгук, — позвал быстрее, чем сообразил. Тот не оглянулся, но остановился. — Мать твою... будь осторожен и не пропадай. Я на связи. Ответом послужил чёрствый кивок. Чонгук приоткрыл дверь, впуская лёгкий шорох вечерней рутины клерков, оставшихся в участке допоздна. — Проверь отчёт, — сухо. И чуть мягче: — Голубке привет. Оставшись в таком нужном сейчас одиночестве, Сокджин опустился в кресло и погасил настольную лампу. Свет от уличных фонарей, разрезанный жалюзи, тянулся тонкими бликами по кабинету. Перед глазами всё ещё маячил монитор с остановленной записью, он на мгновение подумал переслушать её вновь, чтобы понять, но всё-таки выключил компьютер. Зарыл помятое усталостью лицо в ладони, растирая. Завибрировавший на столе мобильник напугал настолько, что подпрыгнул желудок. — Да. — Где ты? — голос бывшей жены проехался по ушам наждачкой. — В участке. — Ну, как же... — Джейн сердито вздохнула. — А мы стоим и ждём тебя под дождём битый час. Ладно я, но на ребёнка тебе совсем плевать? Сокджин встрепенулся и взглянул на часы. Пол девятого. Опоздал. — Прости, — он подскочил, на ходу закидывая вещи в дипломат. — Прости, я... сумасшедший день какой-то, я уже выезжаю. Пятнадцать минут, и буду у вас. Посидите где-нибудь. — Взгляни на часы. Всё уже закрыто. Мобильник оглушил ещё одной трелью. Вторая линия. Шеф. Сокджин, крутившийся волчком, замер посреди кабинета. — Лисёнок, подожди минутку, прошу, босс по второй... — Как ты меня назвал?.. Он вдавил кнопку, тут же меняя тон. — Добрый вечер, сэр! — Здоро́во, Ким, — пробурчал Нэш-старший на другом конце провода. — Как ваше ничего? — решил прощупать почву. — Вполне себе. Мне тут один звонок поступил, хочу с тобой обсудить, — по спине потянулся липкий холод. — Чон. Сокджин неосознанно повторил: — Чон. — Ты его контролируешь вообще? В курсе, что он там делает? — Конечно. — Хорошо. Тогда ты должен быть в курсе, что он посещал лечебницу под Эром, — Сокджин бросил нервный взгляд на оставленный Чонгуком отчёт. — Допрашивал какую-то поехавшую тётку. Шерифу позвонили оттуда, попросили больше таким не заниматься. У неё совсем шарики за ролики заехали, вздёрнуться пыталась. Ты что-то слышал об этом? Он сорванно вздохнул, подбирая слова. — Я... да. Да, сэр, я в курсе, что Чон там был. Но про это пока не слышал. Разберусь. — Да уж, будь добр, — шеф говорил мягко, но Сокджин знал — за этим тоном крылось большое раздражение, из-за которого, если прорвётся, полетят головы. — Мне надоела эта херня. Я дал тебе понять, что лезть туда не надо, но вы продолжаете копать. Хотя бы ты возьмись уже за голову и прекращай это. Усмири Чона. Иначе приму меры. — Усмирю, сэр, обещаю, — без сомнений отозвался он. — Чонгук, он... он — непростой человек, но очень честный. И ответственный. Вы же знаете, за идею пасть порвёт. Так уж он себя воспитал. В прошлой жизни точно был собакой: всё роет и роет... — Не пытайся его оправдать. Я знаю, какой он, и если бы от него не было толку, я бы его убрал. Но я дал вам приказ сворачиваться, — голос едва заметно грубел, подчёркивая основательность сказанного им. — Это не ваша территория. Не надо на неё лезть. Сокджин машинально кивнул, хотя на сердце сделалось крайне неспокойно. — Один проёб — полетите оба. В лучшем случае — уволю. — Понял. — Исполняй. — Есть, сэр. Звонок оборвался, звуками дождя зашелестела вторая линия. Мягкий голос Джейн, родной, обволакивающий такой знакомой заботой и теплом: «...нет, малышка, на твои соревнования папа точно придёт...». — Я еду. Она на мгновение замолкла. А потом ответила уже мягче: — Поторопись. Мы ждём.

✾ ✾ ✾

jacaszek — christ blood theme

Ему снились лебеди. Ровно пять, бродивших по кругу по кромке озера с ядовитой водой, окунувшись в которую прежним уже не будешь. А они всё норовили обмакнуть в неё свои девственные крылья, но боялись, до последнего боялись. Повсюду журчал неумолкаемый шёпот, царапал самые перепонки внутри глубокого сна. Изнурённый Тэхён спал без задних ног, свернувшись в клубок под тонким одеялом. Поэтому когда его грубо схватили и буквально встряхнули над постелью, он ещё несколько секунд, судорожно дыша, пытался прийти в себя. Папа из кошмара, водивший лебедей по кругу, выглядел разозлённым, но, словив его ужаснувшийся осоловелый взгляд, тут же пугающе спокойно улыбнулся. Тэхён вцепился в руку, из последних сил отстраняя от себя. Джером не перечил. Отпустил его, поднялся со своей кровати, прошёлся по спальне, не говоря ни слова. Тэхён осел и потёр веки с такой силой, будто намеревался выдавить глазные яблоки. Он не помнил, как оказался в логове колдуна, ломающего крылья несчастным лебедям. И во сне, и наяву. — Сколько я проспал? — Больше, чем обычно. За окном смеркался закат следующего дня, его непривычно яркие для этого пропащего места лучи робко касались дорогого ковролина под ногами. — Ты... касался меня? Водолазка, которую обычно одевал под мантию, липла второй кожей. Скорее всего, его не раздевали. — В каком смысле? Взгляд обозлился. Тэхён скинул ноги с кровати, потерянно оглядывая комнату. Морок сумасшедшей ночи никак не отпускал, ноздри до сих пор жгло от дымной сладости; мутило. — Трахал меня? Джером снял колоратку, бесстыдно прямо глядя на него сквозь большое зеркало напротив себя. — Похоже на то? — Ответь. Он повернулся через плечо. Тэхён смотрел без капли стыда, выжидая. — Нет. Я не трахал тебя, — шрам пополз вверх от издёвки. — У меня были дела поважнее. Ясно. Ни черта ему не ясно... Тэхён попытался встать на свои ватные ноги, вышло не с первого раза. Бесовская интоксикация мешала не только внятно соображать, но ещё и двигаться. Он сделал пару шагов вокруг кровати. На мгновение показалось, что Джером уже потерял к нему интерес, однако тот пристально полз за ним своим горгоньим взглядом сквозь то же зеркало. Когда Тэхён схватился дрожащей рукой за дверную ручку, он пригвоздил к месту: — Я не разрешал уходить. Оленьи глаза наткнулись на его змеиные спустя пару мгновений. Тэхён сильно тормозил. — Что я должен сделать? Джером скинул с плеч рясу, светя поджарым, жилистым торсом. Кожа — кофе с молоком, тёплая, гладкая, удивительно ровная для его возраста, даже бархатистая. Тэхён на него не взглянул, ускользнув глазами мимо. Его усадили на кровать. — Я тебе сейчас покажу одну вещь, — Джером провёл большим пальцем под подбородком. Тэхён не шевельнулся, хотя воротило страшно. — Хочу послушать твоё мнение. Мужчина накинул на плечи излюбленный шёлковый халат и удалился. В соседней комнате — его кабинете — раздался лай, задребезжала цепь. Тэхён будто очнулся от транса, испуганным птенцом вытянув шею и уставившись на приоткрытую дверь, откуда на свободу рвался его Харанг. Совсем скоро Джером вернулся, но близко больше не подходил. Так и остался у зеркала, чтобы излишне деловито продолжить уходовые мероприятия, но перед этим положил на глянцевую поверхность небольшой коробок. Гроб чужих тайн. Тэхён уставился на серебристый диктофон. Включилась шуршащая запись, каждый приглушённый треск которой сдирал по лоскуту кожи. «‎...ты же сам говорил... что я похож на живой труп...»

«‎...за всё наше время вместе я сказал тебе много слов, за которые меня нельзя простить...»

Не сразу осознал, что это с ним говорил Чонгук. Узнал всё. Каждую интонацию. Каждую дрожь.

«‎...хочешь, чтобы я остался?..»

«хочу» Секунды, минуты... Раскалённый дёготь тянулся с ложки, топил его кожу, мышцы, кости. Тэхён оказался парализован, ведь все нервные окончания расплавило. — Выключи... — Уже? Я только начал. Плач. Дикий, задушенный, безнадёжный — его родной. Вверенный одному-единственному человеку. В тот момент Тэхён был совершенно обнажён. Не телом, — душой.

«...моя птичка... душа моя...»

Горло засыпали жгучим перцем. В груди стало мерзко, стыдно, тошно. Он почувствовал, как его выворачивает наизнанку. — Перестань, — грудным воплем. — Прекрати!! Выключи это!! У него откуда-то появились силы вскочить и рысью преодолеть расстояние, вцепиться в чужую широкую спину, раздирая в кровь отросшими ногтями. Дерзкую попытку схватить диктофон Джером пресёк сразу, грубо оттолкнув. Тэхён удержался. Мужчина чинно поправил халат и начал наступать, упиваясь тем, как запись плакала в голос всем своим безнадёжным существом. — Удивительный интим. Тэхён, словно мальчик на выволочке, не смотрел на него, считая тягостные секунды до своей казни. Джером подошёл вплотную, неторопливо, с тем театральным спокойствием, в котором всегда угадывался лёгкий азарт. Он был почти на голову выше. Тэхён не прятал воинственный блеск размытых от извечного плача глаз. Не шевелился. Ни страха, ни дерзости — только притуплённая обречённость, как у больного зверька под ножом. Холодные пальцы стянули подбородок. Джером грубо осмотрел его бледное лицо, цикнув в отвращении. — Ты вроде бы сказал, что всё усвоил в прошлый раз. Я знал, что ты глупый, но чтобы настолько? — Тварь, — у Тэхёна несдержанно дрогнули губы. Глаза напротив довольно блеснули от этого обращения. Он закричал в озлобенном отчаянии: — Кто позволил тебе вмешиваться в мою жизнь?! Ты тварь!! Я ненавижу тебя!! Прилетело наотмашь. От пощёчины Тэхёна отнесло, и он непременно бы упал, но Джером вовремя схватил его за руку и ударил ещё. В живот. Один — точно в солнечное сплетение. Второй — чуть ниже. Тэхён сломался, беспомощно захрипев. Третий — по рёбрам сзади. Целенаправленно, с жесточайшей точностью. Джером не кричал, не ругался: наказывал. Пришло время расплаты за любовь. — Знай своё место, шлюха. Четвёртый — хлёсткая оплеуха. Тэхёна отшвырнуло на тахту. Не удержавшись на ногах, он ударился боком о железный каркас и скатился на пол, наученно закрывая голову руками. От подступившего ужаса затряслись жилы — Джером играл на них, как на арфе. Боль от удара в живот мешала дышать. — Как ты сказал? Твоя жизнь? Ты принадлежишь мне. Уже забыл, как легко продал себя? На его лице сияло то самое безумное спокойствие человека, который не испытывает ни жалости, ни сомнений, лишь поистине садистское удовлетворение. Джером в отвращении пнул его ногой, заставив распластаться по ковру. — Твоё поведение наталкивает меня на мысли о том, что тебе просто нравятся боль и страдания. Я знал, что ты любишь погрубее, но к чему же доводить до подобного? А мне ведь с каждым разом все труднее и труднее себя сдерживать после твоих легкомысленных выходок. Под носом потеплело. В рот затекла металлическая горечь. — Убей, — Тэхён издал усталый рык. — Просто сделай это и всё. Дьявол с безумным оскалом от этих слов рассмеялся вслух. — Ты правда думаешь, что заслужил такую лёгкую развязку? — Убей меня, Джером, — никакого страха. Голое принятие. — Убей, как всех остальных. Тэхён попытался повернуться спиной и сдавленно взвыл, когда Джером надавил на неё каблуком ботинка, лишив всякой возможности хотя бы приподняться. Жёсткий ворс ковра исцарапал лицо. Боль рвалась волнами — в горле, в животе, в горящих ушах. Он зажмурил глаза, когда щеку прибило к земле грязной подошвой. За стенкой остервенело лаял слетевший с катушек Харанг. Почему-то именно тогда в голове проскользнула мысль о том, что пёс уже бы сорвался с цепи, будь он здесь. — Грязная потаскуха, — Джером сплюнул, возвысившись над ним, и вальяжно поправил выбившиеся пряди волос. Его потихоньку охватывала ярость. — Прекрати этот щенячий вой. Я просил тебя не путаться с ним. Это так трудно? Или задница зудит? Мне противно смотреть на тебя, мелкая дрянь. Попытка вздохнуть не увенчалась успехом. Тэхён замолк, несмотря на боль в челюсти, — с такой силой давил чужой ботинок. Джером вцепился жестокой рукой в его волосы и поднял над землёй, чтобы ещё раз ударить, но вовремя остановился. — Смотри, — понизил голос, наблюдая, как кровь из носа очертила полные губы. — Я всё делаю аккуратно. Лицо не трону. Даже пальцы оставлю, чтобы ты мог рисовать свои бездарные картинки. На щеке — багровые мазки-отпечатки. Сам Папа благословил. — Видишь, как я тебя люблю? — и добавил с наигранным сожалением: — Хотя ты этого не заслуживаешь. Где-то внутри, в его затопленной отчаянием утробе, тлела злая искра. Тэхёну было не жаль себя. Единственное, чему Джером его научил, — он больше не боялся смерти. Но с ума сходил от мысли о том, что кара настигнет и Чонгука. Думал: разве если меня не станет, правда не умрёт вместе со мной? — Я дал тебе время подумать и избавиться от своего верного пса самостоятельно, но ты меня ослушался. Тогда я разберусь с ним сам. Тэхён осмотрел его снизу вверх. Улыбнулся. И кровь придала этой улыбке безумия. — Ты боишься его? Боишься, что он узнает, кто ты есть на самом деле? — А кто я на самом деле? — Уб... — Мессия. Тэхён больше не мог молчать. Боль поджигала виски, его охватила бесцельно-дерзкая смелость. Он видел, как Джером начинал злиться. — Убийца. На твоих руках — кровь. Вы все здесь убийцы. Твари, одержимые властью. Трудно быть богом, Джером! Трудно! И у тебя не выйдет!! — потеряв рассудок, он закричал и тут же закашлялся. Кровь побежала по подбородку. — Я надеюсь, тебя найдут. Повесят и заставят гнить, пока птицы будут клевать... Договорить он не смог: в глотку вцепились пальцы, да так сильно, будто намеревались разодрать. Джером принялся его душить. Взгляд оставался стеклянным, только зрачки растеклись чёрной тушью. Он смотрел сверху вниз, как на кучку мусора, равнодушно и безразлично. И душил. Собачий вой в соседней комнате распалял ещё сильнее. Харанг рвался на помощь к хозяину, чтобы за него порвать обидчику вторую ногу. — Удавлю тебя, дитя. Тэхён рвался, цеплялся за его руки, скребся ногтями, пока судорожно выгибался, теряя голос в хрипе. Потемнело в глазах, в груди уже не болело — сжалось и ушло куда-то внутрь, прячась от последних ударов. Джерома это... даже возбуждало. С глухим шлепком Тэхён рухнул обратно на пол, издавая отвратительный, скулящий хрип. Дыхание не шло, гортань пульсировала жгучей болью, рот был в крови. Мужчина вытер руки платком с деликатной неторопливостью и удалился к прикроватной тумбочке. Открыл нижний ящик. Тэхён хорошо знал, что там обычно хранится. Собравшийся, поджавший трясущиеся колени, он прижался к кровати, дрожа, как мокрый щенок. Но всё же процедил: — Сука ты, — хрип, свист, скулёж. — Жалкий. Больной ублюдок. И после смерти ты будешь гнить в аду. За все твои грехи. Там тебе место. Для того, кто пережил целую ночь в полном бреду, он удивительно чётко осознавал не только происходящее, но и то, что могло произойти дальше. От боли в голове глаза были готовы запросто выпасть. — Когда я тебя выбрал, мне показалось, что ты другой. Не такой, какие у меня были раньше. Замкнутый, но любопытный, странно-честный, преданный, стремящийся к великому. Ты не искал власти, не стремился понравиться, пытался понять, и это меня зацепило. Я подумал: может, из тебя получится нечто большее, — пистолет щёлкнул так ясно, что воздух вокруг заледенел. — Ты знаешь, я падок на красоту. Одиночество — болезнь. Даже люди, занимающие высокое положение, часто страдают от него, а потому способны проявлять редкую отзывчивость к симпатичным мордашкам. К сожалению, я тоже этим болен. Тэхён невнятно мотнул головой, теряя связь с реальностью, когда Джером неожиданно мягко придержал за подбородок. — Мы жили душа в душу три года. Три года ты не давал мне повода сомневаться в тебе. Я подобрал тебя и подарил новую жизнь: имя, карьеру, жильё, увлечения. Я сделал из тебя человека, личность. Подпустил так близко к себе, куда не подпускал ещё никого. Ты сам благодарил меня и клялся, что никогда не вернёшься к прежней жизни. Боготворил меня. Что же случилось? — взгляд палача сверху не отпускал в темноту. — Я догадывался, что твой дружок-учитель пагубно влиял на тебя и настраивал против. Мы вложили в тебя столько сил. Я дал тебе шанс стать частью божественного механизма, а ты предпочёл утонуть в грязи человеческой слабости. Лоб поцеловало холодное дуло. — Маленький, ничего из себя не представлявший шлюшонок. Бестолковый, примитивный мальчишка, поверивший, что чего-то стоит. Вот кто ты такой. Ты осквернил то, к чему даже прикасаться был не достоин. Я вознёс тебя, — а ты, как и все, пополз. Spurcitia. Джером слегка толкнул его в щёку, чтобы не отключился раньше времени. Тэхён слышал лишь то, как отчаянно лаял Харанг, и этот глухой лай удерживал его на плаву. — Как он тебя называет? Птиц? Глупость какая, — издевался. — Подстать твоему слабоумию. Птицы — самые бестолковые создания на свете. Даже если буря давно сорвала их ветку, они всё равно будут возвращаться к ней. Так и ты. Слёзы — твой единственный псалом. Глаза поплыли от слёз облегчения. — Запомни: каждый твой шаг к нему будет стоить тебе костей. Совсем скоро всё закончится. И голоса в голове, эти чёртовы голоса, которые последнее время всё громче, наконец, заткнутся... — Джером, — позвал шёпотом, — скажи мне только. Твоя жена, только что родившая от чудовища, знает о том, что ты совершил? Тот заносчиво дёрнул губой, шрам с грубыми краями устрашающе изогнулся. Лай, лай, лай... Раздражённый взгляд метнулся в сторону закрытой двери, за которой бесновался Харанг. — Гляди-ка. Уже давно не щенок, а все ещё вьётся за тобой хвостом, — Джером отпустил Тэхёна рывком, из-за чего тот обесточенно упал вниз, чуть не разбив нос. — Он так и не научился отзываться на кличку, которой нарёк его я. Откликается на твою, и то через раз. Ненавижу эту бракованную шавку. Нужно было вправить тебе мозги в своё время. Тэхёну было так плохо, что был готов выплюнуть все искалеченные внутренности на ковер перед собой. Хотел бы ответить, но не нашёл на это сил. Только когда Джером собрался к двери, до него вдруг дошла суть, и он истошно взвыл: — Не смей!! От животрепещущего отчаяния открылось второе дыхание. Тэхён попытался зацепиться за голень, но Джером его отпнул, и он, проехавшись подбородком по паркету, отправился в минутный нокаут. Марионетка с порванными нитками осталась валяться на полу спальни. Где-то за пределами сознания, где царила белая пустота, Тэхён почувствовал: что-то оборвалось. Сама нить, удерживавшая его от грани абсолютного безумия, лопнула адски громко. Вой. Такой яростный, рассёкший пространство вокруг, обрушился на него как смертный приговор. Тэхён оглушённо моргнул, глядя на распахнутую дверь с чёрной дырой посередине. Животный вой стих. Спустя вечность, когда его собственное тело сделалось совсем чужим, он осознал. Три выстрела. Нет. Нет, нет, нет… — Харани?.. Леденящий страх вцепился в него крюком под рёбра и потянул туда. С рваным хрипом Тэхён, спотыкаясь, встал на четвереньки, рухнул, потом снова поднялся. Всё плыло: обои съезжали, пол ходил ходуном, всё было каким-то ненастоящим и неуловимым. Он почти на карачках добрался до соседней комнаты... ...ровно посередине которой, распластанный, с перекрученным ошейником на мощной шее, лежал его Харанг. Родной, любимый, ещё тёплый... но уже замолчавший. Тэхён обезумел. Мир накренился и полетел в пропасть. — Нет... Ты... ты что?!.. Джером повернулся через плечо, разя наповал хладнокровием чёрных глаз. Лицо — не лицо, а маска мертвеца. — Всё закономерно. Canī — mors canīna. Тэхён издал нечеловеческий вопль. Он на последнем издыхании бросился к своему другу, боясь коснуться: склонился над ним, очерчивая пальцами дырки от пуль на чёрной шерсти. Не плакал. Выворачивал лёгкие в неугасаемом рёве и сжимал своего падшего воина в беспощадной агонии. — Харани... Ха... Крик сменился невнятным, захлёбывающимся бормотанием. Частичка его самого умирала на его руках. И когда остыла совсем, Тэхён попытался в охватившем тело сумасшествии удариться лбом об пол, об ковёр, обо всё, что поддавалось — лишь бы боль перекрыла внутреннюю. Лишь бы не думать, лишь бы не помнить. — С твоим доберманом будет то же самое. Приговоры Джерома доносились из самой преисподней. В этой истине — больше ужаса, чем во всей крови, что Тэхён узрел. Тело билось в тисках панической атаки. Он закрыл лицо руками, не способный видеть стены, у которых дрожали тени и с каждой минутой сгущались над ним всё ярче. Он что-то бормотал, сходя с ума, говорил с Харангом, потом — с собой, дальше — с богом. В завершении — с кем-то четвёртым, кого молил уезжать. Шептал, что за ним пришли, что всё уже решено, что только он во всём виноват. Что Папа есть Бог, и Папу нельзя убить, нельзя Папе отомстить. — Ты не настоящий, — шептал Тэхён, глядя в темноту. — Ты — ничто. Ты умер вместе с ним... Вцепился в собственные волосы, царапая кожу, будто желал выковырять безумие, что проросло в черепе. Нарастающая болезнь распустилась в нём, как чёрный цветок — изнутри оплела рёбра, отравляя беззвучно, но стремительно. Кто-то хихикнул, тихо, где-то сбоку. Он резко обернулся — никого. Но в углу будто дрогнула тень... Тэхён шевельнулся и снова уставился перед собой. Харанг теперь казался длиннее, или это был не Харанг вовсе. У него появились руки, что к нему потянулись. — Не надо... — зажмурился Тэхён, жалостливо всхлипнув. Кто-то сел рядом, плечо ощутимо коснулось его. Если не смотреть — исчезнет. А оно ясно прошептало: Ты рождён для распятия. Ты ищешь свою Голгофу в каждом взгляде, в каждом прикосновении. Голоса в плавящейся от боли голове крепчали, и он сжал её руками, в муках взвыв. Реальность посыпалась гнилой коркой. Тэхён стал слушать. Это всё неправда. Он не умер. Он просто спит. Шевельнулся, — или показалось? Тут же ответили: Нет, мёртв. И ты — тоже. Все мы были на поводке. И все давно умерли. Просто никто тебе не сказал. Увидел, как падший воин поднимает голову. Моргнул — снова неживой. Моргнул ещё — нет, он же дышит! Нет, не дышит... Его воспалённое сознание не могло принять случившееся и происходящее с ним. Кровь на ковре — морское дно, в ней отражались лица: одно, два, пять, восемь, и каждое скорбяще смотрело на него, буравило в самую сердцевину. Знакомые незнакомцы молчали, но очень громко дышали. Тэхён зажал уши окровавленными руками. — Нет… я не дам… я... — язык уже не слушался. Глаза закатились. Если ты уснёшь, проснёшься с нами. Внизу. В тишине. Блаженно улыбнулся. — Тогда… тише… Он скатился на бок. Фаустус, который прибудет по приказу Джерома, найдёт в кабинете пустую, порванную оболочку, что будет полубессознательно качаться на полу, уткнувшись лбом в шерсть. Тэхён будет в забвении молиться кому-то, кого больше не знает.

✾ ✾ ✾

jacaszek — liina

Чонгук выдвинулся в Эр на рассвете, не заботясь о том, что буря не прекращалась с вечера. Слишком уж необъятных размеров достигла его тревога за Тэхёна. В школе все были лишены связи с внешним миром, поэтому, после их последней встречи, когда пришлось расстаться, Чонгук передал ему специально купленный телефон и наказал всегда носить с собой. У них был уговор — отправлять по точке, запятой, букве каждый час. Хоть что-нибудь, чтобы Тэхён оставался на связи. Но тот глухо молчал вот уже как восемь часов, пять из которых можно было списать на сон. Три до полуночи не давали покоя. Чонгук отправил ему несколько сообщений, два раза позвонил, осознавая, что тем самым подвергает опасности, но по-другому поступить не мог, — на части рвало осознание, что что-то непоправимое могло случиться с ним за время его отсутствия. Ответа так и не последовало. Из-за этого стрелка спидометра скакала как ненормальная, а двигатель опасно набирал рёв в ночной тиши пригорода. В нём не было ни капли сна, но глаза жгло от его острого недостатка. Чонгук до рези в ладонях вгрызся пальцами в руль, нервно бегая от одного стекла к другому, чтобы ненароком не стать причиной аварии. Дороги в такой час были пустые, но в округе — по-прежнему темно, ни намёка на поднимавшееся за грозовыми тучами солнце. Пути сильно пострадали от ливня, с которым не справлялись дворники. Машина, то и дело налетавшая на лужи, переставала слушаться. Чонгук пытался успокоить свой сердечный ритм, вернуть себе подвластное прежде самообладание, но дурные мысли не давали, отпугивали. За последние годы он научился справляться с этим и предпочёл бы пулю в лоб вместо того, чтобы зациклиться на своих неупокоенных чувствах, коих сейчас было слишком, слишком много. Чонгук так долго притворялся, будто их расставание в прошлом ничего для него не значило в настоящем, но на самом деле одно лишь неосторожное воспоминание о нём стирало в пыль упрямый камень в груди. Впервые за долгие годы Чонгук кожей чувствовал, как ему казалось, вырезанные из памяти эмоции случившейся между ними трагедии. Тэхён навсегда остался для него незаконченным, неслучившимся, несбывшимся. Он думал, что излечился. Переродился. Воскресший фениксом, избавился даже от пепла, оставленного после сожжённого одиночеством себя. Он пошёл наперекор всем своим ценностям и моральным устоям: прошёл терапию, сменил не одного врача, попробовал разные способы стабилизации своей психики; иными словами, вернул своему сознанию былую силу. Его сломали и построили заново. Он думал, что пережил это. Но это нельзя пережить — время ему показало. От этого нельзя излечиться — любая медицина пасует перед тем, что ткалось самой судьбой. Человек внутри него действительно изменился, но на деле, как оказалось, мало что усвоил. Та ночь вместе обратилась кошмаром наяву. Роговицы, выжженные хрупким образом такого, нового, Тэхёна, отказывались проигрывать что-либо другое, кроме человека, свернувшегося комком под одеялом, сопящего от спазмов истерики, стыдящегося своего истерзанного тела. Будучи далеко, Чонгук закрывал глаза, видел в темноте, будто наяву, и чувствовал, как каждое ребро, каждый шрам, каждый всхлип перекочёвывал внутрь него самого. Как чужая боль перебиралась в его собственное тело. Жалость-ярость, ненависть-тоска, бессилие-злоба, и так по кругу. Прошло два дня, за которые ему казалось, что вся его жизнь всё это время была разодрана на жалкие куски. Ветер неустанно гонял их туда-сюда, но в ту секунду, когда он оказывался рядом с Тэхёном, тот стихал, и клочки эти оседали горстями с надеждой, что всё, наконец, могло бы сложиться вновь. Могло бы? Смешно. Ему самому было до рези в глазах смешно. Это — пробуждение ото сна, в котором пребывал и ничего не чувствовал всё это время. Пробуждение как выстрел, дробящий пластину в груди второй раз килограммами тротила. Ныне Чонгук был не одержим. Влюблён? Слабое слово. Неистово, намертво, кажется, навсегда. Любовь — гвоздь в подошве. Привыкаешь хромать, пока не забудешь, как было до этого. Почему судьба-злодейка напомнила ему про этот самый гвоздь, вошедший так глубоко, что даже другая обувь теперь не поможет? Мобильник, зацарапавший панель оглушающей вибрацией, рывком вернул в реальность. Чонгук бросил взгляд на спидометр — сто двадцать. Разошёлся... Стрелка медленно поползла вниз, он в спешке потянулся к телефону. Сердце сжалось. Не Тэхён. Мин Юнги, взбодривший новостью: «Перезвони, как проснёшься. Есть обновление». Чонгук резко повёл машину к стоянке у пустой заправки, огни которой давно потухли. Заглушил двигатель, откинулся в кресле. Мир вокруг сразу выдохнул, остались лишь темнота спящего пригорода и жуткое гудение в ушах. Сырой воздух из приоткрытого окна лип к вискам, капли дождя рассыпались внутри салона холодными бусинами. Пальцы нервно набрали номер. — Доброй ночи, господин Мин. — Доброй, — тот сонливо вздохнул. — Разбудил тебя своим сообщением, что ли? — Никак нет. Я за рулём. — Так и думал. Ты вообще спишь, сыщик? — Юнги усмехнулся. — Куда едешь? — В Эр. — И как продвигается? — Не так быстро, как хотелось бы. — Тогда, думаю, помогу тебе немного, — в трубке послышался хруст бумаги. — Я расшифровал некоторую часть текста. Судя по тому, что он уже читабельный, я на верном пути. Этот сукин сын — гений. Знал, что делал. — Знал? — В том смысле, что наверняка делал это целенаправленно. — И что там? — Чонгук, прикрыв ноющие глаза, потёр переносицу. Юнги скрипнул стулом, кашлянул. Потом донеслось его глуховатое, будто из бочки, чтение: — «Месяц первый. Они зовут это знанием. Я зову это гниением. Мысль — преступление. Послушание — похвала. Живое — бескровное. Чувствую: система скрипит, но кости тех, кто пришёл раньше, удержат её. Костница. Папа рад. Лица вокруг носят одинаковые маски. И только один — без неё. Мал и юн. Ему выдали имя. Пока не видит истины». Голос стих, снова зашуршали страницы. — Бредятина отборная. — Месяц первый? — повторил Чонгук. Юнги отчего-то не спешил с ответом, оставив его додумывать самостоятельно, и догадки эти щекотали нервы. Чонгук раскрыл рот, чтобы озвучить предположение, но Юнги опередил: — Это записи. Его личный дневник, — в животе взбухла тревога. — Двадцать три текста, двадцать три воспоминания. Двадцать три месяца. Почти два года летописи.