Я убил Пересмешника

...а в глазах у тебя неземная печаль. ты сильная птица, но мне тебя

жаль.

Прошлое

kirill richter — emergency

Люди, знавшие Чонгука лично, могли смело заявить: он был человеком, из которого, если ударить ножом, не вытекло бы ни капли крови. До семи лет Чонгук был совсем другим. Родившись на месяц раньше срока, он появился на свет с лёгкими, которые едва справлялись с дыханием. Каждая ночь превращалась в борьбу, мать засыпала и просыпалась рядом с инкубатором, слушая, как тот дышал с натужным свистом. Хилый, тощий, болезненный, с самого рождения был склонен к инфекциям, поэтому детство прошло в замкнутом круге: стены дома, больничные палаты. Отдушиной стал дедушкин дом на Чеджу, куда Чонгука сослали лечиться. На острове всё было иначе — свободнее. Воздух, солёный, свежий, укреплял иммунитет. Всё своё раннее детство Чонгук провёл в основном с бабушкой. Взяв на себя ответственность за его лечение, та отказалась от таблеток, уколов и других примочек, считая, что лучшим врачом была природа. Бабушка часто кутала маленького Чонгука в шерстяной плед, усаживала на каменный забор у моря, заставляла долго и много дышать, до рези в горле. Говорила: — Дыши. Смотри туда, где небо встречается с водой, и дыши, — а если вдруг расстраивался из-за чего, наказывала: — Иди к морю и отдай ему свою печаль. Она была его личной героиней — женщина, приручившая целый океан. До встречи с дедом Со Имсон, воительница с Чеджу-до, была ныряльщицей, зарабатывала на жизнь сбором моллюсков, морских водорослей и жемчуга. Бабушка была олицетворением качеств хэнё — символом стойкости и независимости. Не боявшаяся ни обжигавших волн, ни быстрого течения, ни остроты скал, учила и его: нужно быть спокойнее, чем сама глубина, — паника забирает воздух. Океан научил её терпению. Терпению учился и Чонгук. Бабушка часто водила его на берег, где тренировала дыхательную систему, объясняла, как слушать своё тело. А когда мальчишке становилось невмоготу, они учились читать следы прилива на мокром песке и искали мелких крабов, прятавшихся под камнями. По вечерам, когда море засыпало, шли собирать ракушки и маленькие камушки, обточенные волнами. Имсон показывала, как рисовать их форму на бумаге, превращая обычные камни в произведения искусства. Умение держать в руках кисть воспитало в Чонгуке спокойствие. Таким было детство до возвращения в отчий дом. В семь Чонгуку диагностировали логоневроз, проще говоря — нарушение речи. Он начал сильно заикаться после того, как пёс отцовского товарища, сорвавшийся с цепи, напугал его до смерти своим лаем. Каждый раз, когда чувствовал страх или давление, слова застревали поперёк глотки. Отец усугублял: раздражённый «‎‎мычанием недоразвитого»‎, заставлял повторять фразы снова и снова, говорить громче и чётче, подстёгивая криками, насмешками и затрещинами. К восьми Чонгук научился молчать. Так было проще. Из-за проблем со здоровьем он поздно пошёл в школу. Интернат — лицей со спецподготовкой — встретил серыми стенами, едким запахом хлорки и полнейшим беспределом за спинами руководства. Там процветала дедовщина: старшие били больно, целенаправленно, не боясь наказаний, били за всё — за олений взгляд, за заикания, за плохо начищенные им ботинки. Поначалу Чонгук пытался просить помощи у тех же воспитателей, но раз за разом натыкался на безразличие и понимание: в стенах того места каждый жил только за себя. Он тоже познавал это искусство. Выжидал, терпел, наблюдал. Вскоре перестал быть мишенью: научился следить и предугадывать чужие слабости, но не позволял никому распознать свои. В четырнадцать Чонгук стал кадетом полицейской академии. Военная форма — величественный берет с позолоченным фениксом в лавровых ветвях, на чьей груди — гордый Инь-Янь, грубый китель, державший осанку под лезвием ножа, белоснежные перчатки, высокие сапоги до колен... Форма накидывала ему пару лет, делала из упрямого, обиженного на мир мальчишки мужественного юношу с крайне строптивым характером и большими амбициями, в которого он постепенно превращался. Олицетворение высокого идеала, национальной гордости. Отец уже достаточно искалечил его и морально, и физически к тем годам, но, глядя на то, как титановый стержень внутри отпрыска укреплялся всё отчётливее, он ни о чём не жалел. Он выдрессировал отличного солдата. Будучи кадетом, Чонгук был обязан держать себя в превосходной физической форме, а посему активно занимался спортом и тхэквондо. В подростковом возрасте уже носил чёрный пояс, которым могли похвастаться единицы. С ранних лет оттачивал своё тело и дух, обращая гнев и агрессию, коих было слишком много внутри, в орудия контроля и силы. Пока остальные падали на колени, Чонгук бился до последнего издыхания, понимая, что этот мир уважает только силу. Та была не в кулаках, не в приказах и даже не в деньгах, — в умении контролировать эмоции, желания, цели. Он тренировался до изнеможения, учился манипулировать людьми в угоду себе, брался за задания, которые пугали остальных. Никогда не позволял себе расслабляться, и это сильно отличало его от ровесников. Лучшие результаты на тестах, высочайшая выносливость и молниеносная реакция — ему завидовали, его боялись, с ним не заводили крепкой дружбы. Система, которая прежде угнетала, начала подпитывать. Поступление в Национальный Полицейский университет обернулось для него кульминацией многолетнего пути. Несмотря на строгий отбор, учёба стала скорее шагом в уже знакомую обстановку, чем вызовом, и многие из сверстников, едва переступивших порог, казались ему сопливыми мальчишками. Учебные полигоны, имитации задержаний и спасательных операций — Чонгук всегда шёл первым, заканчивал — последним, вкладываясь до конца. Чон Чонгук по праву был признан лучшим из лучших. — ...слышал, старший сын. Поступил в Национальный с самыми высокими баллами на потоке. Окончил с отличием... — ...с отличием? Чёртов гений... — ...деньги решили, наверное. Чтобы закончить с отличием, это нужен высокий балл даже по физподготовке, а вы видели, какие там требования... — ...ага, в наше время такого могут добиться только дети богачей... — ...его отец — зам начальника центрального управления... — ...что? кто?... — ...будущий генеральный комиссар... это сын второго человека в полиции Кореи... Куда бы он ни попадал, слышал о себе одно и то же. Тень великого человека, своего отца, Чон-младший. Но пробираясь на вершину с самых низов, Чонгук не заслужил ею быть: вопреки ожиданиям других, отец не продвигал его. Все экзамены сдавались в общем порядке, должности — вырывались собственными зубами. К своим тридцати он дослужился до руководителя следственного отдела: пока другие только поднимали головы, Чонгук уже стоял на вершине, и никакой заслуги отца в этом не было. Разве что... взрощённая внутри ненависть. Работа в полиции проглатывала. Сначала как рубеж для преодоления, потом — как бесконечная арена: кровь, страх, визг, грязь, безысходность. Чонгук рылся в самых гнилых слоях человеческой натуры. Видел многое и довольно рано, наблюдал вещи, которые невозможно развидеть. Изнасилованные девочки, опороченные, переломанные; младенцы в мешках, дети с тряпками во рту, чтобы заглушить крики, торговля органами... Люди, способные улыбаться после убийства. И за всем этим — равнодушие системы. Ещё на первом году он возложил цветы на могилу справедливости. Такой темп сыграл с ним злую шутку — он слишком рано перестал доверять, так как познал простую истину: как легко чувства превращаются в уязвимость. У него была личная жизнь, были девушки, женщины. Конечно, были. Красивые, умные, послушные, с правильными улыбками и выверенными реакциями — удобные. Казались идеальными: терпеливо ждали, умели молчать, когда было нужно, не задавали лишних вопросов. Они тянулись к нему, видели в нём крепость, за которой можно было спрятаться. Чонгук позволял — пускал в квартиру, в постель, в свои редкие выходные, но не в сердце. Туда — никогда. Стал ли он от этого менее живым? Возможно. Словно вместо крови — расплавленный металл, вместо души — протокол из трёх строк: выявить, прижать, закончить. И всё же... в те вечера, когда оставался наедине с собой, в минуты душащей тишины, Чонгук, перебирая нечто сломанное внутри, ловил себя на мысли: если бы можно было начать всё заново — стал бы он другим? Если бы он остался тем заикающимся мальчишкой, который боялся собак? Стал бы он лучше? Или просто умер бы быстрее? Смысла рассуждать об этом не было. Чонгук уже был не человеком — механизмом. Генерал одиночества, вылитый из стали. И если бы его снова бросили в ту самую яму, откуда начинал, — он бы вылез оттуда снова. Быстрее. Злее. Агрессивнее. За свою жизнь Чонгук видел сотни лиц женщин, мужчин, преступников, жертв, свидетелей, коллег. У всех были безлико-серые глаза, блёклые, одинаковые. Он знал, как читать людей за пару приёмов — где соврал, где дрогнул, где недоговорил, — все были предсказуемыми. Все — простыми в своей ничтожной природе. До одной случайной весны. До мальчишки с краской под ногтями и глазами, полными глупой, бесстрашной веры. Худощавый, хрупкий, с ломкими пальцами, улыбкой, что вечно велика́. Ничего не просил: ни жалости, ни помощи, ни любви. Просто смотрел — и как будто замечал крохи его истинной сути, похороненной глубоко внутри вопреки грубой форме палача. А Чонгук не знал, что с этим делать. Они встретились действительно внезапно, но он сделал так, чтобы общение завязалось. Это не было случайностью: как только Тэхён поселился в его мыслях, на стол легло составленное на него досье. Сначала просто отмечал: работает в ресторане, носит растянутые рубашки, рисует на салфетках, любит играть классику старой школы; руки дрожат, глаза прячутся. Чонгук изучал его жизнь, наблюдал за ним издалека, вёл себя как самый настоящий сталкер. Его мир сузился до одного — крошечного силуэта, тонких запястий; мальчика, у которого, казалось, не было никого. «‎Он годами искал, куда направить своё безумие. И вот, встретил меня». Сначала думал — мимолётно, привлекательность да и только, ничего особенного. Потом понял: не отпускает. До смешного — замечал даже то, как Тэхён худел, и чувствовал — больно. Больнее, чем раньше. Не чужая. Своя. Взгляд до боли искренних глаз заползал в грудь, жёгся изнутри. Мальчишка с голосом, чуть дрожащим, мягким, и нежностью, от которой хотелось вцепиться в бетон, чтобы не сорваться, без труда прорвал оборону и въелся под кожу. В нём сгущалось всё, что Чонгук всегда глушил: уязвимость, искренность, растерянность, глупая, наивная вера в хорошее. И вера эта, будто наждаком, царапала до самых внутренностей. С Тэхёном он чувствовал слишком много, слишком остро. И тягу, и трепет, и юношескую робость; и раздражение, и вину, и желание, и страх... Всё и сразу. Как будто снова... стал человеком.

✾ ✾ ✾

Огнестрельное ранение прошлось по правой ключице, пуля раздробила кость, застряв, из-за чего пришлось ставить металлическую пластину. Операцию провели срочно, дальше пошла долгая череда перевязок, антибиотиков, обезболивающих, позже — физиотерапия, кинезиотерапия, долгая ручная реабилитация. Восстановление началось не с упражнений, а с терпения, много терпения — таковым было первое наставление врача. Для Чонгука это стало чем-то непосильным, ведь он привык решать проблемы, а не ждать, пока те решатся сами собой. Ранение забрало у него дорогое — власть над собственной жизнью. Травма сделала его до отчаяния беспомощным и ослабшим, не способным самостоятельно подняться с кровати. Первое время было легче морально, спасали лекарства, притуплявшие не только боль, но и сознание. Таблетки меняли его: Чонгук становился отстраненным, стеклянным, иногда — слишком молчаливым, а иногда ворчал от самых незначительных вещей. Как только дозы существенно уменьшились, сквозь тлевшее седативное марево начали прорываться колючие вспышки гнева, агрессии, апатии, отрешённости. Чем дольше оставался в постели, тем чаще терял контроль. Тело не слушалось, сколько ни заставлял. Плечо будто умерло: лежало обмякшее, висящее, как чужое. Невозможность самостоятельно застегнуть пуговицу, донести ложку до рта, поднять руку, чтобы вымыть голову, — всё это било по сознанию куда больнее, чем уродливый шрам. Первые полноценные попытки восстановить подвижность руки начались только спустя два месяца после операции, когда начала возвращаться чувствительность. В этом ему помогал Тэхён — терпеливый, спокойный, слишком тихий, позабывший, как выглядит собственная жизнь. Приходивший рано утром или остававшийся на ночь с вечера, чтобы не столкнуться с его семьёй, прятавшийся от врачей за дежурным «племянник», именно он стал единственным, способным поднять Чонгука с постели. Мужчина был вынужден полагаться на другого человека, и это, безусловно, губило его достоинство. Тэхён научился массажу, начинал с малого — разогревающих поглаживаний под строгим контролем и присмотром специалистов, далее перешёл на физические упражнения. Ему казалось, что теперь знал анатомию плечевого сустава лучше, чем собственное лицо. Врач рекомендовал начинать с пассивных тренировок: Тэхён поднимал его руку, бережно удерживал в воздухе, стараясь хоть немного растянуть суставы; те болели, не слушались. Было мучительно. Упражнения казались столь медленными и в какой-то степени бесполезными, Чонгук неоднократно ругался с докторами, срываясь на крики о некомпетентности. Когда дело доходило до поднятия руки, а мышцы по-прежнему сопротивлялись, Тэхён терпеливо напоминал, что это нормально. Медицинский эспандер, шарики для пальцев, упражнения с резиновыми лентами — всё это входило в новый, каждодневный ритуал, который Чонгук, впрочем, считал унизительным. — Что ты предлагаешь? Переписывать это? — Доктор сказал, нужно разрабатывать мелкую моторику, чтобы вернуть руке контроль, — Тэхён смотрел неуверенно, сжимая в руке знакомую «‎Убить пересмешника». — Я не ребёнок. — И всё же? Тэхён начал писать сам. Усердно выводя каждую букву, демонстративно корпел над страницами, а затем, обхватив чужой кулак, помогал сжимать ручку. — Попробуй. Чонгук ворчал, но пробовал. Линии выходили корявыми, дрожащими. Это было так странно — понимать, что хочешь написать, а видеть совершенно иное, неподвластное былому контролю. Собственные пальцы были будто не его. Злость вспыхивала мгновенно. — Я не буду тратить на это время, — шипел сердито. — С рукой всё в порядке. Обычно после этих слов он всегда сжимал ту в кулак, чтобы не было видно мелкой дрожи слабых пальцев. А Тэхён раз за разом накрывал их мягко ладошкой, согласно кивал, больше не переча. Грел-грел, а пальцы всё оставались ледяными. Стена, сложенная из гнева, страха и усталости, росла в геометрической прогрессии. Чонгук неосознанно прятался за ней, защищаясь даже от самого дорогого человечка. — Стоп. Тэхён сжимал запястье, тянул руку вверх, в ней — утяжелитель. Чонгук, стиснув зубы, не сводил взгляда с потолка. — Это ещё не предел. Чуть-чуть выше. — Я сказал: стоп. — Я слышал. Только секунду. — Хватит, — рыком. — Но ты сам потом злишься, когда откатываешься назад. Чонгук резко отдёрнул руку. Тяжёлый эспандер полетел в другой конец комнаты, сшиб собой хрупкий фарфор. — Ненавижу это. — Знаю. Тэхён на осколки не взглянул. Обхватил кулак снова, опустил и принялся бережно растирать кожу. — Перестань. Я не инвалид. — Знаю и это. — Жалеешь меня? Не стоит. — Ни капли. Это не про жалость, — не тронутый грубостью, он привычно коснулся губами толстого шрама — рубцеватой линии над металлической истиной там, под кожей. Это про любовь. Всё-таки доля обиды в нём росла, по ночам царапала глотку и щекотала нос. Глаза, потускневшие и грустные, смотрели на Чонгука без капли прежнего обожания, но всё также трепетно. — Тебе нужно привыкнуть к слабости. Она скоро уйдёт, нельзя сопротивляться. Доктор сказал... — Замолчи. Я говорил тебе не общаться с ним без моего ведома. Хватит нести эту чушь. Тэхён раз за разом прикусывал язык. Хватит так хватит... ...Пару месяцев спустя Тэхён начал регулярно просыпаться по ночам от криков. Сначала пугало, вскоре — стало обыденностью. Болезненное развитие контрактур, спазмы, прострелы боли, судороги, сдавливавшие руку до кончиков пальцев — всё это было второстепенным по сравнению с воспалённым от игр страха сознанием. — У вас посттравматическое стрессовое расстройство, — Чонгука оглушило. Затянувшаяся пауза пережала под рёбрами, мешая дышать. Где-то там, под шрамом, заныло. — Это не редкость в вашем случае. Ничего страшного в этом нет. Прошло уже четыре месяца, что вполне типичный срок для его проявления. Он хотел сказать: «Вы ошиблись. Я — офицер. Я железный. У меня режим, сила воли, инструкция». Но выдал отчуждённое: — Нет. Это ваша ошибка. — Это не приговор, господин Чон. ПТСР — одна из наиболее изученных форм психических реакций. Оно поддаётся коррекции: психотерапия, фармакологическая поддержка... — Что вы несёте? Я не вернулся из горячих точек, не был жертвой насилия, не пережил катаклизмы. В меня всего лишь стреляли. Это случилось один раз. Оружие, пули — это не стало для него чем-то новым. В него уже стреляли, правда, в бронежилет и на специальных учениях, однако ему было знакомо чувство оглушающего выстрела пули, предназначенной для него. В тот раз произошло что-то другое. Стало страшно. Действительно страшно, но не потому, что оказался подстрелен. Потому, что незадолго до этого у него, наконец, появился явный стимул жить. Тот, кого никак нельзя было оставить в этом мире в одиночестве. И проживая каждый день после травмы Чонгук постоянно возвращался к этому в своём больном сознании. — И этого бывает достаточно. Психика реагирует не на масштаб события, а на его восприятие. Нарушение чувства безопасности, пережитая угроза смерти, острый болевой шок — всё это способно запустить устойчивую реакцию, — в груди опустело, как в гильзе после выстрела. — Травма тела давно зажила, психике же требуется гораздо больше времени. Пройти терапию — это нормально. — Нормально? — Чонгук рьяно отрицал услышанное. — А не нормально, по-вашему, то, что человек просто хочет забыть? Не жрать таблетки по расписанию, не сидеть в убогих «группах поддержки». Забыть. — Забвение — это защитная реакция, но не лечение. Вы не забудете, только заглушите. А подавленное имеет свойство возвращаться, только в более разрушительных формах. — Я взрослый человек. И я умею справляться. — Справляться — не значит игнорировать. Вы не можете существовать, находясь на грани срыва. — Вас пробрало на лирику? — Господин Чон, — врач оставался при своём, — у вас хроническое нарушение сна, признаки тревожного возбуждения, трудности с концентрацией. Я наблюдаю выраженные аффективные колебания. Более того, ваш партнёр испытывает стресс, находясь рядом с вами. Вам нужна психологическая помощь. Чонгук округлил дикие глаза. — Мой партнёр сам сказал вам это? — Это естественное следствие. — Ну, да. Какие выводы вы ещё сделаете? Скажете, начну душить его во сне? Или резать хлеб и случайно перережу себе глотку? Вам там, в ваших уютных кабинетах, виднее, да? — Господин... — Довольно. Если вам нужна жертва — ищите в другом месте, — отчеканил Чонгук. — Я не намерен страдать потому, что мне снится выстрел. Это просто сны. Я привык к боли, я с ней живу, и не собираюсь обсуждать её с людьми, которые лечат словом «нормально». — Вы будете жить не с болью, а в ней, — ответили ему. — Это может разрушить всё, что у вас осталось. — Пусть. Значит, не заслужил. Не заслужил... ...Тэхён стал крайне чутко спать и мог подскочить буквально от скрипа форточки. Каждый раз, когда, свернувшись клубком под одеялом, вздрагивал сквозь дымку дрёмы от возни за спиной, от проклятий, сердце обливалось кровью. — Не могу... голова взрывается... ненавижу... Чонгук не кричал, не шептал — рычал. За бесконечные, пропитанные болью и страхами ночи, Тэхён научился реагировать быстро. Вскакивал, в сумраке спальни бросался к тумбочке, силой обездвиживал беспокойные руки Чонгука, не способного сразиться с кошмарами, и заставлял глотать таблетки. Обнимал крепко-крепко, не позволяя драться в ответ, прижимал больную голову к своей груди. — Глубоко вдохни на два, выдохни на четыре. Спокойно... Спокойно, — а тот, отравленный, всё нервно брыкался, тяжело задыхаясь — никак не мог прийти в себя. — Повторяй за мной. Ну, же?.. Давай вместе, Чонгук... Выдыхай на четыре. Раз, два... вдох... три... четыре... Представь, что дуешь на одуванчик. Хорошо... молодец. На ухо шептал успокаивающее «потерпи, пожалуйста», нежное «‎тише-тише, я здесь, я рядом с тобой», сокровенное «‎возьми меня за руку». Тёплая ладонь давила на грудь, Чонгуку становилось легче дышать, оковы ужаса ослабевали. Тэхён ласково целовал в висок, приглаживал отросшие, влажные у корней волосы, гладил по щеке и шёпотом напевал: — Пересекая Млечный Путь, она стремится ввысь шагнуть... в страну туманов и светил — куда же путь её манил?.. Так Чонгук и засыпал: слабый, мелко дрожавший, рвано вздыхавший в руках того, кого обещал всецело оберегать. Тэхён утешающе обнимал его со спины, целуя в макушку, и чувствовал, как чужое, бесновавшееся сердце успокаивалось под его ладонью, так отчаянно прижатой к груди. И каждый чёртов раз, не способный сомкнуть глаз до самого рассвета, он ловил себя на мысли, что дико устал. Ненавидел себя и жалел одновременно. Осознавал страшное. В нём не осталось прежних чувств — в сокровенном местечке, там, под рёбрами, неумолимо пустело. Позабытое «я тебя люблю» всё реже терзало душу, утратив былой трепет. За тот злосчастный год они приросли друг к другу, как кожа к ожогу — неотделимо и болезненно. Они стали чем-то единым: сплелись взглядами, реакциями, привычками. Любили на изломе, спорили до крика, мирились — без слов. Тяжело было дышать врозь. Ещё тяжелее — вместе. Тэхён протягивал ему обе руки даже тогда, когда Чонгук не заслуживал ни одной. Снова и снова начинал заново, терпеливо выжидал, надеялся и верил. Лишь иногда от накатывающей усталости напрочь забывал, зачем всё это делал.

✾ ✾ ✾

may roosevelt — se phra na m' episkeuasis

На несколько месяцев Тэхён выпал из жизни. Сразу после случившегося он взял академический отпуск, перерыв на работе за свой счёт, толком перестал заниматься чем-то дельным и поистине интересным себе. Привычные дни растворились в бесцельном существовании от дома до больницы, всё под присмотром полицейского — коллеги Чонгука, заботившегося о его безопасности по приказу босса. Тэхён пошёл на такой выбор добровольно, не жалея и не оглядываясь назад, потому что единственным, чего по-настоящему хотел, было скорейшее выздоровление Чонгука. Ближе к лету тонкие нити творчества тянули его обратно. Шаг за шагом, Тэхён возвращался: сначала университет, потом и работа. Жизнь снова приобретала форму. В конце августа у «Минхвы» был запланирован вечер для спонсоров, меценатов и других важных шишек, способных хоть как-то повлиять на её финансовое положение. Дауль гоняла команду без передышек, и отчасти Тэхён был благодарен ей, ведь смог быстро войти в колею. Темой вечера стала экспрессивная абстракция: тёмная палитра, толстый слой масляной краски, агрессивные мазки. Бунтарство против устаревшего. Помимо выставки, был запланирован аукцион, в котором он также принимал участие (его картины, которые написал за всё время работы в студии, шли отдельным лотом), и концертная программа. На сцене выступили пара знакомых музыкантов и сам Тэхён. Из предложенных им вариантов Дауль настояла, чтобы сыграл «Элегию» Рахманинова. Пришлось пару недель потренироваться ради сносной игры, потому что руки успели позабыть, каково это — нотами вызывать трепет сердец. «Элегия» казалась неподъёмной, её нельзя было сыграть от балды. Она вытягивала изнутри всё: скорбь, тоску, нежность и ту безмолвную боль, что гнездилась глубоко между рёбрами. И тогда, сидя на небольшой сцене за роялем в гордом одиночестве, перед затихшим морем акул бизнеса, Тэхён постарался вложить в игру все свои чувства. Пальцы ошибались, где-то дрожала нота, аккорд звучал резче, чем хотелось. Но в той хрупкости, в несовершенстве звучания и был его неповторимый стиль. Финальный удар клавиш заставил зал задрожать. — Как чувственно вы это сыграли. Покой и вместе с ним — дрожь движения. Затишье перед истерикой. Я сражён. Приятная хрипотца, масляный тон, размеренные, как по воле дирижёра, паузы между словами. Лёгкий иностранный акцент. Пара ступенек вниз, свет перестал бить в глаза. Теперь он мог видеть обладателя столь обволакивающего баритона. Мужчина ожидал его у сцены, будто специально. Выглядел безукоризненно: бежевый костюм из дорогого льна, хрустящая белоснежная рубашка, чья строгость была разбавлена шёлковым, фривольно багровым платком. Единственное, что придавало его утончённому лику расслабленности, были несколько угольных прядей, небрежно выбившихся из чопорной укладки. — Простите? — Вы пианист? Мужчина продолжал с ним говорить, а Тэхён его не слышал, разглядывая. Похожий на заморского аристократа, восточного короля (залежи штрихов от морщинок не позволили бы назвать его принцем), незнакомец пленил хотя бы потому, что настолько аристократичных людей Тэхёну довелось увидеть только в старых фильмах. Выглядел серьёзным, но в прищуре глаз таилось что-то неподобающее, жгучая искра. В уголке губ залегла тень усмешки. Было в нём нечто провокационно-игривое. Их окружал шорох гостей. Мужчина повторил вопрос. — Совсем нет, — Тэхён растерялся. — Просто играю. — Тогда сражён дважды. Рахманинов, но могу ошибаться? — Вы правы. — Так искренне его могут играть только поистине чистые души, — юношеский взгляд неосторожно споткнулся. — Вы случайно не говорите по-английски? Мой корейский совсем плох, — на это мужчина получил неуверенный кивок и продолжил: — Прошу простить меня за настойчивость, но я бы не простил себе, если бы не сказал вам это: у вас золотые руки, господин Ким. Я видел ваши работы, теперь услышал игру. Столь талантливые люди не должны оставаться в темноте. Сладко-терпкие слова в его адрес не прекращались. Тэхён, гонимый сомнениями и воспитанной неуверенностью в себе, в те не верил. Он нога за ногу плёлся в сторону лестницы, мужчина внушительной тенью следовал за ним. — А вы ценитель талантов? — Может быть и так. — И как, нашли что-нибудь стоящее у нас? — Нашёл, — незнакомец зацепился медовым взглядом за его, по-прежнему настороженный. — Вижу сплошной трагизм, — он слегка наклонился ближе, понизил голос, — а предпочёл бы улыбку. Произнёс легко и одновременно — убеждающе. Тэхён усмехнулся, скорее машинально, чем осознанно, и тут же сдержался, поймав себя на недозволенном. — Не уверен, что понял вас. — Разве это такая редкость? — Я не улыбаюсь по заказу. — А по просьбе простого смертного? Такая непосредственность вкупе с загадочным образом сбивали с толку. Тэхён не понимал, как стоило реагировать и почему продолжал стоять рядом, вслушиваться, верить. Им овладел детский интерес. Их настигла госпожа Сон, и судя по её восхищённой реакции, та была знакома с этим иностранным господином. — Господин Бэ, — Дауль низко поклонилась ему и поспешила приобнять Тэхёна за талию, подталкивая ещё ближе. — Тэхён-а, ты уже успел познакомиться с господином? — Не совсем... Он растерянно заглянул в глаза знакомого всем незнакомца. — Господин Бэ — наш дорогой спонсор. Именно благодаря ему мы выходим на международную сцену. Благодаря ему состоится наша первая выставка за границей! Тэхён был наслышан об этом проекте, но подумать не мог, что именно с этим тайным благодетелем беседовал минутой ранее, позволив себе грубость. С надеждой сгладить углы поспешил отвесить поклон. — Ты вообще в курсе, что именно господин Бэ приобрел все твои работы на аукционе? Аукцион он пропустил, готовясь к выступлению. Очередная новость, очередная неловкая пауза. — Благодарю вас, господин, — Тэхёна перекосило от неловкой улыбки. — Не знаю, чем это заслужил. — Своим трудом. Я вкладываюсь только в то, что умеет трогать душу. Щёки его к тому моменту успели раскраснеться. Внимание в свой адрес, ещё и от такого человека, кружило голову, смущало, заставляло робеть, пусть и пытался держаться серьёзным. Дауль, отвлечённая другими гостями, плавно ретировалась, напоследок намекнув Тэхёну лисьими глазами: будь шёлковым. Уж в этом ему равных нет... — Это первый раз, когда я продал свои работы, — признался чуть ли не шёпотом, найдя в себе силы посмотреть ему в глаза, — господин Бэ. — Джером. Бэ Джером, — тот протянул бокал с шампанским. — Неужели? Польщён быть первым. Я приобрел их исключительно для себя. — Вы коллекционер? — Искусствовед. — Я думал, бизнесмен. — Совсем капельку, — Джером улыбнулся. Тэхён зажевал губу, силясь подобрать слова. — Откуда вы приехали? — Англия. Мой отец кореец, мать — британка. Я родился и вырос в Лондоне. — Правда? — пришёл в детский восторг. — Я всё никак не могу попасть туда... — Много раз пытались? — Дважды, — Джером смотрел на него столь тепло, что язык развязывался сам. — Пока не повезло. — На третий повезёт. Deus amat tria. Бог любит... — ...троицу, — он искренне удивился. — Вы знаете латынь? — Так, балуюсь. Непринуждённая улыбка в пол-угла губ заставила Тэхёна усмехнуться. Он даже не сразу заметил грубоватый шрам, ни разу не пугавший — придававший породы. Каким лёгким был этот мужчина... Сколько у них разница? Десять, пятнадцать лет?.. Почему Тэхён ощущал себя в разы легче рядом с ним... — И часто вы сюда приезжаете? — По зову сердца. У меня здесь ничего нет, только интерес к корейскому искусству. Приезжаю пару раз в год, чтобы подпитаться вдохновением. Тэхён кивнул, не уверенный, что вообще мог задавать ему вопросы. Но Джером так легко на них отвечал, что хотелось... ещё. — А что вам интересно? Чосонский колорит? — Не без этого. Но сейчас я преследую всё, что связано с вестернизацией. Сохранение культурных традиций, но более смелое их проявление, — Джером указал бокалом на выставленное полотно в паре метров от них. — Журавль, фарфор, цветы сливы, горы... Классика. Но эти рваные мазки? Бунтарство, самобытность. — Вам такое нравится? — Вполне. — На моих полотнах нет ни журавлей, ни сливы. — Не беда. Ваши птицы куда интереснее. Джером дождался, пока Тэхён пригубит шампанское, и продолжил: — Я фанат информеля. — Любите абстракцию? — Люблю, когда страх говорит. Тэхён сделал глоток. Сладко. — В моём понимании этот стиль дал художникам право чувствовать. Создавать полотна, рождённые искренним: отчаянием, страхом, безысходностью, пониманием трагичности человеческого существования. — Вам нравится трагизм? — О, нет, господин Ким, — а как он к нему обращался, хотя был на десяток голов выше! — Мне нравится то, что вызывает у меня необузданные эмоции. Будучи детьми, какое чувство мы распознаём первым? Тэхён бездумно заглянул ему в глаза. — Страх? — Он самый. И боль. Она заставляет нас чувствовать. И в них было столько глубины, что он побоялся утонуть. — Простите, если напугал, — Джером по-кошачьи улыбнулся. — Я не всегда умею молчать, когда нужно. Особенно рядом с людьми, у которых по глазам всё видно. — Что видно? — Глаза у вас красивые. Тэхён смущённо помотал головой, успев передать почти полный бокал официанту с намёком, что долгие разговоры вести не намерен. Мысли о том, что Чонгук обещал забрать его и должен был вот-вот явиться, терзали совесть. — Давайте без философии... — флирта, хотел он сказать. — Хорошо. Хотите, расскажу, как однажды упал в Темзу? Тэхён фыркнул, не ожидав. — Упал? — Героически! Пытался впечатлить девчонку, балансируя на перилах. Оказалось, что чувство равновесия не входит в список моих талантов. — И чем закончилось? — Любовь прошла, остался только насморк, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько не свойственной ему простоты, что Тэхён искренне усмехнулся. — Но теперь у меня есть история, чтобы разбавлять неловкие моменты. Какая же ерунда... Разговор был абсолютно ни о чём, в этом, наверное, и был весь смысл — Тэхён не уходил, хотя планировал ещё десять минут назад. Серьёзный с виду мужчина расположил к себе за считанные мгновения. — У вас получается. — Разбавлять? — Смешить. — Рад. Смех — хорошее начало. Потом, может, дойдём и до великого, — они подошли к лестнице, Тэхён желал поскорее ретироваться за вещами. Золушку уже ждала её карета. Или тыква? — Я вижу, вы спешите, но посмею предложить. Не хотите ли встретиться на днях? Любое время, место. Я буду здесь ещё неделю. Хотел бы, чтобы именно вы составили мне компанию, у меня много творческих планов. Опешил так, что снова стал испуганным. — Простите, господин Бэ. Не думаю, что получится. — Вас кто-то ждёт? Тэхён без доли сомнений кивнул. — Жаль. Не подумайте, я не извращенец, не маньяк. Думаю, нам есть, о чём порассуждать. Вы меня понимаете, — доверчивый мальчишка слушал чересчур внимательно, хоть и опасался. — Если передумаете, мой номер будет в открытке. Звоните, как захотите поговорить. — В открытке? В какой? Джером не ответил, лишь мягко кивнул куда-то за его плечо. Тэхён оглянулся и увидел перед собой букет, вручаемый официантом. Никаких роз, ничего вычурного — ветки эвкалипта, белые лилии и тонкие ландыши, туго перевязанные лентой. — Маленький жест благодарности вам за вас, — прошептал мужчина, склонившись над ухом. Птенец крупно вздрогнул. — Не стоило... — Ещё как стоило. Берите и бегите. Я настаиваю, — и, как бы невзначай, украл его ладонь, целомудренно сжав напоследок. — Надеюсь, вас встречает кто-то достойный. Иначе я, пожалуй, начну паковать чемодан и ждать вас в Сохо. Не прощаемся. Тэхён задержал на нём беззащитный взгляд дольше дозволенного, выглядя донельзя растерянным. Потом всё же неловко кивнул, забрал цветы и поспешил исчезнуть. Лилии душили сладостью, запахом чего-то неправильного и очень несвоевременного. Знакомая карета была подана. Чонгук, оперевшись на капот, ожидал на остывавшей от дневного зноя улице. Увидев его, Тэхён невольно разулыбался и прибавил шаг, пытаясь удержать в руках вещи и большой букет, который сперва хотел оставить в студии. Не смог. Захотелось обязательно притащить домой. И думать... — Завёл себе поклонников? Тэхён отбился ложью: — Это от госпожи Сон. Подарила в честь возвращения. Чонгук кивнул, готовый завести машину, но он остановил его, прильнув к плечу, чтобы коснуться губами суровой скулы. — Почему не зашёл внутрь? Я тебя ждал. Посмотрел бы, как я играю. Перерыв был такой большой, пальцы вообще не слушались... — Поиграть для меня ты сможешь и дома. Купить тебе рояль? — Нам некуда его поставить. Тэхён выждал, пока Чонгук всё же повернётся и посмотрит ему в глаза. На расстоянии нескольких сантиметров, он ощущал ровное дыхание и тонкую иголку напряжения. Поэтому необдуманно резко прижался к сухим губам, только бы её не чувствовать. Казалось, будто Чонгук был в том зале и видел его с другим... Абсурд! — Ну, куда так дерзко. Что с тобой? — мужчина обнял его лицо большой ладонью, отстраняя. — Соскучился. — Неужели? — он кротко усмехнулся. Взгляд блуждал с губ на глаза. С губ на глаза. На губы... Порозовевшие. — Сцена пошла тебе на пользу. Теперь Чонгук целовал его сам, не менее настойчиво. Рука переместилась на шею, едва ли сжав, и Тэхён невольно выдохнул в поцелуй, страшась надавить на плечи и несдержанно притянуть ближе. Мужчина был по-прежнему осторожен в движениях и носил тугой корсет. После травмы они крайне редко касались друг друга, даже откровенные поцелуи казались чем-то не подходящим. Стали похожи на пару, которая давно познала все этапы брака и не нуждалась в тесном контакте. Да и вправду было не к месту... Чонгук часто был не в настроении, Тэхён боялся испортить то ещё больше. — Давай съездим куда-нибудь? — Например? — Да хотя бы на Чеджу. Отвлечёмся. Мы последний год в четырёх стенах. — Прости, что не позволил тебе развлекаться. — Я не об этом, — Тэхён не дал ему отвернуться, ухватив за подбородок и тут же, напоровшись на посерьёзневший взгляд, разжал пальцы. — Просто сменим обстановку. Нам же было хорошо тогда, помнишь? — Как прежде уже не будет. — А если очень-очень постараться? Чонгук поднял строгую бровь, но всё же подтаял от его очарования. — Я подумаю. — Почему нет? Мне на учёбу только через две недели, выставок на работе пока не планируется. И ты сейчас не работаешь... — Мне предложили вернуться. Всё. Романтика завяла так же быстро, как и расцвела. Тэхён ухватил его за ладонь, по-прежнему обнимавшую лицо, и оторвал от себя. — Не говори, что согласишься. Чонгук? Мужчина вернул руки на руль. Тэхён откинулся на спинку с раздражённым вздохом. — Тебе нельзя, — заговорил он на грани слышимости, глядя куда-то в окно, на вход в банкетный зал, где всё ещё кипела жизнь, но уже без него. — Врач запретил. Это может плохо повлиять на здоровье. На работе вообще знают о твоём диагнозе? — Прекрати трёп о бесполезном. Ранило, но Тэхён был к этому готов. Чонгук становился неописуемо жесток и решителен, когда дело касалось работы. — Ты, с такой травмой и таблетками в ящике, собираешься вернуться туда, где в тебя стреляли. Это — трёп о бесполезном? Завёлся за секунды — тема поднималась неоднократно. Проснулась и злость Чонгука. — Полгода назад ты чуть не погиб, — вещал, не боясь шторма. — И я думал, это изменит хоть что-то. Думал, ты посмотришь вокруг. Поймёшь, что у тебя есть жизнь вне этих чёртовых погон. Есть я. После всего, что мы пережили, я для тебя — пустое место? Чонгук молчал, равнодушно уставившись в ответ. Прекрасно справлялся без ножа. — Я боюсь за тебя! — Это моя работа. — Это самоубийство. — Хватит. — Я устал, — взмолился Тэхён. — От того, что ты никогда не слушаешь. Мне что, умолять? — он стал громче. — Я не прошу тебя, Чонгук. Я умоляю. Не надо. Не возвращайся. Ради себя, — вцепился в его руку, не дав завести машину, прижав остервенело ту к своему сердцу. — Ради меня. Пожалуйста... Ты не вернёшься туда, — голос задрожал. — Ты не вернёшься. Я тебе не дам. Просто не вынесу, если что-то случится с тобой ещё раз... Он вопрошающе смотрел, ожидая ответа, но так и не получил его. Молитва была бессильна. Выжигало молчанием. Чонгук не пригрел, не попытался успокоить, лишь безучастно наблюдал, как родные глаза наполнялись горячей солёной водой. — Это что? Тэхёна отрезвило. Он моргнул, уставившись на него, потом — на птичку. Брелок-безделушка из проволоки, повисшая на сумке. — Какая разница? — Отвечай. — Не переводи тему! Чонгук схватил брелок с такой силой, что сорвал вовсе. — Откуда это у тебя? — Да что с тобой?! Он поднёс её к свету, разглядывая. — Ты плохо расслышал? Откуда у тебя это? — тоном хлестануло так, что Тэхён сжался. — Купил у волонтёра. У детского центра рядом с университетом. Он собирал деньги на ремонт крыши... Я не знаю зачем, просто... — оборвал себя, замялся. — Просто показалось... правильным. Она сломанная, видишь? Крыло погнуто. Просто безделушка. Что ты привязался? Мне теперь и брелки носить нельзя? — Ты говорил с ним? Кто это был? У кого ты купил её? — У какого-то мужчины. Он пристал ко мне по пути домой. Я подумал, сектант, а он рассказывал о центре, о детях. Приглашал учителем рисования устроиться. — Ты ему ещё и про себя рассказал? — Чонгук озверел. — Мне нельзя общаться с людьми?! Мужчина швырнул птичку в бардачок, с грохотом захлопнув, и, не сдерживая ни гнева, ни силы, схватил уже своего птенца за ворот праздничной рубашки. — Стоило мне снять с тебя охрану, всё пошло по одному месту. Ты знаешь, что это за безделушка? Точно такую же нашли у недавно убитого ребёнка по делу, которое я вёл, — Тэхён смотрел на него, не моргая. — Бестолковый. Я просил быть внимательным. «Я не ребёнок!» А кто ты? Он попытался оттолкнуть его от себя, но Чонгук сжал сильнее, добиваясь послушания. — Мы поедем в этот центр, и ты покажешь мне человека, с которым говорил. Я не намерен сидеть сложа руки, когда за тобой следят. — Следят?! Да пусти же ты, порвёшь! Параноик... Ещё не вернулся, а уже сходишь с ума! — Не смей мне грубить. Иначе один больше никуда не выйдешь. — Тогда на поводок меня посади! Запри дома! — Запру. Что там тебе не нравилось? Сидеть в четырёх стенах? — Чонгук взялся за руль. — Будешь сидеть как миленький. — Когда ты перестанешь срываться на меня?! И ты ещё хочешь вернуться?! Ты меня тогда вообще убьёшь!.. — Тэхён бросился в слёзы. — Скажи хоть слово! Скажи, что передумаешь! — Не ори, — предупреждающе. — Не на меня. — Эгоист! — Молчать. Тэхён разозлился и задёргал запертую дверную ручку. — Выпусти! — Ещё что? Я тебе сказал: прекрати верещать. На самом деле, он давно не плакал так сильно, как в тот раз. Тогда накопилось и разом вырвалось. Тэхён вжался в дверь, Чонгук, укротивший раздражение, тронул машину. — Не надо рыдать. Это заставило его всхлипнуть ещё громче. Птенец размазывал слёзы по лицу, спрятав то в ладонях. — Я тебя прошу. Последний раз... — Пристегнись. Человек, когда-то умевший смотреть на него с нежностью, застыл омертвевшим. Разучился.

✾ ✾ ✾

hildur guðnadóttir — light

Чонгук предупреждал. Он предупреждал, что именно этот ублюдок, сидевший ныне по ту сторону двустороннего стекла в допросной, был убийцей по делу серийника из Ёнсан-гу. Когда Чонгук указывал на него, его не слушали — нет весомых доказательств, Чон, и якобы отсутствие этих самых доказательств привело к ещё одному ужасающему жестокостью убийству за эти полгода. Чонгук знал, что в тот день, во время внеплановой погони после выезда на очередное место убийства, именно этот ублюдок стрелял в него. Именно он испортил ему жизнь. Старина Пак позвонил неделю назад, сообщил о поимке и, от имени всего отдела, пригласил Чонгука поприсутствовать на допросе. Большинство были рады видеть босса, но в глаза смотреть ему не могли. Было стыдно. — ...да какое убийство? Умных книжек начитались, а два плюс два сложить не можете… В убийцы меня записали. Я корову забить не могу, а вы мне про детей… Это был тот самый момент, когда все всё понимали, но окончательно поставить точку ещё не могли — пытались добиться чистосердечного. Подозреваемый — рядовой разнорабочий лет сорока — вздрагивал от каждого крика следователя. Божий одуванчик, не иначе, только найденные улики в его апартаментах говорили об обратном. Глаза коршуна неотрывно следили за каждой деталью. Внимательно, пронизывающе, Чонгук пытался проткнуть этим взглядом насквозь. Ненавидел. Не за жестокость, не за аморальность, не за бесчестие — это было очевидно до тошноты, и потому не вызывало ничего, кроме равнодушия. Ненавидел за то, что сделал его самого слабым, за то, что породил в его сердце страх. — А он там? Он сейчас там? Шёпот сержантов за спиной стих. Имя не было озвучено, но Чонгук всё понял. — Чон Чонгук. Следователь Чон Чонгук, — рот дрогнул от нервной улыбки. — Позовите его. — Завали хлебало, — рявкнул следователь. — Шутки шутить вздумал? — Я буду разговаривать только с ним. Он же приехал сегодня? Я знаю, что приехал... Все взгляды, до единого, были обращены на него. — Ты не пойдёшь туда. Тот сурово качнул головой. — Чон, — повторил Пак с нажимом. — Ты сам всё слышал, — бросил Чонгук еле слышно. — Он будет говорить только со мной. — Мало ли что он говорит? Будем теперь под дудку этого урода плясать? Ты не в той форме, Чон. Дай нам всё уладить. Чонгук за это умертвил глазами мгновенно: у бывшего напарника отсох язык. — Я дал вам полгода. Вы отстранили меня от дел, и к чему это привело? — он бесстрастно вздёрнул бровь. — Я надеюсь, вам всем было стыдно смотреть в глаза родителям последнего мальчика. Следователь, которому передали его дело, перед выходом успел попросить «‎не наделать глупостей»‎. Рассмешило: похоже, весь отдел перекатывал на языках сплетни о том, что Чон сошёл с ума и именно за это был временно отстранён от дел. Завидев его на пороге, подозреваемый действительно расцвёл. Щёлкнула кнопка замолчавшего ранее диктофона. Маэстро, не успевший позабыть это чувство, снова был у руля. — Дело 045-Б. Продолжается допрос подозреваемого по делу серийных убийств несовершеннолетних в районе Ёнсан-гу. Ведущий следователь — начальник отдела по расследованию тяжких преступлений прокуратуры Сеульского округа Пак Уджин. Ассистирует — старший следователь Чон Чонгук, — произнести далось с трудом — рана от утраченной должности была свежа. — Подозреваемый — Чхве Ёнчжу, сорок три года. Уроженец Кёнджу, проживает в Сеуле, в районе Ёнсан-гу, последнее место работы — детский реабилитационный центр «Солнечная весна». Чонгук достал из папки пластиковый пакет с маленькой игрушкой: старательно свитую из стальной проволоки, уже знакомую птичку. — Улика номер сто восемьдесят девять. Узнаёшь? Мужчина без особого интереса смотрел на фигурку в чужих руках и молчал. — Мы нашли её в руке твоей последней жертвы. Мальчик так сильно сжал её перед смертью, что острыми краями проткнул ладонь в нескольких местах. Точно такие же игрушки делают на занятиях в центре, где ты подрабатывал волонтёром последние три месяца до произошедшего. Пара таких же игрушек были найдены в твоей съёмной квартире. Есть, что добавить? — Поздравляю вас, следователь Чон. Чонгук не дрогнул. — С чем? — С тем, что выжили. Мужчина улыбнулся. Вызывающе, довольно, с неким, понятным только ему восхищением. — Я читал в интернете новости о вас. Сильно же вам досталось. Жалко, что всё так вышло. Вырезанное из камня, ставшее особо жестоким за последнее время лицо омрачилось. Чонгук не произнёс ни слова, но уголок строгой губы криво пополз вверх. — Тогда, полгода назад, мы уже пытались задержать тебя. Это был ты. Это ты стрелял в меня. Чхве с интересом поднял брови, изображая удивление. — Стрелял? В вас? Вы это серьёзно? Если бы я это сделал, вас бы здесь не было. — Ты не особо меткий, — Чонгук не отвёл волчьих глаз. — Хотя с детьми проще, правда? — Забавно. Вы ведь понимаете, как это выглядит? Преподносите мне ваши теории, но улик-то, по сути, нет. Помимо меня эти игрушки клепали ещё двадцать волонтёров. Вы уже успели допросить их? Не посчитав нужным отвечать, он бегло прошёлся сосредоточенным взглядом по деталям дела. — Откуда ты меня знаешь? — Что вы имеете в виду? — А ты не понял? В твоей квартире нашли вырезки моих интервью прошлых лет. Ты хранил даже мои статьи по профайлингу. Откуда эта одержимость? — Вы не простой человек. Далеко не последний. Было интересно понаблюдать за вами, — мужчина затаил дыхание, а после разразился возбуждённым шёпотом: — Изучение противника — стандартная процедура. Вам, как профессионалу, должно быть это ясно. — Ты был уверен, что мы пойдём по твоему следу? — Было бы странно, если бы не пошли, — он развёл руками. — Вы ведь хороший следователь. Чересчур хороший. Вы сами знаете, да? Слишком прямолинейный, слишком цепкий. Упрямый... — С какой целью ты преследовал меня и близкого мне человека? — ...таких либо боготворят, либо ненавидят, — Чхве его не слушал и не умолкал. — Мне ещё всегда было любопытно... Как человек, который так глубоко понимает тьму в других, сам носит её в себе? Это тяжело? Или, наоборот, вдохновляет? — Отвечай на вопрос. В его глазах снова заблестело восхищением. — Вы всегда так уверены в себе? Чонгук начинал выходить из себя, но старался держаться. Медленно возвысившись над ним и расправив широкие плечи, процедил устрашающе: — Чхве Ёнчжу, вы задержаны как главный подозреваемый в деле о серийных убийствах несовершеннолетних в районе Ёнсан-гу. Вам также предъявлены обвинения в покушении на сотрудника полиции и его преднамеренном преследовании. — Вы так хотите доказать, что были правы... Это вы всё ради себя, да? Чтобы все эти ублюдки из вашего отдела снова кинулись вам в ноги? — Я здесь ради тех, кто теперь в могиле из-за тебя. — А может не только ради них? — и, после намеренной паузы, Чхве кивком головы указал на игрушечную птичку. Чонгук осёкся. Опрометчиво обнажил страх, уверенно расползавшийся по телу. — Вы спросили меня, зачем я это делал. Я отвечу, — он улыбнулся, показав кривые зубы. — Мне нравилось думать о том, как такой человек, как вы, страдал от того, что не получалось остановить мелкую сошку вроде меня. А я подбирался всё ближе и ближе. Ближе... Резко подавшись вперёд, Чонгук упёрся грубыми кулаками в стол. — Ты ошибся. Я не страдал. — Правда? Тогда почему ваши руки трясутся? Убийственно мрачные глаза медленно сузились: в них разлилось холодное бешенство. Вопреки выдержке, по спине побежал холодок. Он не должен был бояться, но тогда от внезапно нахлынувшего страха, скрутившего по рукам и ногам, было не скрыться. — Ты ничего обо мне не знаешь. Говорил будто сам с собой. Утрата контроля привела к тому, что реальность обманчиво казалась угрожающей. Из-за этого необъятных размеров злость на убийцу напротив проросла из самого центра его существа. — Больше, чем вы думаете. — Заткни свой поганый рот. Стараясь вдохнуть ровно и вернуть лицу строгость, Чонгук сверкнул червоточинами. В груди сжался ледяной комок, воздух резко стал густым и липким. Чонгуку не хватало кислорода. Казалось, что мир вокруг начал сжиматься, стены кабинета так и норовили раздавить. В раскалывающемся надвое черепе роился шум: тысячи голосов, шёпоты, крики, но понять их было невозможно, и это терзало невыносимо. — Не боитесь, что тьма внутри сожрёт и этого ангела, о котором вы так печётесь? В висках зашелестело неумолимым штормом, а после громко щёлкнуло. В оглохших ушах раздался сплошной писк. Всепоглощающая, жгучая, отравляющая рассудок ярость захлестнула его с ног до головы. В одночасье стало настолько до отчаяния страшно, что Чонгук не вспомнил себя. Устранить. Устранить угрозу. Уничтожить её. Дыши, Чонгук... Раз, два... вдох... три... четыре... Давай вместе?.. Доберман сорвался с цепи. Вдох. Рывок. Вытянутые, безбожно трясущиеся руки перед собой. Ещё один щелчок — теперь настоящий, — и вот он. Выстрел. От грохота содрогнулась маленькая допросная. С непривычки отдало в больное плечо так сильно, что чуть не выронил пистолет. Перед глазами плыло, очевидными стали только капли крови на стене — сплошная уродливая бурая клякса. Раздался крик, щенячий вой. Чонгук попятился назад, разглядев сквозь мутное осмысление, как мужчина рухнул на землю, держась за грудь. Фантомная боль поразила собственную грудину, разом стало невозможно дышать. Всё нутро неистово горело. Крик, топот, удар под дых. Чонгук сложился пополам, не издав ни звука, выронил оружие из схваченных рук, что заломили за спиной. Ещё один удар пришёлся под колено. Двое рослых сержантов скрутили его, не сопротивлявшегося, растерянного, отчаявшегося и запутавшегося, и поволокли прочь. Затошнило. Лихорадка ужалила в самое сердце, и его затрясло. — ...ты совсем охренел, мудак?! Табельным машешь во все стороны, а если ты его кончил?! Ты в своём уме, Чон?! Тебя посадят!! Откуда у него оружие, мать вашу, кто не доглядел?!.. — Руки убери, сука, — прорычал пойманный зверь внутри него. — Оденьте намордник этому псу! Жетон и пистолет мне на стол!! Совсем с катушек слетел, психопат, его от людей изолировать надо!.. Чонгук зажмурил глаза, под тьмой тяжёлых век закружились смерчи из белых пятен. Сердце остервенело долбилось в самую глотку. Он не дрался в ответ, пытаясь осознать, что только что совершил. Запястья обожгло тесными наручниками. Каков бумеранг: никогда не думал, что окажется по ту сторону правосудия. Скупая ясность пришла к нему не скоро. Это был первый раз, когда в его голове не осталось никаких мыслей, и он совершил непоправимое. Его выволокли из карцера и усадили у кабинета начальника отделения. Чонгук сидел, тяжело дыша, разглядывал крупно дрожавшие руки в наручниках и не мог поверить, что стрелял человека. Жив ли он вообще? Черепную коробку распирало от эха выстрела. За закрытой дверью раздался командный рык: — ...Значит так. Пришло распоряжение сверху. Записывай. Был ранен при задержании во время оказания сопротивления, в свою очередь ранил сотрудника полиции. Мы были вынуждены обезвредить. Если прокурорский будет допытываться, так и скажешь. Составь рапорт, я подпишу. Ноги Чона здесь не было. Отпустим его восвояси... Чонгук знал, отцу уже доложили, собственно, именно поэтому его отпустили. Лишили возможности забрать остатки вещей из когда-то принадлежавшего ему кабинета и передали на руки отцовскому заместителю. Напоследок добили: — ...тебя неоднократно предупреждали, Чон, но ты умеешь слушать только себя. Незаменимых не бывает. Спасибо за службу. Бывай. Спасибо за службу. Контрольный в голову. Чонгук смотрел вслед начальнику, всё ещё не до конца принимая реальность. Это был какой-то очень дурной и абсурдный сон. А потом его, не церемонясь, скрутили, запихали в чёрный джип и повезли под трибунал. К отцу. Тот пребывал в состоянии убийственной ярости. Ему пришлось сорваться с важной встречи, явиться на другой конец Сеула ради разгребания огрехов отпрыска, да ещё каких. По дороге Чон Инсоп успел себя собрать, чтобы не придушить сына собственными руками. Мобильник разрывался от звонков, подогревая нервы. Чонгука привели к нему: в наручниках, пришибленного буйством незнакомых чувств, упрямо молчавшего даже... — Встань на колени. Сейчас же. Будешь стоять так, пока не разрешу подняться. ...в то мгновение. Чонгук метнул в него пустой взгляд. И... послушался. Он опустился на колени перед столом, на котором привычно была разложена доска для чанги. Уже знакомый инструмент воспитания, помимо ремня и трости. Инсоп, восседавший в кресле, ослабил галстук и, небрежно отшвырнув зажигалку, закурил с неприкрытой медлительностью. В его кабинете всегда было сильно, до рези в глазах, накурено, а сам он отшучивался, что только рак лёгких смог бы согнать его в могилу. Долго разглядывал сына сверху и молча курил, испытывая на прочность. После тихо-тихо спросил: — Тебе совсем мозги контузило, придурок? Он редко позволял себе крики: те действовали на Чонгука ровно до того, как ему исполнилось десять. А вот вкрадчивый, полный сухого презрения и подавлявшей силы голос срабатывал эффективнее. Чонгук молчал, глядя на то, как отец подвинул фигуру первым; знал, что тот не нуждался в его комментариях. — Сначала объясни, как умудрился проебать всё, что я строил для тебя больше тридцати лет, — Инсоп затянулся с прищуром. — Что строил ещё твой дед. Взгляд бил точнее пули — не выражал ни разочарования, ни злости, — только презрение. — Я сорвался. — Сорвался, — плевком. — Стрелять нормально не научился, позорище. Этот урод жив, — отцовское морщинистое лицо вспыхнуло оскалом. — И знаешь, что он сделает первым делом, когда откроет глаза? Подаст на тебя за всё, что только можно повесить на твою шею. — Я готов выступить в суде. Инсоп в отвращении цыкнул и гаркнул: — Готов он... Жалкий дилетант. Идиот, который не может держать себя в руках. Дети никогда не побеждают в таких битвах. Даже став взрослыми... Особенно став взрослыми. Чонгук уронил взгляд на сине-красные таблетки фигурок. — Ходи, щегол. Наручники впивались в кожу до рубцов, но он, стоявший на коленях, всё-таки передвинул фишку. Какое-то время они продолжали играть в тишине, и это было своего рода пыткой, ведь после пережитого Чонгук не мог соображать. Терял фигуры одну за другой. Воздух оседал оловянной копотью после каждого вдоха. — Я вложил в тебя всю свою жизнь. Я сделал из тебя мужчину, — отец продолжал перемалывать его. — А ты что? — Я стал тем, кем ты хотел меня видеть. — Нет, мальчишка. Ты стал посмешищем. Опозорил моё имя. Скинешь всё на травму? Оправдание слабака. А я слабака не воспитывал! Ты знаешь, сколько смертей я видел? Сколько раз сам был на грани от того, чтобы сдохнуть? И вот я смотрю на тебя, своё «‎великое наследие», и вижу дрянного мальчишку, который даже себя контролировать не может... Тело горело от стыда. Чонгук сжал зубы так, что желваки вздулись. Инсоп говорил что-то ещё, периодически повышая голос, Чонгук его упрямо не слушал, пытаясь сосредоточиться на игре. Фигуры переставлялись с силой, подпрыгивая, и слетали с доски с треском. У него оставалось всё меньше ходов. — ...чёртов позор. Совсем с ума сошёл, — отца понесло. Он успел докурить, раздражённо стянул с себя пиджак. — Спишь с мальчишкой! Думал, я не узнаю? — Инсопа перекосило от злости. — Всё твоё подразделение судачит о том, что ты педик. Почему я узнаю об этих мерзких слухах от третьих выблядков?! Отвечай! Слова грубо встряхнули его. Чонгук не смог скрыть ужас, в который пришёл: самое дорогое оказалось жестоко вскрыто и выброшено на суд. Не то чтобы он сильно прятал Тэхёна, но всё это время ему удавалось скрывать свою личную жизнь от семьи. Сквозь едкую дымку разглядев, как отца скрутило от отвращения, он, не стушевавшись, заявил: — Сплю. Уже давно сплю, — губы сломались от улыбки. — И собираюсь делать это дальше. — Что ты сказал?! — раздался рёв. Чанги с грохотом полетели на пол, но Чонгук не дрогнул. Помимо шахмат, досталось и стакану с остатками крепкого виски, который разлетелся вдребезги об паркет прямо рядом с ним. — Сукин сын! Да я тебя!.. Ты это мне назло, да?! Я же вижу, как ты плюёшься в лицо всему, чему я тебя учил! — он схватил сына костлявыми пальцами. — Позор, чёртов позор, удавить тебя мало, неблагодарная тварь!.. Чонгук смотрел на него без капли сожаления. — Кто этот мальчишка?! — Это не твоё дело. — Отвечай, сволочь! — взвыл. — Я и его, и тебя в землю закопаю, не позволю-ю! В глазах вспыхнула голая ненависть. Глотку жгло от невысказанного за всю жизнь, ведь в тот момент он отчётливо понимал — после этого разговора их отношения никогда не будут прежними, даже такими, как в самые плохие дни. Они безвозвратно возненавидели друг друга. — Скажи мне, он совратил тебя?! Втёрся в доверие ради денег, статуса?! — отец впал в отчаяние. — Я сам нашёл его. Сам был инициатором. Мы вместе уже четвёртый год, и если бы тебе было дело... Кулак с визгом влетел прямо в скулу: Чонгук успел только зажмурить глаза и стойко принять удар. Лицо заныло, все кости затрещали. Инсоп принялся колотить его по лицу, затем повалил на землю и пару раз яростно зарядил под дых. В ушах громко звенело, в носу теплело от крови, заполнявшей рот солоноватым привкусом. Чонгук попытался вдохнуть, но очередной безжалостный удар в живот выбил весь воздух. Инсоп орал пересохшими губами: — Грязь! Позор! Неужели не найти дырку, бабы не дают?! Трусливый педик… извращенец... — и всё бил его, метал в него всё, что попадалось под руку. — Ради чего?! Чтобы доказать что?! Что ты — не я?! Ты всегда будешь таким, как я... Хоть убейся! Чонгук, пошатываясь, гордо поднялся на колени снова и сплюнул кровью. Из разбитого носа заливало багровым. — Нет, отец, — он оскалился под стать ему. — Чтобы доказать, что я хоть что-то имею право выбрать сам. Инсоп замахнулся ремнём. Тяжёлая пряжка прошлась по спине, оставляя борозды. — Не смей смотреть на меня так, сволочь! Ты что, гордишься?! Гордишься тем, что трахаешь мужиков?! — Я горжусь тем... — на рубашке проступили первые следы крови, — ...что смог найти человека, который меня искренне полюбил... — Замолчи! Заткнись, падаль!.. Ещё немного, и его хватил бы удар. Инсоп, схватившись за сердце, остановился, тяжело дыша. Старческая фигура всё ещё хранила остатки мощи, но годы сделали своё. Он выглядел внезапно уставшим, обессиленным, как выжатая губка, поэтому упал в кресло. Чонгука было не сломить: даже после избиения собрал себя и поднялся на ноги. С равнодушием наблюдал за тем, как отец трясущимися руками пытался поджечь сигарету. — Ты мертвец. Для меня ты умер, — бросил тот презренно. — Ты мне больше не сын. И тем более — не офицер полиции. Я не позволю тебе работать. Сдашь всё и катись на все четыре стороны, чтобы глаза мои тебя не видели... Ярость отступала, старика затрясло. Он плеснул виски в новый стакан и выпил залпом до дна, а потом выдал: — Я запросто могу уничтожить твою жизнь. И если ты продолжишь в том же духе, я это сделаю. Одумаешься — подумаю над тем, что делать с твоими погонами дальше. Но сейчас — катись. Острое, режущее до самых костей чувство ненависти разрасталось, разрывая грудь и сжимая сердце в кулак боли и злобы. Но Чонгук не ответил ничего, зная, что унижение принесёт старику удовольствие. Отец швырнул напоследок: — Ты предал свою семью. Чонгук облизнул окровавленные губы. — Я выбрал себя. И если это значит умереть для вас, так тому и быть.

✾ ✾ ✾

george ogilvie — a certain way

Чонгук тяжело переживал увольнение, сломавшиеся отношения с семьёй — даже с матерью, разделявшей позицию отца. Чонвон, пребывавший в активной фазе переходного возраста, вообще отказался общаться с ним, пойдя на поводу у консервативных взглядов. Презрение, явно наследственное, стало очередным напоминанием о том, как глубоко корни отцовской власти проросли в каждом члене семьи Чон. Он мог бы восстановиться, не на прежнюю должность руководителя, но старина Пак поручился бы и отправил в другой отдел или район, только решение отца оспорить было невозможно. И дело было не только в уровне его власти. Дело было в том, что Чонгук ни за что в жизни не унизился бы до прошения помилования у этого человека. Хотел унизить его? У него получилось. Но Чонгук не был готов унизить себя ещё сильнее. Тогда он потерял внушительный кусок себя. Столько лет жил по заповедям железной дисциплины, выжигая слабость, подавляя любые эмоции, которые могли бы поставить под удар порядок, и в итоге именно они и сгубили его. Чувство унижения не покидало. Как мог мужчина, который всегда гордился своей безупречной выправкой, непреклонной моралью, допустить такое постыдное падение? После увольнения Чонгук сменил несколько занятий: консультировал частные компании по вопросам безопасности, параллельно пробовал писать — не мемуары, а что-то вроде криминальной аналитики для частных агентств. В итоге задержался в юридической фирме, стал офисным клерком и погряз в замкнутном круге бесконечных совещаний и долгих часов бумажной работы. На бумаге должность выглядела престижно, но по факту сводилась к участию в корпоративных войнах. На Рождество они полетели в Лондон по приглашению некого Ким Сокджина — приятеля Чонгука. Ещё их отцы крепко дружили: учились в университете, после — служили в армии и военной полиции. Сам Сокджин, вместе с матерью, уехал жить заграницу ещё подростком и принял решение строить карьеру в той же полиции, но уже Британской. Судя по тому, как скоро тот позвонил, до него дошла новость об увольнении, поэтому и пригласил «‎развеяться». ‎К тому же, его дочери уже исполнялось четыре года, а Чонгук обещал приехать ещё на её рождение. Тогда у него не осталось оправданий. Поездка в Лондон должна была стать своего рода перезагрузкой. В том числе и для их отношений, что на фоне последних событий зашли в тупик. Тэхён не мог поверить, что в третий раз его мечта всё-таки сбудется. Лондон остался ярким, но противоречивым воспоминанием. Напряжение постоянно маячило под боком: Чонгук был напряжён так, будто не на отдых приехал, а на допрос — только сошёл с трапа, уже начал придираться. Маячило ощущение, что доля романтики, которая обычно появляется в путешествиях, была не способна повлиять на них. Тэхён надеялся, что хотя бы присутствие приятеля и его семьи смягчит дурное расположение духа. Он был сильно взволнован и заранее перебрал в голове все возможные сценарии встречи с Сокджином. Что он скажет? Как посмотрит? Каких ценностей придерживается, будет ли осуждать? Всё-таки, семья Ким стали первыми людьми, перед которыми они официально представились парой. Чонгук впервые не стал сочинять историй и признался как есть — «‎приеду не один». Казалось бы, разве могло быть иначе? Они состояли в отношениях почти четыре года, но Тэхён был по-детски рад. Сокджин и его супруга Джейн оказались очень приятными людьми. Встретив их в аэропорту, сразу же повезли домой на праздничный обед и знакомить с дочерью. Тэхён робко молчал, стараясь не отсвечивать, но благодаря Джейн всё же смог расслабиться. Диалог с ней вышел на удивление естественным. Она ненавязчиво расспрашивала о его работе и учёбе, удивительно скоро расположив к себе. Тэхён уже знал, что та была балериной в отставке. У них с Чонгуком случилось одно горе на двоих — оба потеряли то, без чего себя не представляли. Из-за осложнений после родов ей пришлось уйти со сцены, поэтому Джейн работала тренером. Дома их ожидала маленькая принцесса. Услышав голоса в коридоре, девчушка выпуталась из рук няни и посеменила навстречу. Тэхён испытал лёгкий страх, какой-то необъяснимый трепет и вместе с тем — непреодолимое желание побыть рядом с ней. Как будто внутри проснулась часть, прежде незнакомая. Он был настолько восхищён её кокетливым очарованием и любопытно-пристальным взглядом, что не мог держать себя в руках: улыбался, как дурачок, и не отходил ни на шаг. Когда Джейн предложила подержать малютку на руках, растерялся, но всё же согласился. Джиын уперлась в плечи, взглянула с недоверием, сморщила носик, а потом увлеклась его жемчужным ожерельем. Чонгук покровительски наблюдал за ними двумя и не был способен оторвать глаз от такого Тэхёна — мягкого, нежного, влюблённого и будто бы... повзрослевшего. Так как из-за загруженного графика Сокджин не смог взять отпуск на период их каникул, гуляли они в основном вдвоём, и, наверное, это было к лучшему — всё же, так они чувствовали себя свободнее и могли насладиться обществом друг друга, абстрагируясь от тягот Сеульских будней. Тэхёну, привыкшему оставаться в тени, поначалу было страшно гулять по улицам и постоянно держаться за руки у всех на виду, позволять себе далеко не дружеские объятия и даже поцелуи с привкусом сладкого десерта и кофе. Чонгук же без малейшего стеснения притягивал к себе за талию и, испытующе дожидаясь, пока он, смущённый, всё же поднимет на него свои ласковые глаза, целовал. А потом, дав зарыться носом в свою шею, нашёптывал заветное и лаконичное «моя душа». И снова появлялась она... дурацкая щекотка на сердце. Сидя на крытой веранде кафе и кутаясь в пальто у Чонгука под боком, Тэхён украдкой смотрел на него, усыплённого долгожданным покоем. Наблюдал: за тем, как тот держал книгу, как хмурый взгляд скользил по строкам, а бровь едва заметно приподнималась на особо интересных местах. На страницах скетчбука — заострившийся профиль, сильная линия плеч, морщинка между бровей, лёгкая тень улыбки в уголках губ. Тэхён рисовал, стараясь уловить то, где слова были бессильны, и воспринимал это так остро, будто раньше никогда не видел, но одновременно — помнил каждый сантиметр. Тягостно вспомнилось, какими они были четыре года назад. Легче, моложе, проще. Тогда между ними не было такого налёта горечи. В такие моменты он не понимал, что лучше: чувствовать настолько сильно или не чувствовать вообще. Чонгук, поймав его взгляд, посмотрел сверху столь нежно, что юношеские глаза предательски защипало. В них он нашёл и растерянность, и вселенскую тоску, и остатки раненых чувств. Но улыбнулся так... будто всё было в порядке, и, прежде чем Тэхён успел бы что-то сказать, мягко поцеловал в висок. — О чём ты сейчас думал? — Ни о чём. — Правда? Трудно ведь совсем ни о чём не думать. Тэхён не ответил, только уместил голову ему на плечо и покрепче обнял. Подумалось: с закрытыми глазами стало так же тепло, как раньше. Не осознавал, что тепло это его не грело — сжигало. Поэтому болело. В выходные Сокджин предложил посмотреть на Лондон с высоты, и они поднялись на вершину Шард, откуда можно было увидеть город как на ладони. Погода была слишком холодная, но Тэхён уговорил на минутку выйти на улицу. Ветер задувал с такой силой, что его уши, щёки и нос покраснели моментально, как бы Чонгук их не грел. — Снова так смотришь. — Как? — Тэхён очаровательно округлил глаза. — Как будто хочешь сказать что-то важное. Но боишься. — Может и хочу. — Скажи. Не бойся. Он колебался, разглядывая лицо в нескольких сантиметрах от своего. Хотелось озвучить так много противоречивого, что он в итоге заговорил совсем о постороннем. — Знаешь, как англичане обращаются к своим любимым? — My love? — Так. Но оно... повседневное? Оно как будто про привычку, привязанность. Мне больше другое нравится, — Тэхён приподнялся на цыпочках и, сквозь повизгивавший ветер, прошептал в самое ухо: — My beloved one. — Уточни. — Мой возлюбленный. Не знаю, мне это слово — возлюбленный — греет сердце. Это как... признание. Когда просто сказать «‎люблю» мало. Произношу его и как будто говорю между строк: «‎ты — моя душа. единственная. навсегда». — «Саранг» тебя уже не устраивает? — Признаваться в любви на иностранном языке — новый уровень интима, — констатировал Тэхён, игриво склонив голову. Тяжёлый взгляд упал на его губы. — Красиво же звучит? Beloved one... Beloved... Чонгук так пристально смотрел, что, кажется, даже не расслышал. Проживал нечто важное внутри себя. Птенец в руках зябко поёжился и не сдержал улыбки, когда его обняли сильнее, закрывая собой от колючего ветра. — Повтори, — склонившись, Чонгук прошептал в шею. — My beloved one... Тэхён нуждающе зарылся пальцами в волосы, клюнул в уголок губ. А следом, в попытке спрятать вздох, полный мурчавшего трепета, уместил голову на груди и крепко зажмурился. Ему стало страшно. От того, как легко они говорили о любви друг к другу, а на деле — совсем не умели с ней жить.

✾ ✾ ✾

Лондон пленил: в ту поездку Тэхён буквально порхал — без устали таскал Чонгука как по самым популярным местам города, так и по тайным, менее туристическим, о которых вычитал в блогах. Ежедневно нагуливая кварталы шагов, вечером оба возвращались в отель без сил. Иногда Чонгук, не испытывавший большого желания ходить по музеям и галереям, отпускал его одного, сам или отдыхал в номере, или встречался с Сокджином. Тэхёну так и не пришлось узнать, о чём они разговаривали, но догадывался, что о работе и положении дел. Самым знаковым местом, конечно, стала «‎Тейт Модерн»‎. Тэхён настолько долго мечтал туда попасть, что явь казалась самым прекрасным сном. Годы напролёт он грезил выставками этого места, пробовал любые возможности в духе программ для молодых независимых художников, в рамках которых те получали шанс выставляться в галерее. Еще со школы трудился ночи напролёт, цеплялся за любые шансы, не видел ничего, кроме холстов и красок. Сейчас же больше не понимал, чего хотел от жизни. Чонгук не выражал ярую поддержку, предпочитая рациональность: советовал начать с чего-нибудь более приземлённого, раз уж так хотелось забраться на вершину. Сдержанно подмечал, что «на своих рисунках он далеко не уедет», не имея в виду отсутствие таланта, скорее подчёркивая личное непонимание той всепоглощающей страсти, которую Тэхён испытывал к искусству. Мужчина советовал работать по специальности, на крайний случай — предлагал должность клерка в компании деда. Но не понимал, что птенцу, одухотворённому великим, такое развитие событий было равносильно гибели. И вот, они стояли перед полотнами в «Тейт Модерн». Их окружал туристический гул, но Тэхён, очарованный и искренне удивлённый, чувствовал себя до странного отделённым от всего постороннего. Не спешно плутая по залам, он всё говорил и говорил, Чонгук, тащившийся следом, слушал вполуха. Оба искали одно — мальчика, сорвавшегося с неба. — ...эта работа считается одной из самых выразительных интерпретаций мифа об Икаре и Дедале. Икар с помощью крыльев из воска и перьев пытался улететь с острова Крит. Отец предупреждал его не лететь слишком высоко, чтобы воск не расплавился от солнца. Но Икар, увлечённый свободой, поднялся выше и… погиб, — взяв на себя роль гида, распинался Тэхён. — Дрейпер пытался показать стремление человека к свободе и мечте. Чонгук вдумчиво смотрел на мёртвого юношу в окружении нимф, бережно перебиравших перья обожжённых крыльев. — И явное предупреждение о последствиях слишком больших амбиций. — Это одна из первых в картин, в которую я искренне влюбился. Я даже вырезал её прямо из книжки по истории искусств, потом получил от учителя, — Тэхён залпами лепетал о своём. — Сначала я полюбил её за трагизм. Это же идеальная сцена горя: фигуры вокруг Икара, их позы — всё пропитано чувством утраты. Потом полюбил за то, как она исполнена. — Я в этом совсем ничего не смыслю, — напомнил Чонгук. — Ну, посмотри. Видишь эти блики? Как Икар растворяется в золоте заката, как будто сливается с природой. Дрейпер умел искусно создавать глубину света. Я пытался сделать нечто похожее, но не смог хотя бы приблизиться к этому... Такое невозможно повторить. Интимная близость двух сознаний посеяла в его сердце лёгкую меланхолию. Захотелось обязательно ощутить Чонгука рядом, его касание, внимание, поэтому взялся за руку, сплетая пальцы. — Что будет, если долететь до солнца и обратно? Чонгук не любил философствовать, но тогда ответил не менее риторически: — ‎Наверное, вернёшься назад другим. Покрепче сжав его ладонь, Тэхён любовно очертил сосредоточенный профиль. — Вернусь ли? — Если очень повезёт. Ответил ему уже не Чонгук. Он мгновенно встрепенулся, оглянулся — и обомлел. Рядом с ними стоял никто иной как... господин Бэ. Тэхёну потребовалось несколько секунд, чтобы осознать. В реальность вернуло то, с какой силой Чонгук стиснул его ладонь, не отпуская. — Приехал сюда и не дал мне об этом знать. Мои чувства задеты, — Джером добродушно улыбнулся, продолжая без капли стеснения разглядывать птенца под крылом другого. У него явно не было поводов сиять, однако выглядел крайне воодушевлённым внезапной встречей. Они не виделись три месяца, но изредка общались, переписываясь. Началось с того, что Тэхён поблагодарил за аукцион, за цветы, извинился за отказ от встречи. Продолжилось обсуждениями об искусстве, живописи, бесчисленных выставках. Джером присылал фотографии, делясь жизнью, которую Тэхёну, что уж греха таить, хотелось попробовать. Он нашёл в этой переписке нечто важное для себя — понимание. — Джером, — проблеял Тэхён, растерянно взглянув сначала на него, после — на Чонгука. Тот перешёл на излюбленный режим: пристально-подозрительный. — Не ожидал встретить вас где-то, кроме Кореи. — Лондон, Тэхён. Разве удивительно? Кажется, Бог действительно любит троицу. И снова эта улыбка, снова безукоризненно азартная. Этакий Чеширский кот, на которого он продолжал натыкаться, о котором продолжал думать. — Не представишь меня? Как обставил: меня. А кто он такой, чтобы его представляли? Великий спонсор? Да, тот самый, скупающий всё его творчество. Тот самый, благодаря которому «‎Минхва»‎ не затонула. Тот самый, кто сделал для него достаточно, чтобы чувствовать благодарность. Тот самый, с кем и разговор клеялся легче, и молчание было менее тревожным... Тэхён мысленно дал себе пощёчину. — Это господин Бэ, уважаемый искусствовед и спонсор моей студии, — прочистив горло, оповестил Чонгука. Тот стоял истуканом, не впечатлённый. Приглядывался, изучал, не скрывая надменной внимательности, но Джерома таким напугать было невозможно. За элегантной игривостью таилась змеиная сила, что проклёвывалась сквозь самые сердцевинки глаз в вечном прищуре. И Чонгук, в отличие от Тэхёна, отчётливо узрел её ещё тогда. — А вы? — Джером продолжал смотреть ему в лицо. Чонгук не говорил по-английски. Безусловно, он понимал почти всё благодаря учёбе, но из-за языкового барьера и ненадобности никогда на нём не говорил. Поэтому персональное обращение заставило напрячься, почувствовать себя ужаленным: он был на чужой территории и чересчур уязвлённый последним годом жизни. — Его возлюбленный. Не сказал — проскрипел. Тэхён ласково погладил его по руке. — Как очаровательно. Вам несказанно повезло держать в своих руках такую драгоценность, — он говорил с Чонгуком, но смотрел Тэхёну прямо в глаза настойчиво и интенсивно. Щёки опасно поцеловал румянец. Глупый юнец... — Какими судьбами здесь? — Приехали отдохнуть. У меня скоро день рождения, ещё Рождество... — сила сжатой в тисках ладони заставила закусить язык. — Хороший выбор. Надолго? — На две недели. — В таком случае, позвольте пригласить вас на ужин. Мои друзья владеют сетью ресторанов с видом на город. Удивительное место, просто так туда не попасть — бронь на полгода вперёд, но я мог бы... — Воздержимся, — на родном корейском. Джером, оборванный на полуслове, благосклонно скривил губы. Реагировать — сильно ниже его манер. Тэхёна обуял стыд за чужую несдержанность. — Жаль. Но, может быть, дадите слово вашему возлюбленному? Он оказался меж двух огней и не знал, куда броситься. Всё равно погибнет. — Джером, — ему по-прежнему было неловко называть его по имени, — большое спасибо за приглашение, но мы, наверное, откажемся. У нас всё распланировано. — Не смею настаивать, — Чонгука раздражала каждая секунда той встречи. — Но для моей выставки, Тэхён, ты должен найти место. — Вы открыли выставку? — Открою. В эту субботу. — Но... вы же не рисуете? — Но я продвигаю таланты, — напомнил. — Это выставка моего протеже. Здесь, на пятом этаже. «Sfiorarsi»‎. С итальянского — «Коснуться друг друга»‎. Я пришлю тебе анонс. — Про любовь? — Про секс. Тэхён не ожидал, поэтому мгновенно смутился. Джером, невзирая на Чонгука, продолжал: — С нотками итальянской вульгарности. Секс и искусство — одно и то же, поэтому будет возможностью испытать оргазм прямо там, — щёки прижгло, хотя... он ведь уже не мальчишка! — Это выставка скульптур, мы работали над ней больше года. Позвони мне, и я отправлю билеты на закрытую презентацию. Хотелось продолжить ради подробностей — уж слишком заманчиво звучало, — но понимал, что пора заканчивать беседу. — Большое спасибо, — мяукнул Тэхён. И добавил из вежливости: — Мы подумаем. — Буду рад увидеть тебя снова, — Джером был излишне вежлив. Он умел общаться с доверчивыми мальчиками. — Господин Возлюбленный, — обратился уже к Чону, не сдержав саркастичной ужимки, — и вы приходите. Думаю, вам будет, чему поучиться. Чонгук нахмурил строгие брови, собравшись ответить, но мужчина уже удалялся. А Тэхён, как зачарованный болванчик, всё смотрел ему вслед и... — Задумался об оргазме? Поймал себя на мысли, что родной голос слышать впервые не хотел. Не тогда. — Пойдём. Тэхён потащил его за руку на выход. На картины смотреть больше не хотелось. Его охватило каким-то непонятным подвешенным чувством: стыда, вины, вместе с этим — отторжения реальности. С чем это было связано, понять не мог; просто жутко хотел убежать. — Нет, подожди, поговори со мной. Кто этот мужик? — Знакомый, — отмахнулся, избегая взгляда. Чонгук остановил его, собственнически схватив за руку. Народу вокруг было много, но благодаря тени большой лестницы разговор случился приватный. — Слишком знакомый, — ирония проехалась по ушам. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю. Он схватил за подбородок, Тэхён хотел было оттолкнуть его руку, но сдержался. — У меня не может быть знакомых? — Просто знакомые так не смотрят. — Как «‎так»‎? — Как будто имеют на тебя виды. Тэхён устало вздохнул, попытавшись вырваться. Чонгук не дал. — Как я могу быть ответственен за то, что у него в голове? Он стал спонсором «Минхвы»‎, я уже рассказывал тебе про него! Если бы ты меня слушал... Понятия не имею, чего он прицепился... Ты же сам слышал, у него какой-то там... итальянский протеже. — Сегодня итальянский, завтра корейский, — не угрожал, но был слегка зол. — Ты уже, наверное, и уши развесил, загорелся выставиться? Обидело до скрипа зубов. — Считаешь, меня можно купить? По лицу напротив прокатилась рябь. — Тебя можно обмануть. Тэхён оттолкнул грубую руку. Кожу ненавистно жгло. — Правда. У тебя же получилось. Чонгук обманул его с самого начала — когда позволил влюбиться в себя.

✾ ✾ ✾

После того случая между ними пробежала не одна — целая дюжина чёрных кошек. Начались подозрения, мелкие стычки, тяжёлые взгляды и полное непонимание. Тэхён утратил желание оправдываться, поэтому, стараясь сохранять крохи терпения, послушно наблюдал за тем, что ещё обидного Чонгук мог выдать. Он чувствовал вину. Между ним и Джеромом ничего не было, но он прекрасно понимал, что мужчина оказывал ему вполне существенные знаки внимания (и это льстило — наверное, именно поэтому и стыдился себя и своих мыслей). Тэхён знал, переписка с мужчиной была абсолютно невинной, но сам факт того, что она существовала, внушал чувство стыда, поэтому стёр всё под ноль. Крайней точкой кипения стал воскресный вечер, обещавший закончиться уютными посиделками в гостях у Кимов. Праздничный ужин был приурочен к дню рождения Джиын. Они привезли подарок ещё из Кореи: небольшой домик из фарфора, украшенный бисквитным снегом, перед которым — каток и девочка, рассекавшая по льду под мелодию. Развивающие игрушки были бы полезнее, но Тэхён, увидев эту вещь, не смог отказаться. К тому же, родители планировали отдать дочь на фигурное катание. Тэхён застрял в ванной комнате, пытаясь уложить лёгкие волны светлых волос. Чонгук, как и всегда, собрался заранее, поэтому ожидал в гостиной. В дверь постучали — с ресепшена. Доставили большой букет в корзине и блестящей бумаге, почти с метр ростом. От кого? — Анонимно. Наши клиенты не всегда оставляют имена для связи. Чонгук, пасмурно наблюдая за тем, как яблоко раздора водрузили прямо на середину номера, перевел взгляд на выглянувшего из ванной птенца. Тот растерянно щебетнул: — Ошиблись, наверное. — Господин Ким Тэхён? — Это я. — Букет на это имя. Других постояльцев с таким именем у нас нет. Приятного вечера. Тэхён боялся дотронуться даже до подарочной обёртки, скромно наблюдая из-за плеча. Потянуло сладким — лилии. Нежно-белые. Чонгук не сказал ни слова: дурной настрой можно было распознать на расстоянии. Он разорвал бумагу, но лишь для того, чтобы достать небольшую открытку. Прочитал про себя и пренебрежительно швырнул назад. — Что там? — Прочти сам, — от тона уши были готовы свернуться в трубочку. Да и сам он... тоже. — Заодно объяснишься. Тэхён взглянул сначала на него, после — снова на букет. Подошёл на негнущихся ногах, хотел бы рассмотреть поближе и подольше, но не решился. Бархатная открытка гласила:

«самой чистой душе, которую я когда-либо встречал, —

в день её рождения»‎

Губы тронула улыбка. Еле заметная, совсем робкая, которую Тэхён тут же смахнул под пристальным взглядом не щадивших глаз. День рождения был завтра. Откуда он узнал?.. — Я жду. — Понятия не имею, что это. — Н-да? А я думаю, ты всё понял, — Чонгук расстегнул пиджак, знаменуя отсрочку отправления на ужин. — У тебя глаза так загорелись. Я давно такого не видел. Тэхён засмотрелся на него, тасуя в голове колоду мыслей-карт, и тотчас выкинул открытку прочь. Почувствовал, как тонко, но назойливо защекотала вина: как будто бы он уже натворил нечто противозаконное, запрещённое в отношениях, но он ведь... разве он в чём-то был виноват? — Чонгук, я не знаю, от кого они. Ты знаешь, что у меня нет ни друзей, ни родственников, которые могли бы прислать такое. Пойдём, мы опаздываем, — он развернулся, чтобы вернуться в ванную. — Мы никуда не пойдём, пока ты не расскажешь мне всё. — Я же сказал, не знаю, от ко... — Да что ты говоришь? А я, кажется, знаю, — Чонгук блеснул почерневшими глазами. — От жизни, которую тебе хочется попробовать. С букетами, в атласных халатах, с винами, сказками и поклонами. Как вкусно... Где всё красиво и гладко, потому что кто-то другой оплатит твой комфорт. Хочется же? Слова придушили с такой силой, что Тэхён зажмурился от ожёгов разочарования. — Не хочу слышать... — Да нет, послушай же, — он взбесился, подлетел и ухватил за локоть, всем своим авторитетом подталкивая к стене. — Как же быстро ты цепляешься за любую новую надежду, если она красиво упакована. Даже не проверяешь, что внутри. Главное — чтобы звучало сладко. — Да кто ты такой, чтобы выговаривать мне это?! — взорвался Тэхён следом, неуклюже уперевшись в плечи. — Я? Я кто такой? — он вскрикнул, когда его руку заломили, нагнув. — Тот, кто тебя содержит, кормит, лелеет. Тот, кто потакал, когда ты ныл, что что-то там «не получается». Какой-то хмырь с букетом обещал романтику, и этого оказалось достаточно, чтобы повестись? — Не смей... — Не смей что? Говори, что между вами. — Мне больно... — Не волнует. Я задал вопрос. — Он мне никто! — Уже хорошо. Значит, мы всё-таки говорим об одном человеке. Если от тебя нет взаимности, что ему надо? Ты не дал понять, что в отношениях? — Я говорил! — А он не слышал? — с издёвкой поддел Чонгук. Тэхён скорчился от хватки и, расслышав пугающий щелчок в локте, пополз по стене вниз, пытаясь снизить градус боли. — Ему не нужны отношения со мной! Он — спонсор студии! Никто мне! Я не могу грубить, от него зависит наше финансирование! — Храброе сердце. Мне пообщаться с ним? — Не надо, — Тэхён не плакал, только жалобно скулил. — Нам нужны его деньги! Хочешь, поговори с директором Сон, если мне не веришь... Пусти, Чонгук, сломаешь же! Он отпустил. Так резко, что Тэхён почти носом пропахал зубчатый ковролин. Рука ныла, его всего заколотило от желания спрятаться. Чонгук ждал, пока он соберётся, молча наблюдая свысока. Вдали спасительно завибрировал мобильник. Тэхён хотел было облегчённо вздохнуть, но не успел, когда коршун снова настиг и, требовательно обхватив шею ладонью, заставил посмотреть на себя: — Запомни раз и навсегда: если ты когда-нибудь попробуешь уйти, я всё равно найду тебя. Даже если ты будешь под чужим именем, в чужой стране, с чужими цветами в руках, — Чонгук оскалился, топя в дёгте своих глаз. — Ты — мой. Точка. Грубо отпустив, он, как ни в чём не бывало, поправил пиджак и ответил на звонок. Сокджин сообщил радостную для Тэхёна новость: решил забрать их на машине — хотя ехать было всего два квартала, — и уже ожидал в лобби гостиницы. Перед выходом Чонгук ещё раз дёрнул на себя, так, что тот чуть не упал, и пригрозил «вернуться к этому после».‎ За ужином разговор клеился со всеми, но не с Чонгуком. Тэхён старался не замечать на себе его тяжёлый, полный очевидного укора взгляд, больше пытался наладить контакт с новыми знакомыми. Помимо них, на праздник были приглашены друзья Джейн из балетного училища. Просторная гостиная оказалась переполнена трёпом на английском, что стало ещё одной причиной недовольства Чонгука. Впрочем, тогда его могло разозлить всё что угодно. Даже то, как Тэхён изредка нервно посматривал на экран мобильника, будто чего-то беспечно ожидая. — ...а ты, Тэхён? — одна из подруг пыталась растормошить его, подливая вина. — Джейн сказала, ты рисуешь! Прямо по-настоящему? Выставки, галереи, всё такое? — Пока только «‎всё такое», — он натянул неловкую улыбку. — Я работаю в арт-студии, мы часто организовываем выставки. В основном благотворительные. — А что ты рисуешь? Пейзажи? Людей? — Сейчас — почти ничего, — от её искреннего интереса ему захотелось поделиться наболевшим. Чонгук их слушал, и это выводило из себя. Тэхён ощущал себя стеклянным. — Раньше больше рисовал, в основном абстракцию, пейзажи, цветы, птиц. — Мне Джейн фото показывала, я подумала, это работа кого-то известного... У тебя потрясающий стиль! Тэхён смутился, взглянув на неё с благодарностью. — Спасибо. — Что случилось сейчас? Выгорел? — Наверное. Рука помнит. А сердце — нет. Горе такому художнику. Она сожалеюще поджала губы. — Что-то личное? Захотел взглянуть на Чонгука и тут же наткнулся на его пристальный взгляд. Не давал ему вздохнуть спокойно, желая, чтобы он был только молчаливым дополнением вечера. — Навалилось много всего. — Творческим людям всегда тяжело. И нас никто не понимает! — девушка чокнулась с его нетронутым бокалом. — Кризис? — Не знаю. Просто... не вижу смысла продолжать. Раньше думал, что смогу стать кем-то. Но таких много. И не всем суждено. — Это временно. Тебя же поддерживают? Она мельком глянула на Чонгука, готовая услышать положительный ответ, но Тэхён, сам того не осознав, замешкался. В ту секунду внутри заклокотала свежая обида. Рука до сих пор помнила хватку, уши — жестокие слова. Он смотрел в её голубые глаза слишком откровенно. — Мы... работаем над этим. Чонгук вклинился в беседу, обращаясь к нему на корейском: — Я недостаточно поддерживаю тебя? Зря он это ляпнул... — Достаточно. — Строишь из себя жертву? Тэхён растерялся, но был благодарен за то, что никто, кроме Сокджина, их не понимал. — Вовсе нет. — Не стоит винить меня в своей бездарности. От шока его парализовало. На грудь упал необъятных размеров булыжник. Тэхён замер, почему-то в ту секунду задумавшись лишь о том, как сильно затряслись губы. Ему не было стыдно от обращённых на них чужих взглядов. Было адски больно, обидно. Предел его собственного, истощённого временем и пытками, терпения оказался достигнут. Это было слишком для него. — Что ты сказал? Голос охрип на полуслове, но Чонгук прекрасно его расслышал, недовольно дёрнув бровью. — Ты всё понял с первого раза. — Повтори это. Хочу услышать ещё раз. Мужчина заострил взгляд. Тэхён поражённо хватанул ртом побольше воздуха и, заметив, как тот собрался добавить что-то ещё, плеснул ему в лицо вином, что тут же, багровое, сверкающее, разводами потекло по кипельно белой прежде рубашке. Чонгук не дёрнулся, только прикрыл глаза в попытке обуздать ярость, выдержал пару секунд и спокойно взял салфетку. Облизал губы. Горько. Тэхён, обуянный неконтролируемой обидой, вскочил и понёсся прочь, не взглянув на гостей — психанул, как подросток.

sebastian plano — prelude to a soul

Расталкивая прохожих, теряясь от бессмысленного калейдоскопа рождественских красок, срывая дыхание от пламени, охватившего лёгкие, он помчался прямиком в гостиницу по морозным улицам Лондона. Нож, который получил в спину, вошёл по самую рукоять, заставляя изнывать от отравлявшей всё тело обиды. Хотелось улететь первым же рейсом в одиночестве и больше никогда не возвращаться к этому человеку. Ему было так ненавистно, так тошно, что не осталось места для раздумий. Песочные часы пересчитывали последние крупицы тёплого и светлого, оставшегося внутри. По лестнице взбежал с такой скоростью, что не почувствовал, сколько раз пересчитал коленями ступени. Глаза неистово жгло от слёз, глотку — от всего, о чём желал кричать. Разумеется, никто не собирался оставлять его одного. Чонгук вернулся почти сразу. Увидев распахнутый, небрежно собранный наполовину чемодан, лишь рассерженно усмехнулся. Тэхён его напрочь игнорировал, поэтому пришлось обратить на себя внимание. Дверь захлопнулась: стало по-настоящему страшно и от щелчка замка, и от надвигавшегося на него мужчины, но у Тэхёна хватило духу отважно, горящими глазами выжигать дыры ранений в крепкой фигуре напротив. — Какого чёрта ты устроил? — процедил сквозь зубы Чонгук. — Вздумал меня позорить? Плечо заныло: он жадно вцепился, норовя удержать наравне с собой, но Тэхён пошатнулся и упал на кровать, тут же попытавшись оттолкнуть уже ногами. — Хочешь драться? Со мной? Каков смельчак. Не обращая никакого внимания на его жалкие попытки отбиться, Чонгук грубо вцепился в обе лодыжки, дёрнув на себя, ухватил за рубашку и бросил беспомощное тело на пол, к своим ногам. От хватки ворот пережал глотку, и Тэхён гулко закашлялся. — Пусти! — Не смей орать. Отвечай за свои поступки. Тэхён всё ещё злился, потому у него оставались силы бороться. Сработал защитный механизм: почувствовал угрозу жизни. Он попытался ударить Чонгука по коленям, но вместо этого оказался схвачен жестокой пятернёй за сырые от снега волосы. Взвыл от боли в полный голос и тут же, ощутив силу руки, жалко заскулил. Его хорошенько встряхнули. — За что?! — За что? За что, спрашиваешь ты меня? — Чонгук неестественно оскалился, склонившись над ним. От обычной строгости и спокойствия не осталось ни следа. Тэхён впервые за долгое время видел его настолько злым, — он был в ярости. — Как думаешь, подходящий момент рассказать мне о своих похождениях налево? Ухватившийся за его руку и буквально повисший на ней, чтобы хоть немного уменьшить боль, Тэхён заглянул в безумные глаза в отчаянии. — Что ты несёшь... — Как давно? — Чонгук... — Как давно ты изменяешь мне? Он в ужасе распахнул рот. Брови сломались от напряжения, захотелось заорать в голос. Чонгук грубо ухватил за подбородок, не позволив отвернуться, сжал тот до мучительной боли, испытующе выжидая ответ. — Будешь врать — я сделаю больнее. Напрочь омертвевший голос резанул по ушам: в нём не было ни намёка на сострадание, ни шанса на то, что очередная буря закончится перемирием. Тэхён злостно дёрнулся, но хватка была невыносимой. — Давно ты спишь с этим искусствоведом? Или пока ограничился своей рабочей глоткой? — Как ты можешь! — Он отвалил круглую сумму за то, чтобы твоя паршивая школа существовала ещё пару лет. Постоянно ошивается вокруг тебя, даже здесь, на другом конце планеты, ублажает твои желания, дарит веники. Каков благодетель, правда? — Чонгук сощурился. — Решил держать меня за идиота? Ты не осознаёшь, как сильно меня подвёл. — Что ты... Успокойся! Приди в себя! Мне больно, отпусти же! Сухая холодная ладонь заткнула рот, чтобы перестал верещать. Кричали только глаза, горевшие в сумерках гостиничного номера безумием отчаяния. — Прекрати повышать голос. Расскажи всё прежде, чем я узнаю подробности сам. А я узнаю, уж поверь. — Отпусти меня, психопат! — Тэхён вырвался и вцепился ногтями в жилистую руку. Чёрные глаза напротив вспыхнули — обращение задело ощутимо. — Я терпел твои болячки, терпел тебя последний год, но теперь... я ухожу! Тебе нужно лечиться! Твоя паранойя мне уже вот где, меня тошнит от тебя и твоих заскоков, чёртов шизофреник! Если ты думаешь, что я сплю со всеми подряд, — пусть так и будет! Да я выберу кого угодно, лишь бы не тебя!.. Безжалостная пощёчина оказалась столь тяжёлой, что заткнула моментально. В ушах разразился звон, вокруг на секунду потемнело, а потом быстро закружилось. Его брезгливо отпустили, и Тэхён, не удержавшись, со стоном рухнул наземь. Кожа щеки была обожжена. — Дрянь. Он едва расслышал это сквозь вату в голове, дезориентированный и ослабший попытался отползти подальше. От парализовавшего шока больше не кричал, не плакал, только полз, скрёб беспомощно по ковру. Взгляд птенца обернулся мольбой, когда Чонгук с силой подпнул лодыжки, убирая ноги с пути, и снова ухватил за шиворот, вынуждая задыхаться. Тэхён озлобленно оттолкнул руки, но всё равно оказался схвачен. — Не трогай!.. — Повтори, что ты сказал. Глаза — стальные, щёки натянуты, как кожа на барабане. Ни капли крови в лице. Тэхён больше не узнавал человека перед собой. От переизбытка чувств у него сорвало крышу. — Чего ты хочешь от меня?! Оставь меня в покое, брось, отпусти! Поигрался — и хватит! — он захлёбывался острыми словами. — Что бы я ни сказал, ни сделал, я буду виноват! Во всех грехах! Если я противен тебе, если ты ненавидишь меня, если я в твоих глазах — предатель, ошибка, — убей меня к чёрту! Убей меня уже! Ударь так, чтобы я больше ничего не чувствовал! Никогда! Закричал так остервенело и громко, что Чонгук, взбешённый и не менее шокированный, действительно ударил ещё раз. Машинально. Уже чуть менее осознанно. Исполнил мольбу — чувства отрубило напрочь. Тэхёна развернуло от хлёсткой оплеухи. Он упал на пол и затих, вяло попытавшись свернуться в беззащитный клубок, будто новорождённый щенок. — Значит, кто угодно, лишь бы не я? Так ты считаешь? — Чонгук едва мог уловить его рваное дыхание — настолько затопило тишиной. Тэхён больше не реагировал. — Я, как полный дурак, столько лет кручусь вокруг тебя, словно больше ничего в жизни не имеет значения, а ты так спокойно предаёшь меня? Где ещё ты найдёшь такого дурака? Я плачу за твою учёбу, оплачиваю жильё, закрываю все счета. Потакаю каждому твоему капризу — то тебе перерыв нужен, то «‎поиск себя», то ты решил, что не можешь работать, потому что у тебя кризис. Как истеричная девка. И в итоге что я вижу? Ты так и не научился брать ответственность, нашёл лёгкий выход — новый член. Унизительно. Мужчина со свистом выдохнул, выхаживая вокруг, как коршун над добычей. — Ты же знаешь, на что я пошёл ради тебя. Ради того, чтобы ты спал спокойно. Разве этого мало для тебя? Тебе всё мало? Тэхён прикрыл глаза, силясь не задохнуться от унижения и обиды, заполонивших каждый сантиметр лёгких терновыми ветками. — Я не просил меня любить! Ты сам меня выбрал! — Ещё скажи, что принудил быть со мной. Приподнявшись на локтях, чтобы сравняться с ним, присевшим на корточки, Тэхён взглянул смелее, но вместе с этим — отрешённо, вымученно, затравленно. Наливающуюся красноту опороченной дважды щеки было хорошо видно в сумерках. Глаза Чонгука дрогнули: заметил, как из носа побежала струйка крови. — Ты деспот, Чонгук, — с болезненной ненавистью процедил он. — Деспот... — Как заговорил, — с колючей ухмылкой. — ...тиран, самодур... — ...что-то было не похоже, что ты страдаешь от жизни со мной. Ещё недавно ты столь яро признавался мне в любви, целовал мои руки, умолял не отпускать... — ...который даже с самым бесхребетным человеком на свете не смог построить ничего стоящего из-за своего деспотизма... —...ночами стонал моё имя, просил ещё, поглубже. Податливо гнулся, раздвигал ноги. Для кого? Всё для меня. И что теперь? Захотел свободы, побороздить просторы? Попробовать на вкус другую жизнь? — ...всё, чего ты касаешься, вянет. Отпусти меня, я не хочу быть с тобой... — Не смей говорить мне такие вещи. — Дай мне дышать... — на последнем издыхании. — Без меня ты задохнёшься. Чонгук, кажется, спустил в него целую обойму. Сколько ещё можно было рвать его сердце? Кромсал, кромсал, кромсал... Тэхён закричал в сумасшествии, теряя рассудок: — Тебе стало легче от того, что ты ударил меня?! — его губы искривились от истерики. Щека немела. — Полегчало?! Так давай же, ударь меня ещё! Он вцепился в его руку, захотев ею ударить себя самого. Чонгук обхватил птенца, не позволяя драться, и вслушивался в каждое слово, ядом сочившееся из него, обезумевшего от распиравшей боли. Реальность трепала больное сознание: его собственный реактивный психоз поутих, только вот всё самое ужасное уже случилось. Он переломал птенцу все оставшиеся косточки. — Бей куда захочешь! Я тебе всё позволю! И никому об этом не скажу... — Тэхён прерывисто выдохнул, закончившись. Шёпотом: — Бей, Чонгук. Я стерплю. Я научен. Может, тогда ты, наконец, обретёшь покой... Чужое тельце остывало после волны невиданной агонии, а всё, что оставалось ему, так это смотреть на осколки разбитого вдребезги между ними. Тэхён в его руках брыкался, рыдал бесшумно, устало, пытался причинить себе вред. В этот самый момент Чонгук возненавидел себя так, как никогда прежде, но, конечно, виду не показал. В попытке защитить своё — так он считал, — был невообразимо жесток. Терзаемый своими демонами, Чонгук шёл по той же самой дороге, как и десятки раз прежде, — безотчётно мстил самому дорогому. Как только истерика потухла, он отнёс птенца на кровать. Тэхён был морально истощён, поэтому не шевельнулся: так и остался лежать, раздавленный и выпотрошенный. Он равнодушно наблюдал за тем, как мужчина вытряс из его сумки документы. — Это побудет у меня, — Чонгук показал паспорт. — Подумай о своих ошибках. Завтра мы поговорим снова. Чонгук ушёл в ночь, забрав оба ключа от номера. Вымученно уставившись в пустоту воспалёнными глазами, Тэхён сжался и вскоре провалился в мутную дрёму, — настолько вымотался, что отключился мгновенно, только бы не чувствовать. Очнулся в том же одиночестве, толком не зная, сколько времени прошло. Ему потребовалась пара минут, чтобы подняться на ноги. Всё тело ломило, его немного подташнивало, знобило; дико кружилась голова. Смочив холодной водой полотенце, Тэхён приложил то к горевшей щеке. В зеркале узрел полноту сотворённой с собою дикости: щека была горячей, отёчной, раскрасневшейся. Под носом застыла кровь. Когда сам себе заглянул в глаза, чуть не расплакался опять. Умытый слезами, еле держался на дрожавших ногах. Как доковылял до кровати, не помнил: постарался поскорее залезть под одеяло и притвориться спящим, когда послышался щелчок замка. Чонгук проверил его издалека, не приблизившись и не удостоив ни словом, затем, судя по звукам, скрылся в душе. Той ночью он лёг спать отдельно, в соседней комнате просторного номера-люкс. Тэхён долго лежал с едва ли прикрытыми веками и тщетно пытался заснуть, но неустанно кровоточившая душа и заведённая мясорубка из мыслей не давали успокоиться. Он устало плакал в подушку, а чтобы не скулить вслух, кусал себя до зажмуренных век. — Как больно... — шептал и убаюкивал прокушенное запястье, но болело вовсе не оно. — Мне так больно, ты бы знал... В ушах стоял шорох, какой обычно бывает от крыльев бьющейся в панике птицы. Наверное, так билось его сердечко, — он точно не знал. Но если вам когда-нибудь доводилось видеть птицу, попавшую в клетку и пытавшуюся выбраться, то вы можете себе представить овладевшее им сумасшествие.  Часы давно пробили двенадцать. Ему исполнилось двадцать два.

✾ ✾ ✾

the neighbourhood — yellow box

Следующие несколько дней его полоскало в дежавю комнатной печали. Он уже неоднократно пребывал в нём, каждый раз после сильной ссоры. Набирался сил, сбрасывая кожу, перерождаясь, как цикада; стрекотал над своим разбитым сердцем. Заново учился терпеть. Знал, что спустя какое-то время всё вернётся на круги своя — как будто бы другого исхода событий он и не мог представить. И Чонгук об этом знал, поэтому переживал в меньшей возможной мере. Тэхён безвылазно провёл остаток каникул в гостиничном номере в одиночестве. День рождения остался не замеченным. Чонгук не настаивал. Только проверял его пару раз в день, заставлял есть, раз за разом забирая почти целый поднос; предлагал обменять билеты, на что не получал ничего, кроме очередного молчания. Если уходил куда-то, то совсем ненадолго, всё остальное время, отвлекавшийся чтивом, охранял его сон в соседней комнате. Терпеливо выжидал нужную кондицию — пока не высохнут слёзы. Тэхён доводил себя мыслями до отчаяния, когда думал о слепом, мёртвом безразличии по отношению к себе в моменты гнева, затхлой надменности и слепому равнодушию. И всё это, всё самое отвратительное внутри Чонгука, было из-за необходимости держать каждую вещь в его жизни под всепоглощающим, подминающим под себя контролем. Тэхён не мог понять, за что ему этот бич: любить человека, не способного любить по-настоящему — с уважением. Головой он всё понимал, но сердце? Сердце не было готово. Слёзы закончились на третий день, когда Тэхён впервые подумал, что, возможно, заслужил всё это. Он не винил себя, но был к этому близок. Мысли о Джероме действительно всплывали в голове всё чаще: он был галантен, умён, его разговоры зажигали что-то новое, неожиданное. Тэхён никогда не отвечал на лёгкий флирт, но и... не отталкивал его. Он просто искал поддержки и понимания. За дни одиночества птенец находил силы только на холодный душ, в остальном — прятался в постели, ставшей единственным оплотом безопасности его хрупкого мирка. Протестующе спал целыми днями в полумраке, обменяв походы по паркам, галереям, музеям, театрам, поцелуи в самых красивых местах на бесцветные обрывки бесконечных снов. Спасибо Чонгуку, спасибо Лондону: спасибо за сладкое забвение, за вояж на европейский астероид, за то, что дали ему снова попробовать жизнь на вкус, ощутить себя любимым на долю секунды, отвлечься от сумеречных мыслей. Теперь он вернулся в свой маленький мир, где господствовали чернильные сны. В очередном ему снова снилось, что его любили. В этом сне они лежали в комнате в полном мраке, только от окна сквозило лунным, отдающим бликами волн свечением. Чеджу, кажется. Тэхён слышал дыхание, чувствовал шершавые пальцы на своём запястье, будто проверяли, жив ли. Чонгук, пристроив голову ему на живот, не говорил ни слова, только изредка целовал под ребрами. Тэхён прижимался к нему жадно, как дитя. Хихикал от щекотки. По-настоящему, так, как давно не умел. И Чонгук смотрел не с равнодушием, а с чем-то похожим на искрившуюся нежность — как в самом начале, когда Тэхён ему ещё отчаянно верил. А потом он проснулся. И разом стало тихо, страшно, потому что осознал: без него он — правда никто. Тэхён невольно ухватился за чужую руку, поглаживавшую щеку, нахмурил брови, сладко выдохнул... и распахнул влажные веки. Узрел свой кошмар напротив, тут же вцепившись в предплечье в испуге. Чонгук, смотревший с нескрываемой, болезненной мягкостью, вытер остатки слёз и спрятал синяк на щеке под ладонью. — Снова плакал? Не ответил. Взглянул безразлично, не мигая. Нет, подумал, видел столь яркие сны, что обожгло глаза. — У нас рейс завтра вечером. Не хочешь куда-нибудь сходить? Тебе нужно выйти на воздух, поесть, — шептал мужчина в сумерках, Тэхён следил за его губами, не способный разобрать слова. — Не изнуряй себя. Ты делаешь мне больно. — Око за око. — Мой мстительный птиц. Я сожалею. Обесточенный, выжатый обидой и мыслями, Тэхён не двигался, не убирал его руки. Позволял смотреть, трогать, говорить с собой. Чонгук снова был ласковым, и этому было трудно сопротивляться. Он смотрел на него, пропуская мимо ушей бархатные слова; думал лишь о том, как сильно тот снова был похож на прежнего Чонгука, в которого так сильно влюбился. — Что я могу сделать для тебя? Исчезнуть. И забрать с собой все воспоминания. Иначе говоря: — Ничего. Чонгук был слишком близко. Прилёгший за его спиной, он поглаживал по спутавшимся волосам, мерцанием глаз ласкал лицо, изредка цепляясь за два выцветших полумесяца. Столкновение взглядов каким-то чудом будило слабый трепет в глубине души. Там, где ещё хранилась память, которую Тэхён, на самом деле, с радостью бы вырвал из себя и растоптал. — Чем пахнет? Вместо ответа Чонгук поджал губы в подобие сухой улыбки, не отводя от него безмятежных глаз. — Принёс тебе кое-что. Зашуршала бумага. Тэхён заметил большой букет белоснежных пионов в своих ногах, что источали тот головокружительный аромат. Он к ним не потянулся, на Чонгука не взглянул — откинулся бессильно на подушки, пряча лицо в ладонях. Зверь рядом привычно зализывал раны. — Зачем? — Я не поздравил тебя в день рождения. Хотел хотя бы немного поднять тебе настроение. Подарок ждёт тебя дома. — Смешно. — Отчего? — По-твоему, меня настолько легко развести. Чонгук легонько, на пробу, коснулся губами оголённого плеча. — Помнишь первый букет, который я подарил тебе? Тэхён сделал вид, что не расслышал. — Тем вечером ты снова играл. Каждый раз, когда я слышал твою игру, видел тебя за роялем, моё сердце сходило с ума. Ты заставлял меня терять рассудок, — Чонгук продолжал шептать. Голос цеплялся за сумрак, укутывая в мягкое покрывало. — Никогда не забуду ту страсть, с которой ты играл. Как дрожали твои руки, а ты пытался скрыть это от всех. Отняв ладони от лица, птенец всё же бросил на него полный непреодолимой тоски взгляд. — Я, на самом деле, тем вечером сильно нервничал, — грудину свело спазмом от очередного касания губ. Подумал, от каждого останется по шраму. Нежность оказалась безжалостнее ненависти. — Почему? — Хотел произвести на тебя впечатление. Впервые не знал, как это сделать. Помню, как держал цветы и не знал, что тебе сказать. Как подойти, как посмотреть. Понравятся ли тебе вообще, нет ли у тебя аллергии. Чувствовал себя семнадцатилетним мальчишкой, боялся напугать. Помню, как ты взглянул на меня так, будто никогда раньше не видел. Велюровый тон, тёплый взгляд с крапинками сожаления, правильные слова, нежные касания — вот он, рецепт того, как можно приласкать даже после сумасшедшей бури, не оставившей после себя ни капли живого. Чонгук вновь заполнял его мыслями о себе, чувствами, трепетом. Тэхён давился ими, но послушно глотал. — Я не понимал, что тебе от меня нужно. — Я смущал тебя? — Пугал. — Думал, я маньяк? — Было похоже. — Что изменило твоё мнение? Он с горечью усмехнулся. — Я не слишком-то силён в сопротивлении. — Это с какой стороны посмотреть, — Чонгук снова прижался губами к коже, уже настойчивее, и тотчас уловил попытку увильнуть. — Ты можешь не верить мне, но я искренне сожалею. Стоило ему совсем немного расслабиться и забыться от мягкого воркования, как сердце снова болезненно сжалось. — Сожалеешь? — глухая усмешка. — Когда ты унижал меня, ты не сожалел. Когда рвал мои работы, тоже. Когда швырял, как бездомного котёнка, может? Тоже нет. Когда бил меня, — голос дрогнул, шёпот сорвался, — не сожалел. Чонгук взглянул с такой тишиной в глазах, что от неё защемило горло. — Признаю, что поступил жестоко. — Я не хотел познавать новую степень твоей жестокости, — он вымученно вздохнул. — Я устал убеждать себя в том, что это болезнь... Ты жестокий человек. Жестокий человек без сердца, Чонгук. — Я отдал его тебе. — Не надо этих красивых слов. Я не маленький. — Только маленьким говорят красивые слова? — Только маленькие в них верят. Мужчина вздохнул тяжелее обычного. Собирать сломанное — не так-то просто. — Я сожалею, — повторил с нажимом. — Я видел, как ты отдаляешься. Думал только о том, что кто-то другой может стать тебе ближе, чем я. Это больно, очень больно, — Чонгук смотрел проникновенно и безотрывно, ничего от него не скрывая. — Я прекрасно осознаю, что за последние два года ты охладел ко мне. Травма сделала из меня — как ты сам выразился, — чёртового шизофреника. Жить со мной тяжело, не сладко. Ты герой. Я благодарен тебе за терпение. — О каком героизме ты говоришь? — Ты многое для меня сделал. Остался рядом, когда я потерял всё. — Это не про героизм. Я был рядом потому, что любил тебя. Взгляд затвердел. Тэхён не стремился забрать назад сказанное не по ошибке. — Любил? Он вымученно прикрыл глаза — те снова защипало. — Я больше ни в чём не уверен. — Тебе нужно время, — непреклонно, ведь такое развитие событий Чонгук не принял бы никогда. — Не стоит рубить с плеча. Мы сильно повздорили, но это не повод принимать кардинальные решения. Я надеюсь, ты хорошо подумаешь, и у меня больше не будет поводов подозревать тебя. Только-только зализанные раны заныли опять. — Подозревать? — Тэхён впервые повысил охрипший голос. — Пока ты думал, что я изменяю тебе, я думал о том, что... — он вдруг замкнулся, зажмурившись. — О чём? Спустя, кажется, целую вечность послышался сокровенный шёпот: — О ребёнке. — О каком? — О нашем, — Тэхён судорожно сглотнул, силясь не заплакать. — Я думал о том, чтобы удочерить или усыновить ребёнка. О том, чтобы мы сделали это. — Насмотрелся на Джиын, захотелось понянчиться? — Я долго об этом думал. Просто не говорил, — вышло обиженно. — И, видимо, не зря. — Тебе двадцать два, откуда такое рвение? В твои годы меня не волновало ничего подобного. — У меня не было отца. Я хочу стать хорошим отцом, который будет любить своих детей. — Ни ты, ни я не сможем стать хорошими родителями. Не сейчас, — Чонгук стал слишком серьёзным для былого настроя, тон привычно заострился. Тэхён настороженно застыл, не зная, чего ожидать. — Опережая твой вопрос: мы никогда не испытывали родительской любви. Ни тебя, ни меня не любили. Откуда нам её взять? Лишённые любви люди могут передать детям только свои обиды. — Честно с твоей стороны. — Ты меня услышал. Подумай об этом на досуге. — Что в этом такого? Я хотел, чтобы у нас было что-то общее. Моё и твоё, наше, — упрямо, с надрывом, не осознавая до конца силу сказанного. — Я хочу, чтобы у нас всё было... как у людей. У нормальных людей. — Не хочу ничего слышать. — Чонгук... — Тэхён, это не кукла, с которой можно поиграть и забросить в кладовку. Не щенок и не котёнок. Это большая ответственность. — И я готов взять её на себя! — Ты безответственен в отношении своей карьеры и говоришь мне, что готов к ребёнку? — правда резанула по ушам. Задумался: а не пытался ли таким образом сбежать от жизненных тяжб? — Послушай, ты слишком юн и ещё не нагулялся. Сегодня у тебя одно, завтра — другое. А взять заботу о ребёнке на себя я не смогу. Меня ждёт работа. На этом закончим. — Никто тебя не ждёт, Чонгук, — Тэхён отвернулся от него, натягивая одеяло до ушей, чтобы ни чужие губы, ни взгляд его больше не касались. — Только один я. — Мне не нравится этот разговор. — Тогда не разговаривай со мной больше. Снова похолодало. Тэхён зажмурил мокрые веки в желании захлебнуться во сне. Тяжесть за спиной не исчезла, он был уверен: затылок буравило от недовольного взгляда. Знакомая хватка на талии подтвердила, что разговаривать с ним не закончили. Чонгук притянул, налегая сверху, подминая под себя, и как только птенец развернулся, чтобы возмущённо оттолкнуть его, проговорил достаточно чётко и громко, чтобы прикинуться глухим: — Выходи за меня. Ниточки, на которых сердце было привязано к прочей требухе, с треском оборвались, и всё ухнуло вниз. Перед глазами замаячила бархатная коробочка, на дне — непрошеный подарок. Тоненькое, изящное помолвочное кольцо необычайной красоты. Аккуратный бриллиантик сиял даже сквозь остатки солёной влаги. Тэхён проморгался, не веря. Это была его остановка. — Что?.. — Я собирался сделать это раньше, в твой день рождения. Хотел, чтобы это было романтичнее. Памятно для тебя, — а получилось ещё памятнее — с синяками на теле и дырой в груди. — Но мои планы не случились. Что скажешь? — Чонгук... Он был искренне шокирован. Его пальцы так крупно дрожали, что Чонгук прошёлся по ним требовательными губами. — Если ты хочешь свести меня с ума, у тебя уже получилось, не надо больше... — Я хочу, чтобы ты стал моим супругом, — Чонгук провёл под подбородком, вынуждая посмотреть на себя. И так мучительно всматривался, пытаясь распознать реакцию... — Я никогда ни к кому не тянулся, как к тебе. Ты — единственное, что я боюсь потерять. Мой дорогой... Он коснулся губ невесомо, не целуя. Пробуя. Тэхён не отстранился, только закрыл глаза. — В чём дело? — Почему сейчас? — всхлипнул. — После всего, что произошло... — Я не замаливаю грехи. Это было запланировано давно. Тэхён настолько растерялся, что признался честно: — Я боюсь. — Чего? Тебя. — Будущего?.. — Его не нужно бояться. Его нужно строить, — в глазах напротив крутились солнечные вихри. — Вместе. Тэхён смотрел в них, вглядывался, не понимая, что ему вообще делать. Зависимый, он тщетно искал спасение в этом взгляде, в касании, в дрожи дыхания, но только сильнее терялся. И, наверное, мысли о том, что не согласился сразу, должны были о чём-то намекнуть... Но Тэхён те не расслышал. Чонгук его тоже не расслышал. Перехватил мягко нервные пальцы и одел на безымянный кольцо, привязывая к себе невидимой алой нитью. Сквозь века, навсегда... Как будто бы согласие и не было нужно: всё было решено за него. «‎Не отпускай, не уходи сам, не дай нам расстаться... не позволяй». — Ты просил меня не отпускать, — ухо обожгло жаром. Тэхён потерялся в темноте, подпуская ближе. — Я не отпущу. Никогда. Это были его собственные слова. К чему же тогда эти слёзы? Так и не добившись ясного ответа, Чонгук поцеловал беззащитные губы, в очередной раз заполучив его всего в свою власть. Ласка справлялась лучше слов: против неё Тэхён не мог выстоять. Целовал мужчина так, как он любил — чувственно и вместе с этим — напористо, тягуче, до сбитого полустона, всё же вырвавшегося из него. Снова зашивал его уязвлённое, израненное сердце в сатин. Они больше не говорили о том, что прошло. Чонгук целовал. По окну тарабанили капли морозного дождя. Весна? Рановато. Оттепель?.. Какой раз за год... Чонгук раздевал. Придавал ему позу, лепил. Сколько бы ни длилось молчание, сколько бы ран они друг другу не нанесли, сколько бы ненавистных слов не вонзили, Тэхён принадлежал ему по первому зову. Тогда, сегодня — всегда. Он, плотно жмуря припухшие веки, тлел от осознания и тотального повиновения. И посему поддавался жадным и долгим поцелуям, объятиям... От них было в разы больнее: на органы давили переломанные жестокими руками кости. Он не препятствовал, когда с него сорвали одеяло, когда зашагали ладонями по острым бокам, по горячим бёдрам, будто впервые изучая юношеское тело; когда в его губы так пылко и голодно вгрызались. Запутав пальцы в чужих волосах, Тэхён, не пряча сиявших мучительной страстью глаз, давал ему терзать себя, кусать, сжимать. Полумрак комнаты растлял его стыд. Когда Чонгук потянулся к ночнику, чтобы лучше видеть его, одурманенного острым безумием, он вцепился в его руку: — Тебе доставит удовольствие смотреть на меня, когда я в синяках? Трахать меня таким, сломанным? Надеюсь, что нет... Чонгук приоткрыл губы, чтобы ответить, но Тэхён не желал ничего слышать, поэтому не дал ничего сказать — рывком потянул на себя в надежде потеряться. От звуков липких поцелуев пробивало на дрожь. Чонгук был очень возбуждён и голоден до его тела, к которому так долго не смел прикоснуться. Тэхён же отпустил всего себя, стремясь потеряться в тех неистовых касаниях. Возможно, ленивая, осторожная нежность была бы кстати, но тогда у него было бы больше путей для отступления. Очередной раз остервенело сжав чужие волосы у корней, он закинул ноги на бёдра и сорвался на спешный шёпот сквозь не отрывавшиеся друг от друга губы: — Возьми меня так, как никогда прежде. Сделай так, чтобы я забылся. И это сорвало все тормоза. Чонгук задышал тяжелее, вжимая его в кровать. Медленно растягивая, прижался к шее, вылизывая, прикусывая, испивая до остатка. Тэхён беззастенчиво стонал в голос, желая самому себе доказать, как хорошо ему было. Хорошо ведь?.. Жутко громко, запредельно близко, безумно горячо — до ожогов. — Тш-ш... Поначалу он хотел развернуться, чтобы его взяли сзади; оказаться вдавленным в матрас со спрятанным в подушку попорченным лицом, с пережатыми за спиной запястьями. Но его самозабвенно трахали лицом к лицу, доводя до истомы, пронзая насквозь животным взглядом, отпуская губы лишь для того, чтобы дать вздохнуть, и это было выше всяких похвал. Тэхён попросил, Чонгук исполнил — оба забыли даже свои имена. Мужчина всё ещё не мог долго держать вес на руках, поэтому после первого оргазма и минутной передышки Тэхён опрокинул его на лопатки и оседлал крепкие бёдра. Безумие накрыло с головой, толчки грубели, проникали глубже, чаще, а мысли редели, становясь грязнее. Его быстро размазало от первобытной дикости, он потерял счёт, сколько раз тогда кончил. Ноги крупно дрожали, голос срывался, искусанные губы ныли, но он всё равно просил ещё. Чонгук раз за разом вжимал в себя крепче. Ему сорвано шептали о любви — вряд ли возвышенное, но определённо знакомое, — на пике целовали необычайно нежно, давя стоны, как любили они оба. Тэхён, распятый на простынях, не верил. Только всё равно тянулся. Не верил, но неистово желал быть ближе: до смешного нуждался в его объятиях, его губах, руках, голосе и в ломающем взгляде. Как бы сильно его не терзали, он не знал ничего лучше для себя. Увы, любовь и ненависть ходят рука об руку. И горят одинаково хорошо.