взаперти.

      Чонсу проснулся кое-как и чувствовал себя не очень. Он вообще не помнил, как и когда уснул. На душе было кошмарно тяжело, будто пару минут назад ему снилось что-то ужасное.       Он не спешил открывать глаза — веки были тяжелыми и не хотели поддаваться. Вокруг было противно светло и очень шумно. Стрекотали насекомые, чирикали птицы, где-то вдалеке едва различимо гудела машина. Чонсу не стал открывать глаза сразу, только с измученным стоном повернулся на бок и тяжело вздохнул. Может, поспать еще? Получится ли уснуть, когда так светло? — Ты уже проснулся? Надолго же ты задремал. Выспался?       Чонсу не обратил внимания на раздавшийся совсем рядом голос, пока ладонь его обладателя не накрыла его собственную. — Вставай, Чонсу, — ласково сказал голос снова.       Осознание пришло не сразу — с легким запозданием, точно споткнувшись где-то на подходе. Кто-то держал его за руку. Чонсу с осторожностью открыл один глаз и сумел разглядеть его руку. Крепкая, очень красивая, нежная на ощупь, а самое главное — до боли знакомая.       Точно ошпаренный, Чонсу открыл глаза и отпрянул.       В метре от него, обеспокоенно глядя ему в глаза, сидел Сынмин. Всклокоченные ветром волосы, очки в тонкой оправе на ровном носу, теплый, скучающий взгляд — это был он. Склонив голову в недоумении, он спросил: — Что с тобой, Чонсу? — Почему ты здесь? — выпалил Чонсу, с опаской попятившись назад. — А где еще я должен быть? — рассмеялся Сынмин. — Все хорошо? Ты побледнел.       Чонсу ощупал свое лицо — оно было горячим, буквально горело. — Чонсу, все в порядке? — Сынмин потянулся к нему рукой, но Чонсу отпрянул еще дальше, и рука Сынмина только скользнула по его ноге, едва зацепившись за ткань шорт на коленке.       Чонсу опустил взгляд на свои ноги и замер. Непривычно гладкая кожа без единого ожога и совершенно нетронутая огнем одежда — вот что он увидел. Тогда он огляделся: вокруг был знакомый лес — высоченные деревья, сквозь кроны которых пробивались теплые лучики солнца. Слева от него едва слышно плескалась река. Наверху в ветвях чирикали птицы, а на стволах поодаль — Чонсу даже не приглядывался, чтобы их разглядеть, — мелькали рыжими хвостами юркие белочки.       Сынмин сидел на покрывале, расстеленном на траве у самого берега реки. Взгляд у него был встревоженный. Он сморщил нос, подвинув очки на переносицу повыше и осторожно попросил: — Чонсу, расскажи, что не так? — Я не понимаю… — Тебе приснилось что-то плохое? Расскажи мне — и тебе больше не будет так страшно. — Я ничего не понимаю… — Бедный, да ты весь горишь! — воскликнул Сынмин, подойдя ближе и коснувшись его щеки. — Иди сюда скорее!       Сынмин взял его за руку и отвел к реке поближе, усадил на берегу и умыл его речной водой. Она была приятно прохладной. Сынмин смочил в ней ладони и прошелся ими по пылающей шее Чонсу, залив воды ему за шиворот, и Чонсу поежился.       Только потом он понял: вода была холодной, а он сам — горячим на ощупь. — Сынмин, я не понимаю… — Я тоже ничего не понимаю, — признался Сынмин, коснувшись его руки еще раз. — Что случилось, Чонсу? Что-то болит? Или просто дурной сон? Ответь мне, прошу, ты меня пугаешь. — Я… я спал? — спросил Чонсу растерянно. — Ты уснул, когда я рассказывал тебе о змеях, которые водятся здесь. Ты спросил, много ли здесь опасных, я стал рассказывать, а ты уснул.       Чонсу, не дослушав даже, бросился к воде. На ее мутной глади четко отобразился силуэт его отражения, и он приблизился к ее поверхности, чтобы разглядеть черты лица. Ему казалось, он уже и забыл, как выглядело его лицо, но это было оно! Точно оно! Чонсу плеснул в него еще воды — приятная прохлада скользнула по щекам. — Я… спал? — указав на расстеленное покрывало, спросил Чонсу еще раз. — Спал, — терпеливо повторил Сынмин. — А ты? Как ты… — Чонсу взял его лицо в свои ладони, чтобы получше разглядеть. — Как это возможно? — Что именно? Чонсу, я прошу, объясни хоть что-нибудь. — Сколько… сколько тебе лет сейчас? — осторожно спросил он. — Что за странный вопрос? Мы недавно справили мое восемнадцатилетие, — ответил Сынмин, всерьез удивившись. — Чонсу, что тебе снилось? На тебе лица нет.       Чонсу едва мог разглядеть Сынмина сквозь пелену слез, застлавшую глаза. Руки и губы его дрожали, а в груди точно назревала буря. Чонсу слышал, как громко билось сердце, ударяя кровью по ушам. Когда горячие слезы сорвались с его ресниц, Сынмин осторожно стер их пальцами и успокаивающе пригладил его волосы. Его теплые, мягкие ладони остановились на щеках Чонсу. — Это правда ты, — прошептал Чонсу и тут же по щекам скользнули еще несколько влажных дорожек. — Сынмин, это правда ты! — Конечно, я, — улыбнулся Сынмин. — Разве похож на кого-то другого? — Сынмин, мой Сынмин! — Ты весь дрожишь, — ахнул Сынмин и притянул Чонсу к себе, прижав к своей груди.       Громко всхлипнув, Чонсу и сам прижался ближе, так близко, как только мог, до боли — Сынмин не таял и не растворялся в его объятьях. Чонсу изо всех сил смял в кулаках рубашку на его груди и, уткнувшись носом между его ребрами, беззвучно закричал. Ладони Сынмина гладили его по спине и волосам, пока он сам тихонько бормотал Чонсу в макушку что-то успокаивающее, чего Чонсу не слышал — кровь била по ушам слишком оглушительно. Он только надрывно всхлипывал, вдыхая родной запах Сынмина, и плакал так, что, казалось, все силы разом покидали его.       Он так сильно скучал. — Я здесь, Чонсу, все хорошо, — это было первым, что Чонсу расслышал четко спустя долгое время, и это заставило его поднять глаза на Сынмина, потому что голос его дрожал. — Почему ты плачешь? — спросил Чонсу, заметив влажный блеск на его щеках. — Потому что плачешь ты, — ответил Сынмин, поджав губы.       Чонсу снял с него очки и утер его слезы. Без очков Сынмин казался взрослее и привлекательнее, даже когда от слез у него припухали глаза и губы и румянился нос.       Не сдержавшись, Чонсу притянул его ближе и поцеловал. Губы Сынмина были солеными на вкус, но мягкими и теплыми, знакомыми. Сынмин даже не стал противиться, как обычно, не стал причитать, что им не стоит делать этого, чтобы никто их не поймал — видел, что не стоило об этом даже заикаться. Чонсу прижимал его ближе и ласково касался его рук и лица. Ему казалось, он забыл, каков Сынмин на ощупь, но чем больше он гладил его по щекам, по плечам и затылку, путая пальцы в его волосах, тем сильнее понимал, что скорее забыл бы свое имя, чем его тепло.       Это правда был он. Его ни с кем не спутаешь. Чонсу отстранился, но остался в неприличной близости, соприкоснувшись с ним лбами, и принялся так и разглядывать его — Сынмин был так близко, что смотреть на него было физически больно и не очень удобно, ведь глаза не фокусировались, но Чонсу казалось, что Сынмин исчезнет, отстранись он хоть на миллиметр подальше.       Это правда был он, его Сынмин. Мучительный кошмар, в котором его, бесконечно любимого, больше не существовало, наконец закончился.       Как долго они сидели вот так, Чонсу не знал. Он еще долго плакал, не считая времени. Периодически Сынмин целовал его снова, заметив, что это успокаивало немую истерику Чонсу лучше, чем уговоры. Когда дрожь в теле Чонсу утихла и Сынмин это ощутил, он предложил перебраться обратно на покрывало. Так они и поступили — Чонсу, ведомый за руку, чувствовал, как при виде родного затылка на лице расцветала улыбка. — Может, все же расскажешь, что это было? Что за сон сотворил с тобой такое? — спросил Сынмин, усадив Чонсу перед собой. — Может, тебе станет легче, если расскажешь мне все. — Это в самом деле был сон? — спросил Чонсу еще раз. — Ты спал, — уверенно ответил Сынмин, — долго и крепко. — Мне снилось… что я умер. Во сне я убил себя, поджег дом вместе с собой. — Жуть какая, — прошептал Сынмин. — Жуть, право слово, — согласился Чонсу. — Я сделал это, потому что ты уехал. Нас поймали соседи и родители все о нас узнали, поэтому ты должен был уехать. Тебя не было рядом, и я почувствовал себя самым одиноким на свете. Я сгорел в огне, стал призраком, и застрял в доме на добрую сотню лет, представляешь? — Ты же знаешь, что я не мог так просто уехать, — Сынмин крепко взял Чонсу за руку для пущей убедительности. — Знаю, но во сне у тебя не было выбора. Ты сделал это, чтобы защитить меня. Ты уехал и связался с мальчишкой, который из-за проклятия совсем не старел. Он любил тебя, но ты отталкивал его, потому что не мог забыть меня, и спустя десять лет ты оставил его и вернулся домой, вернулся ко мне, но меня уже не было. Вернее, я был там, но ты не видел меня и не слышал.       Сынмин внимательно слушал, и на лице его отражались печаль и сочувствие. — Тебе было тяжело, но я никак не мог тебе помочь, — продолжал Чонсу. — Ты много пил и всегда был одинок. В конце концов, ты умер в одиночестве у меня на глазах, и я остался совсем один еще на много-много лет. Никто не жил в наших домах очень долго, затем твой дом купил один хороший парень, а позже и мой дом купил один человек. У него были очки на твои похожие. Я даже будто бы влюбился в него, представляешь? Но он боялся меня. В самом деле, кто не боялся бы призрака? А еще у него был свой возлюбленный, Джуён, славный малый. У них не сложилось, потому что Джуён заинтересовался тем мальчишкой, что купил твой дом — Джисоком. Я, выходит, свел их вместе, ведь они познакомились из-за меня — Джуён почувствовал как-то, что в моем доме завелся призрак, и решил устроить настоящее расследование. Эти двое раскопали все про нас с тобой и как-то случайно полюбили друг друга. — Хоть что-то радует, — грустно улыбнулся Сынмин. — А потом я встретил того парнишку, которого ты оставил, чтобы вернуться ко мне. Ты вернулся в никуда, а он всю жизнь забыть тебя не мог. Из-за меня он тоже пострадал, как и ты. Но он был добр ко мне. Вместе с новым хозяином моего дома, а еще с Джисоком и Джуёном он пытался помочь мне освободиться. У них ничего не выходило, хотя они очень старались. — Совсем ничего? — Нет. Я так и остался в этом доме и очень по тебе скучал.       Чонсу поднял на Сынмина глаза. Тот, вздохнув, понимающе закивал и притянул Чонсу поближе снова, чтобы обнять покрепче. — Ерунда все это, Чонсу, — сказал он мягко. — Призраки, проклятия… Такого не бывает, ты же знаешь. К тому же, не может быть такого, чтобы я оставил тебя. — Сынмин, милый мой, я думал, что больше никогда тебя не увижу, — прошептал Чонсу. — Это просто дурной сон, слышишь? — повторил Сынмин. — Я с тобой. Видишь? Я здесь, все хорошо. Я рядом. — Это был отвратительный сон, — выдохнул Чонсу, прижавшись ближе, — омерзительный, гадкий, худший из всех, что могли присниться. — Забудь о нем, — посоветовал Сынмин и лег на спину, утянув Чонсу за собой и умостив на своей груди, — гляди лучше, как здесь красиво.       Кроны деревьев размеренно шатались на ветру. Где-то там, вверху, качались на ветвях звонкие птички. На стволе пониже юркнул рыжий хвост! Чонсу улыбнулся. Сердце Сынмина спокойно стучало под его ухом, будто нарочно убаюкивало. Чонсу прикрыл глаза, но, до сих пор испуганный, не стал дремать — сделал это только для того, чтобы зрение не мешало сосредотачиваться на звуке. — Я проголодался, — тихонько пожаловался Сынмин. — Мы зря не взяли с собой еды. В следующий раз нужно будет взять, даже если идем ненадолго. — Может, ягоды поищем? — предложил Чонсу, хотя вставать и искать их совсем не хотелось. — Не хочу. Придется разойтись, а я не хочу оставлять тебя одного. — Тогда ну их, эти ягоды, — сказал Чонсу и привстал, чтобы рассмотреть лицо Сынмина еще раз. — Что ты меня все разглядываешь? — смущенно улыбнулся тот. — Я так испугался, — пояснил Чонсу, вздохнув. — Я думал, все это было взаправду. Думал, это никогда не кончится. Не представляешь, как я испугался.       Сынмин оглянулся, чтобы убедиться, что вокруг не было никого, кто смогли бы их увидеть, и затащил Чонсу на себя сверху. Тот не возражал — это был его любимый ракурс. — Знаю я, как страшно тебе было, — ехидно улыбнулся Сынмин. — Так страшно, что ты даже в другого человека влюбиться умудрился. Да, Чонсу? — Ты что же, вздумал шутить надо мной? — улыбнулся Чонсу. — Да чья бы корова мычала! В моем сне ты вообще прожил десять лет с другим человеком. Черт знает, чем вы там занимались, так что не нужно тут упрекать меня! Я почти что совсем чист! — Ладно-ладно, — Сынмин засмеялся и протянул ладонь, чтобы пригладить взъерошенную прядь волос Чонсу. — Но все же… Как так вышло? — Что вышло? — Как получилось так, что ты полюбил кого-то еще? — Хватит, Сынмин, ты ведь сам сказал, что это был всего лишь сон. — Да, но… быть может, ты это допускаешь? — Что именно? — Полюбить кого-то другого. — Сынмин, перестань. Ничего я не допускаю. Я любил тебя всю жизнь и даже дольше, но к тому времени, как этот человек объявился в моем доме, ты уже много лет был мертв. Я был одинок, понимаешь? — Так ты любил его или зацепился за него, потому что был одинок?       Чонсу вздохнул. Тяжело вздохнул, так, что даже в легком кольнуло. Однако вопрос не вызвал у него никаких сомнений. — Я люблю тебя, — ответил он уверенно. — Только тебя и никого больше. — Хорошо, — кивнул Сынмин — ответ его устроил.       Чонсу не мог ни наглядеться на него, ни надышаться им. Остатки кошмара до сих пор таяли в груди, и ему казалось, отпусти он Сынмина хоть на мгновенье — и он растворится в воздухе. Ощутив, как теплые руки его сомкнулись на его затылке, Чонсу снял его очки и поцеловал его снова. Сынмин сегодня совсем не возражал и только сочувственно поддавался любому взаимодействию. Хотя он привычно поглядывал по сторонам и, точно встревоженный лис, прислушивался к шорохам в лесу, каждый раз он, убедившись, что угрозы нет, только притягивал Чонсу крепче. — Он был красивым? — не унимался Сынмин, смято пробубнев это в поцелуй, и Чонсу отстранился. — Да что ж ты пристал-то? — возмутился он. — Какая разница? — Нет, скажи! Он был красивее меня? — Сынмин, прошу, перестань. Я хочу забыть этот кошмар, а ты снова его ковыряешь. — Да, верно, прости.       Крепкие руки Сынмина снова притянули Чонсу ближе и слегка скользнули под рубашку на спине. Не двинулись дальше, только оставили недолгое теплое ощущение на коже. Чонсу отстранился чуть дальше, чтобы рассмотреть его издалека. Растрепанный, с разбросанными по покрывалу прядями волос, как обычно раскрасневшийся от смущения, с припухшими от долгих поцелуев губами, дрожащими на ветру ресницами, он был красивее всех на свете.       Чонсу усеял его щеки прикосновениями губ — каждое ощущалось как глоток воздуха после возвращения с непроглядной подводной глубины, — а Сынмин улыбался, жмурясь. — Разрешай мне так делать почаще, — шепнул Чонсу ему на ухо, из-за чего Сынмин содрогнулся даже от неожиданности. — Нет уж, хватит с тебя, — нашелся он, и Чонсу засмеялся. — Почему? Разве тебе не нравится? — Нравится. — Тогда почему? — Мы должны быть осторожнее.       Однако сегодня Сынмин будто бы не был против вообще. Чонсу решил, что этого пока ему будет достаточно.       Он привстал и помог подняться Сынмину, но отпустить его не хватило духу, и Чонсу что было сил обнял его. В голове мелькали сотни мыслей, но словить из них он смог только одну. Больше он не станет терять время зря. Он уже видел, какой исход возможен, если их поймают, но если они уедут куда-нибудь далеко, никакие родители будут им не страшны! Сынмин перестанет бояться, они начнут новую жизнь, будут вместе и будут счастливы! Счастливы так же, как Джисок и Джуён в кошмаре — Чонсу показалось, что он уже стал забывать их лица. Сынмин точно был бы рад уехать отсюда куда подальше. Верно, надо обсудить это с ним как можно скорее.       Только не сейчас, не здесь. Позже. Здесь и сейчас, в крепких и теплых объятиях Сынмина говорить вообще не хотелось. — Хочу есть, — снова вздохнул Сынмин, поджав губы. — Съел бы сейчас что-нибудь размером с тебя. — А не многовато ли? — удивился Чонсу. — Ладно, ты прав, ты высоченный, это слишком много, — согласился Сынмин. — Но я бы чего-нибудь все-таки… Ты, кажется, говорил, что твоя мама пекла печенье? — Может быть, — хитро улыбнулся Чонсу. — Ты же знаешь, что у твоей мамы самое вкусное печенье на свете? — Знаю-знаю.       Сынмин отстранился и, поджав губы и ласково пригладив Чонсу волосы, заглянул ему прямо в глаза — намекал. — Ну уж нет, за просто так я с тобой печеньем делиться не буду, — заявил Чонсу с улыбкой. — Ну и жадный же ты! — фыркнул Сынмин. — Корыстный какой, просто кошмар! И чего ты хочешь? — Ничего особенного, только поцелуй меня еще раз. — Всего раз? — Да, всего раз — и пойдем выпрашивать у мамы печенье.       Сынмин снова оглянулся, чтобы убедиться в безопасности, и просьбу выполнил сполна. Не раз, не два и не три даже — в какой-то момент он так вошел в раж, что Чонсу показалось, что он вообще забыл о том, как сильно проголодался. Мысль о печенье и его самого раззадорила, так что спустя какое-то время он нехотя остановил Сынмина и замер, улыбнувшись, когда лучик солнца, пробившийся сквозь крону деревьев, попал Сынмину прямо в глаз, заставив зажмуриться. — Пойдем, — сказал Чонсу, протянув ему руку. — Где рюкзак? — А вон он, — ответил Сынмин, кивнув на стоявший за деревом походный рюкзак, в котором Сынмин всегда носил всякую всячину для вылазок в лес. — Я сложу, — Чонсу принялся собирать покрывало. — Только нам нужно будет сделать кое-что перед тем, как вернемся, — вспомнил вдруг Сынмин, надевая очки.       Чонсу поднял глаза на него и заметил, как за его спиной на стволе дерева показались две любопытные белочки. — Что сделать? — уточнил Чонсу — после сна у него в голове до сих пор была каша и он ничего толком не мог вспомнить. — Нужно забрать кое-что у плиты, чтобы дожди ему не навредили, — пояснил Сынмин, помогая застегнуть рюкзак. — Какой плиты? — не понял Чонсу.       Вместо ответа Сынмин живо кивнул ему за спину.       Чонсу обернулся. За спиной его была серая, мрачная глубь леса, в которую лучи солнца едва ли пробивались тонкими, бледными лучами. В ней ни единая белочка не показывала нос, ни единая птичка не смела подать голос, и среди высоких деревьев, на поляне, усеянной опавшими ветками, темной тенью возвышалась заросшая мхом каменная плита, вокруг которой вся земля была истыкана догорающими благовониями. В нос сразу ударил треклятый запах жженого можжевельника. У плиты на земле ярким голубым пятнышком выделялся оставленный там игрушечный зайчик.       Улыбка разом растаяла на его лице, а в груди снова зазияла тяжелая пустота. Вокруг будто загомонели голоса, различить которые Чонсу не мог. Он осторожно попятился назад, спиной врезавшись Сынмину в плечо. — Сынмин, что-то не так, — пробормотал он осипшим голосом.       Никто не ответил, и Чонсу робко обернулся. Сынмин, другой Сынмин, стоял перед ним молча, в тусклом солнечном свете блестя сединой на висках. Взгляд его был невыносимым, стеклянным и будто сверлящим насквозь. Чонсу потянулся рукой к его волосам, не понимая, что происходит, но рука лишь провалилась сквозь вихрастые пряди. — Нет, Сынмин, пожалуйста! — спохватившись, вскрикнул он. — Сынмин, прошу! Ты же сказал, что все это неправда!       Сынмин не слышал, только смотрел в пустоту, совсем не моргая. Чонсу бросился к нему в слезах и зажмурился изо всех сил, чтобы прогнать наваждение.

***

      Когда он снова открыл глаза, те поддались с трудом. Перед ними предстала мрачная гостиная его дома — видимо, на улице было пасмурно, а свет никто не включал. Чонсу лежал на диване совсем без сил, измотанный, будто долго-долго бежал. Гадкий звук трещащего приемника бил по ушам, а запах благовоний — по носу. Рядом с приемником стоял Джисок и звал его, Чонсу, судя по всему, долго и безуспешно. — Да нет, он его не обронил случайно, — донесся голос Джуёна из глубины комнаты. — Он будто специально его там оставил. Мы забрали, потому что в прогнозе дождь обещали. Намокнет же, испачкается. — Странно, — хмыкнул в ответ Гониль. — Сколько его знаю, он никогда с этим зайцем не расставался. Вообще никогда, даже спал с ним. — Я подумал, что если он зачем-то оставил его для Чонсу, то лучше пусть он будет в доме. Здесь с ним ничего не случится. — Хорошо, правильно, пусть будет здесь, я найду ему место, — ответил Гониль и куда-то отошел. — Джисок! Как дела? — спросил Джуён, подойдя ближе. — Не могу до него докричаться. Он здесь, но он будто меня не слышит, — пояснил Джисок раздосадованно.       Чонсу сел, растерев глаза ладонями. В голове было пусто и одновременно будто всего и сразу навалено. Он не мог понять, который час, и не мог понять, почему вдруг всем понадобился. — Давай я попробую, — предложил Джуён, взял приемник в руки и осторожно прошелся с ним по комнате. — Чонсу-хён, ты слышишь?       Когда он обошел всю гостиную и остановился у дивана, Чонсу сказал: — Зачем вы это сделали? — Хён, ты здесь? На диване? Ты что, уснул? Ты, кажется, говорил во сне — мы услышали, но не смогли разобрать. Выспался?       Чонсу точно знал, что проснулся. На этот раз действительно. Да, ощущение точно было привычным — пустота и бестелесность, но руки будто все еще ощущали на себе знакомое тепло, а вокруг будто до сих пор витал его легкий запах. В груди все еще теплилось давно забытое ощущение настоящего счастья. Жестокая шутка сознания, не более. Чонсу оперся на руки, чтобы не потерять равновесия, и снова закрыл глаза, чтобы удержать слезы. — Зачем вы разбудили меня? — едва слышно сказал он. — Мы тебя разбудили? Прости, хён, мы зашли занести Гонилю кое-что, — осторожно встрял Джисок. — Кажется, Хёнджун приходил вчера к тебе в лес и оставил у плиты своего зайчика. Мы забрали его, чтобы дожди ему не навредили.       Легкая щекотка на щеках дала понять, что с удержанием слез Чонсу не справился. Приемник улавливал его всхлипы, и Джуён, обеспокоенно переглянувшись с Джисоком, присел скраю на диван, протянув руку туда, где, по его мнению, находился Чонсу. — Хён, ты в порядке? — спросил он. — Почему я снова здесь? — всхлипнул Чонсу, чувствуя, как внутри назревает ураган. — Я снова здесь! Почему я снова здесь?       Когда он выкрикнул это, комната разом озарилась светом — все лампочки в комнате вдруг загорелись. Джуён встрепенулся и поежился, а Джисок рефлекторно бросился к нему, схватил за руку и заставил отойти. — Это был только сон! Всего лишь сон! Почему я снова здесь? Почему это был всего лишь сон?!       Чонсу был зол. Он плакал и изо всех сил колотил руками об диван, проваливаясь сквозь обивку, но когда он проревел последнюю фразу, комната вдруг погрузилась в оглушительный грохот — все двери в доме, все ящики и все дверцы на мебели резко распахнулись, посыпались с полок заботливо расставленные Гонилем предметы, отлетел на пару шагов стоявший у дивана столик, а все лампочки, мигнув ярким светом еще несколько раз, взорвались одна за другой, осыпав комнату осколками. Джуён выронил приемник из рук, когда Джисок притянул его к себе, чтобы закрыть от дождя из осколков — они стояли под самой люстрой.       Чонсу будто очнулся. Он огляделся — гостиная была похожа на поле боя. Гониль стоял поодаль, рефлекторно вжавшись в стену. Джисок осторожно вытряхивал запутавшиеся в волосах Джуёна битые стекла. Тот, испуганный, загнанно дышал, осматриваясь по сторонам.       Чонсу едва успел заметить, как Гониль скользнул в распахнутую входную дверь. — Подожди меня на улице, — сунув Джуёну в руку ключи от своего дома, сказал Джисок и легонько подтолкнул его к выходу.       Когда гостиная опустела, Джисок и сам осмотрелся и отряхнулся. Поднял с пола приемник — тот, ударившись уголком, треснул в корпусе, но все еще работал. — Чонсу-хён, ты что наделал? — спросил он ошарашенно и чуть мягче добавил: — Ты в порядке? — Нет, — ответил Чонсу, осев на пол. — Джисок, пожалуйста… пожалуйста, придумай что-нибудь еще. — Что? — Я не могу больше. Придумай что-то еще, вытрави меня отсюда, ради всего на свете, умоляю. Пожалуйста, Джисок.       Джисок растерялся и так и не нашел, что ответить. Только оставил приемник на отброшенном столике и попятился к выходу, оставив гостиную в тишине и беспорядке.

***

      Спустя неделю Чонсу слонялся по дому и подслушивал чужие разговоры.       Так он узнал, что подколоть Джисока за его невинность еще раз у него не выйдет — когда и как он умудрился ее потерять, никто не уточнял, но, видимо, сам Чонсу этот момент просто проспал. Джисок насчет этого просто проболтался: он не был похож на кого-нибудь, кто болтал бы о таком целенаправленно — видно, просто потрясение было слишком большим. Еще Чонсу узнал — и это стало для него неожиданностью, — что Хёнджуну вообще могло быть интересно такое о людях, ведь он с очень живым интересом выслушал хвастовство Джисока за сигаретой, а затем, видать, для полноты картины, допросил еще и Джуёна насчет того, в самом ли деле это случилось — почему-то Джисоку он не поверил. В подробности никто не вдавался, да оно и к лучшему — узнать подробности значило обязаться порадоваться за них, а у Чонсу на это не было никаких сил. Вот что в самом деле порадовало Чонсу, так это сам Хёнджун. То, как свободно он старался болтать со всеми, будто бы больше даже не стесняясь — а ведь болтал он достаточно много и долго, не только о Джисоке и Джуёне, но и о других вещах, — явно говорило о том, что он старался завести друзей и двигаться дальше. Чонсу и до этого подслушивал немало и знал, что Хёнджун всем здесь понравился и без особых стараний, но его усердие вызывало чувство гордости.       А еще Чонсу подслушал, как Гониль рассказал Хёнджуну, что подыскивал новое жилье. Ему даже показалось, что он услышал, что какое-то он уже нашел и что сегодня он планировал ночевать не дома, но, по правде сказать, он толком этого не разобрал — сразу же затерялся в мыслях, как только понял, что ему вновь грозит бесконечное одиночество, если у ребят ничего не получится.       Собственно, для этого здесь все и собрались — думать, что делать с Чонсу. Теперь его побаивались. Это раньше он был тихим, мирным, никому не мешающим призраком. Теперь же было ясно: он способен на жутковатые вещи — швырять мебель, открывать двери, ломать предметы. И если страх Джуёна и Джисока был скорее испугом от неожиданности, то страх Гониля был самым настоящим — его Чонсу пугал и при нормальном его поведении. Почему он все еще участвовал в попытках помочь, а не уехал куда глаза глядят, Чонсу не понимал.       Чонсу сидел за столом в гостиной, сложив на него руки, а на них — голову, и ждал, пока все усядутся. Рядом сидел Хёнджун. Остальные суетились у входной двери — Джисок тащил из дома тяжелую коробку. — Джуён, придержи дверь! — попросил он, вваливаясь внутрь. — Тебе на кой черт столько лампочек? — увидев содержимое коробки, Гониль так и прыснул. — С запасом, чтоб не выходить из дома за ними лишний раз, — пояснил Джисок, отдышавшись. — Бери, сколько нужно, остальные занесешь потом как-нибудь.       Гониль поблагодарил и отнес коробку в угол, чтобы никому не мешала. О его намерениях съехать Джисок не догадывался, потому не знал, что о разбившихся лампочках Гониль, в общем-то, мог и не заботиться. К слову, о помощи Джисока никто не просил и, что странно, это была его личная инициатива. В какой-то из дней, как оказалось, Джисок и Гониль славно поговорили. Обсудили все и решили, что ругаться из-за Джуёна им незачем — все равно ведь ничего не поменяется. Когда и как это вообще произошло, Чонсу не знал, только слышал краем уха, как Джуён в шутку звал их новоиспеченными друзьями. В последнее время он, Чонсу, был страшно рассеян, разбит и замкнут, и, в общем-то, ничего толком не соображал, так что толку от привычно любимых подслушиваний для его общей осведомленности было мало, и он занимался этим только тогда, когда избежать этого было некак, как сегодня.       Когда все уселись за стол, Хёнджун усадил на столе и своего игрушечного зайчика. Подслушав его рассказ в лесу, Чонсу теперь понимал гораздо больше — зайчишка был для Хёнджуна воплощением человека, которого он столько лет без памяти любил. Он не просто садил на стол игрушку — он усаживал Сынмина рядом с собой.       Итак, за столом было шестеро. Чонсу пустым, стеклянным взглядом пялился в глаз-пуговку на мордочке игрушечного зайца и слушал вполуха. — Для Хёнджуна поясню: мы уже пробовали кучу всего. Ты бываешь здесь реже, но мы Гонилю каждый день на нервы действуем, — заговорил Джисок. — После всего, что не получилось, первое, что мы сделали — это луковички. — Какие луковички?       Джисок указал на них. Две луковички висели в поле зрения: одна из них — в гостиной на шкафу ближе к лестнице на второй этаж, другая — в гостиной ближе к кухне на одном из подвесных шкафчиков. Третью луковичку не было видно — она висела в спальне Гониля на втором этаже. Луковички были прошиты красными нитями и висели в петельках, точно маленькие висельники. — У этого метода есть срок действия — неделя, — продолжал Джисок. — Мы как раз неделю назад их здесь развесили. Получается, сегодня нам нужно будет… Джуён, что там надо? Я запутался. Сжечь? — Разложить каждую на отдельный лист бумаги, засыпать солью и сжечь. Или выбросить в реку, — зачитал Джуён из телефона. — Ну, в реку явно проще, — Джисок пожал плечами. — Звучит не так эффективно, — возразил Гониль. — Да и зачем реку загрязнять? Река к вашим шаманским ритуалам никаким боком не относится. — Сам ты шаманский! Мы — детективы, а не шаманы! И вообще! Хоть бы одну идею предложил! Только ворчать и умеешь, — рявкнул в ответ Джисок. — Так что получается? Идем жечь? — переспросил Хёнджун. — Получается, да, — кивнул Джуён.       Ребята собрали по дому луковички, взяли пачку соли, бумагу, приемник для Чонсу и выдвинулись на задний двор. Последним вышел Хёнджун — он долго сомневался, стоит ли брать с собой зайчика, но, видимо, вспомнив, что отдал его насовсем, оставил его на столе и ушел без него. Чонсу поплелся следом.       Ритуал был совершен четко по инструкции. Луковички разложили на листах бумаги, хорошенько посолили, завернули в эти же листы и подожгли. Подождали, пока разгорится и потухнет, а затем Джуён взял в руки приемник и осторожно спросил: — Чонсу-хён, ты здесь? — К большому сожалению, — ответил Чонсу.       Досада на лицах присутствовавших была так очевидна, что Чонсу стало даже неловко. Не изменился в лице только Хёнджун, видимо, не вовлеченный еще столь сильно в процесс, да и вообще, по большей части не имеющий из помощи Чонсу никакой выгоды. — Мда, погано, — вздохнул Джисок, почесав затылок.       Скверно, в самом деле скверно. Чонсу тоже вздохнул. — Я сразу сказал вам, что эта идея с луковицами — полнейший бред, — Гониль пожал плечами. — Я этой луковицей сейчас тебе в глаз запущу, — шикнул Джисок. — Перестань обесценивать все, что мы делаем! Думаешь, легко столько способов искать? — Хватит, вы сейчас опять поругаетесь, — осадил их Джуён. — Идемте в дом, будем думать дальше.       Все вошли внутрь, Чонсу тоже вошел. Он плелся последним безо всякого энтузиазма. Веки у него были тяжелые, а грудь — зияюще пустая, точно пробитая насквозь.       Все снова уселись за стол, Чонсу тоже сел. — Что там дальше по списку? — спросит Хёнджун с живым интересом. — Дальше? Так… Дай подумаю, как нам лучше поступить, — Джисок нахмурился и потер нос. — Гониль, есть инструменты? — Какие? — спросил Гониль. — Ну, гвозди, молоток, такое. Есть? — Гвозди и молоток найду, а что? — Тогда мы с тобой этим и займемся, — деловито закатав рукава, сказал он. — Джуён, Хёнджун, вам другая задача.       Чонсу все сидел и не мог вспомнить, с каких пор Джисок стал таким инициативным. Просто рисовался уверенностью перед Джуёном или посчитал, что освободить Чонсу — это его прямая обязанность, после того, как Чонсу, сорвавшись, попросил об этом именно его? Разницы для самого Чонсу не было никакой, и он продолжил пялиться на зайчишку. — Вот это вам колокольчики, ими нужно будет еще раз обзвонить весь дом по углам. Но это не все. Вот это — шалфей, — сказал Джисок, достав тонкую связку трав из коробки и сунув ее Джуёну в руку. — А вот это — можжевельник. Держи, Хёнджун. Можжевельник мы уже пробовали, но лишним не будет. В общем, ваша задача — окурить весь дом. По всем углам, очень тщательно, хорошо?       Джуён и Хёнджун разом кивнули. Джисок выложил из кармана зажигалку — Джуён поджег свою связку первым, Хёнджун за ним. Когда они принялись погружать весь дом в дым и звон колокольчиков, Джисок повернулся к Гонилю и сказал: — Гвозди и молоток тащи. А еще — скажи мне, где у тебя ножи.       Гониль, отправившись за инструментами, только указал Джисоку направление — ножи он нашел сам. Взял самый большой и крепкий. — Будешь угрожать ему ножом, чтоб сбежал? — пошутил Гониль, вернувшись. — Было бы хорошо, если бы это так легко работало, — хихикнул Джисок и снова обрел серьезный вид. — Чонсу-хён, подскажи, пожалуйста, где именно ты… очнулся призраком? — Вон там, — Чонсу отстраненно указал пальцем на пол у лестницы. — И где мне твое «вон там» искать-то? — рассмеялся Джисок. — Я ж тебя не вижу! — Извини, — спохватился Чонсу и пригляделся, прикидывая, как объяснить. — Считай доски в полу. Примерно десятая от входной двери, ближе к лестнице наверх. — Спасибо, хён! — сказал Джисок и принялся отсчитывать. — Так а что мы делаем-то? — спросил вдруг Гониль. — Не мешай, я сбился, — отмахнулся Джисок. — Восемь, девять… Чонсу-хён! — он уверенно встал между десятой и одиннадцатой дощечкой. — Здесь? — Да, — безразлично ответил Чонсу, не отрывая глаз от зайчика. — Отлично, теперь смотри сюда, — сказал Джисок Гонилю. — Нам нужно вбить сюда гвоздь или нож. Для надежности всадим и то, и другое. Сначала ты, потом я.       Гониль не стал пререкаться и, взяв молоток поудобнее в руку, стал заколачивать между досками длинный, чуть ржавый на шапочке гвоздь. — Готово, — сказал он, закончив. — Теперь ты. Только осторожно. — Ты глянь! Волнуешься за меня? — подколол Джисок. — Если покалечишься, Джуён расстроится. — Справедливо, — пожал плечами Джисок. — Ну-ка отойди, а то мне самому страшно.       С этими словами он, неожиданно даже для самого себя, всадил нож четко в щель между дощечками, правда, не между десятой и одиннадцатой, а между девятой и десятой, однако существенной разницы это не имело. — Есть, — подытожил Джисок. — Теперь осталось дождаться, пока ребята закончат. — Я где-то слышал, что шалфеем можно нехило так накуриться, — зачем-то вспомнил Гониль. — Сейчас Джуён на нас как надымит — и никакие ножи с гвоздями нам будут не интересны. — Ничего он не надымит, там того шалфея кот наплакал, — отмахнулся Джисок. — Так а вышло хоть? С гвоздем, — спросил Гониль. — Чонсу-хён! — спохватившись, окликнул Джисок. — Ты здесь? — Как всегда, — ответил Чонсу безучастно.       Джисок захныкал и свалился на пол, раздосадованно заболтав ногами. — Да что ж такое-то? — вздохнул он. — Может, у ребят хоть получится? — утешил его Гониль. — Да ничего у них не получится, пробовали мы уже этот можжевельник, — отрезал Джисок, резко поднявшись.       Ничего и в самом деле не вышло. Хёнджун и Джуён, обойдя весь дом, вернулись, и Чонсу снова позвали. Он подал голос, не отвлекаясь от зайчика. Тогда все присутствующие устало завалились обратно за стол и стали думать, что делать дальше. — У вас есть еще варианты? — спросил Хёнджун. — Не то чтобы много, — ответил Джуён. — И не то чтобы многообещающие, — добавил Джисок печально. — Хуже луковиц уже ничего не будет, — улыбнулся Гониль.       Спорить с ним никто не стал. — Так что там осталось? — снова спросил Хёнджун. — Прибраться, — зачитал Джуён. — Якобы уборка очищает помещение на духовном уровне. — Так я и так прибираюсь постоянно, — возразил Гониль. — Если бы это помогало, Чонсу бы уже в день моего заезда смог уйти. — Ладно, вычеркиваем, — вздохнул Джуён. — Еще варианты? — Ну, тут есть один. Тоже глупый, как по мне. Здесь говорится, что призрак не может уйти, когда о нем слишком много думают, говорят или скорбят. — Да, я выписал это, потому что мы много говорим о нем и с ним, — сказал Джисок, — но я вот сейчас думаю, что это тоже бред какой-то. Чонсу столько лет пробыл здесь в одиночестве. Явно же должен был освободиться, если о нем никто не вспоминал столько времени. — Это все? Больше нет? — спросил Гониль. — Нет, есть еще, — оживился Джуён, — один правда, последний. И тебе он не понравится. — Это почему? — Потому что звучит ничем не логичнее луковиц. — И ты туда же? — огорчился Джисок. — Дай мне сюда телефон, умник, я читать буду! И то им не так, и это им не эдак! — Да я сам, — отмахнулся Джуён. — Нам нужен сухой горох. Нужно разложить по двадцать одной горошинке во всех углах дома, начиная от входной двери и так против часовой стрелки. — И все? — удивился Хёнджун. — Нет, тут еще сказано, что через три дня это все надо собрать, унести от дома куда-нибудь подальше и сжечь. — А горох-то у нас есть? — Есть, я все взял, — заверил их Джисок.       Каждый взял по горсти гороха, и все они разбрелись кто куда по дому, раскладывать ритуальный горох по углам. Чонсу только тогда отвлекся от зайчика — до того абсурдной и совершенно сумасбродной показалась ему эта затея. — Я знаете что подумал? — отозвался вдруг Джуён. — А может, у нас ничего не получается, потому что мы пробуем все сразу? Может, одно другому как-то мешает и поэтому ничего не выходит? — Ага, а даже если и так, то теперь попробуй разбери, что из этого чему мешает, — фыркнул Джисок. — Уже непонятно. Мы уже и гвозди туда, и ножи, и траву, и колокольчики… И лук вон, и горох теперь… Клади давай, не отвлекайся. Вдруг получится?       Безразлично окинув взглядом гостиную, он вновь сложил голову на руки и закрыл глаза. Идея разложить по углам горошинки была настолько бредовой, что Чонсу совершенно не верил в ее успех.       Когда они закончили, гостиная разом опустела — Чонсу едва успел заметить, как закрылась входная дверь. В гостиной остался только Гониль. Видно было, что ему было некомфортно. Чонсу тоже чувствовал себя неуютно. Ему хотелось сказать что-нибудь, чтобы приободрить его, но он не знал, не сделает ли этим хуже. — Что же, все уже ушли? — все-таки сказал он спустя какое-то время. — Нет, вышли ненадолго, — робко ответил Гониль. — А ты почему не пошел? — Хёнджун попросил меня остаться и последить за тобой. Ну, то есть, как последить… Просто проконтролировать на случай, если у нас что-то получилось. Ты понял, да?       Чонсу понял, но сказал это вслух у него не хватило сил. В груди было пусто, но в то же время как-то вязко и липко, очень гадко, и хотелось плакать. — Ты за столом? — спросил вдруг Гониль, когда молчание затянулось. — Да. — Я присяду рядом, можно? — Конечно.       Гониль, негромко сдвинув стул, сел рядом. Где сидел Чонсу, знали все. Из уважения ему теперь все время отводили место во главе стола. Так его проще было найти во время разговора. — Прости меня, — произнес Чонсу едва слышно. — За что? — спросил Гониль, поправив очки. — За лампочки, — пояснил Чонсу. — Я разнес тебе весь дом, тебе пришлось прибираться, теперь еще и новые везде вкручивать придется… Это моя вина, прости. — Да ерунда, — отмахнулся Гониль, хотя Чонсу знал, что для него это вовсе не было ерундой. — Мне все равно не очень нравился свет, но повода сменить его не было. Может, у тех лампочек, что мне Джисок притащил, свет поприятнее. — Вы с Джисоком помирились? — Зачем ты спрашиваешь? Сам же все видел, — удивился Гониль. — Мне было не до того. — Да, разобрались. Не дети ведь, — Гониль пожал плечами. — Незачем мне на него сердиться. Он не виноват в том, что понравился Джуёну больше меня. Правильно? — Да. — Ты стал разговаривать как настоящие призраки из фильмов ужасов, — заметил Гониль с улыбкой. — Мрачно так и односложно. Они все всегда так говорят.       Честно говоря, Чонсу вообще не хотел говорить. Ему хотелось только уснуть и проснуться там, где он проснулся неделю назад — у реки, окруженной лесом, населенным озорными белочками, на смятом покрывале, рядом с бесконечно дорогим сердцу мальчишкой в тонких очках. — Чонсу, ты помнишь, о чем мы с тобой говорили раньше? — О чем именно? — переспросил Чонсу, когда голос Гониля вырвал его из раздумий. — Ты же и сам видишь, что все эти луковицы и гвозди ничем не помогают, — пояснил Гониль, склонившись поближе. — Мне кажется, тут дело совсем не в этом. Ты так и не подумал о том, чтобы перестать себя грызть за то, в чем ты не виноват? — Не понимаю, о чем ты. — Все ты понимаешь. Я уже говорил: все зависит от тебя. Пока ты сам не перестанешь себя винить за все, что было в прошлом, тебе никакой горох не поможет. Вина никогда не дает двигаться дальше. У тебя всегда есть выбор — дать ей тянуть себя на дно или быть сильнее нее. Подумай об этом еще раз.       Чонсу не думал. Он глядел на его руку, лежавшую на столе. Вдруг возникло ощутимое желание сжать эту руку, будто это могло уменьшить гадкое чувство пустоты внутри.       «Так ты любил его или зацепился за него, потому что был одинок?» — скользнуло в памяти.       Прошла неделя, и Чонсу уже почти не помнил тот сон. Помнил только картину в общих чертах, но эту фразу запомнил накрепко. Это был хороший вопрос, на самом деле, и теперь Чонсу знал на него ответ. Коснуться его руки хотелось только для того, чтобы пустота перестала жрать его изнутри. Слишком стремящийся не отставать от живых, Чонсу ловко спутал это с тем, что люди обычно зовут влюбленностью, и сам себе же подложил свинью — на дружбу с Гонилем он мог уже не рассчитывать.       Однако, даже если и так, даже если он зацепился за Гониля только из-за одиночества, то все-таки зацепился он неслабо. И даже если теперь ему, разбитому, хотелось тишины, то точно не от того, что в доме просто снова больше нет ни души. — Гониль-хён, у меня есть просьба. — Какая? — Я слышал, о чем ты говорил с Хёнджуном. Клянусь, я не хотел подслушивать, да вот только говорили вы об этом довольно громко. Я знаю, что ты подумываешь съезжать, и я знаю, что это из-за меня. Я прошу тебя, дай ребятам последний шанс. Может, им удастся. Может, горох — это не такая уж и ерунда. Я прошу тебя, всего три дня. Не уезжай сегодня.       Гониль-хён засомневался, но слабый голос Чонсу звучал из приемника слишком уж жалобно. Он не смог отказать — только кивнул в ответ. Три дня — это ведь не такой уж и большой срок. Можно и перетерпеть. — Я буду оставаться на ночь внизу в гостиной, — пообещал Чонсу. — Не стану подниматься с тобой на второй этаж. Если хочешь, я буду оставаться на ночь у Джисока. — Да нет, все нормально, это ведь… и твой дом тоже.       Чонсу обессиленно закрыл глаза. От множества мыслей — ни одна из них не была веселой, — голова казалась тяжелой, точно свинцовый шар.       Это помещение давно не казалось Чонсу домом. Оно было самой настоящей тюрьмой.

***

      С утра Чонсу проснулся таким же разбитым и не захотел сталкиваться ни с кем из знакомых. Лучшим местом на всем земном шаре для того, чтобы скрыться ото всех, всегда был лес в конце улицы. Чонсу еще с детства это усвоил. Именно поэтому, едва открыв глаза, Чонсу поплелся в гущу леса вялым шагом.       Почему-то его ощутимо тянуло к реке. Казалось, ее воды способны смыть всю тяжесть, что облепила Чонсу, точно мох на могильном камне. Долгая дорога в одиночестве — и Чонсу уже лежал в воде на мелком берегу, слушая, как река плещется о берег над ушами, и болтал ногами, с интересом наблюдая, как все его усилия не создавали никаких брызг.       Лес только просыпался. Солнце светило с востока сквозь стволы деревьев, чирикали ранние пташки. Даже белочек не было видно — все они еще точно дремали в дуплах. Интересно, что снится белочкам? Ореховые долины? Царства желудей? Помнится, Сынмин, осведомленный о живности в этих краях куда больше, чем сам Чонсу, рассказывал, что белки не прочь и ящерицу на безрыбье сожрать. Может, орехи и желуди для них вообще не объект мечтаний.       Едва Сынмин снова всплыл в памяти, Чонсу зажмурился и ударил по воде ладонями — попытался прогнать его образ из головы. Вода не шелохнулась, но избавиться от наваждения удалось. Чонсу продолжил лежать в воде и глядеть в небо.       Странно, но здесь, у реки, ему действительно было легче. Спокойнее, как минимум. Здесь можно было разговаривать вслух — не было приемников и обеспокоенных его речами персон. Здесь и воздух был чище и приятнее — от запаха жженого можжевельника уже буквально тошнило, если призраки вообще способны ощущать что-то подобное. Чонсу лежал в воде, дышал свежим, влажным воздухом и вслух считал пролетавших над головой птиц. Насчитал двадцать три, затем задумался и сбился.       Задумался он о том, что ничто из того, чем занимались Джисок и Джуён, ему, откровенно говоря, не помогало. Однако ощущения от существования у Чонсу в последнее время были просто отвратительные. Он все вспоминал, как Хёнджун говорил, что вещи, которые должны убивать таких, как он, только едва причиняют ему дискомфорт. По ощущениям казалось, что все действия, направленные на помощь Чонсу, на деле делали ему только хуже.       Чонсу решил поразмышлять. С какой стати живым беспокоиться о мертвых? С какой стати им вообще беспокоиться об их благополучии? Нет, разумеется, есть довольно приятные личности вроде Джуёна, для которого и проблема давно погибшего парнишки важна, как своя собственная, но все же, кому есть дело до того, что чувствует призрак? Избавляя дом от призрака, люди ведь думают только о своем комфорте. Взять вон Гониля, например. Ему-то уж точно все равно, какими методами выпроваживать Чонсу на тот свет, главное, чтобы дома спать не было страшно и новую квартиру искать не нужно было. Только и всего, ничего больше.       Чонсу не знал, было ли ему в последнее время так плохо от того, что он постоянно себя накручивал, или от того, что из дома его вытравливали всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Если второе, тогда все точно так, как говорил Хёнджун. На тот свет его ничто не отправляло, но жизнь отравляло знатно. Второй вариант имел смысл, а иначе как объяснить то, что здесь, у реки, состояние его было вполне сносным, намного лучше, чем дома?       Однако ни один из сумасбродных методов юных детективов так и не смог изгнать Чонсу — на горох он больших надежд все еще не возлагал. Зато дома стало находиться еще более невыносимо, чем до этого. Чонсу сделал вывод: все методы, которыми люди изгоняют призраков — варварские и по-настоящему жестокие, если вообще рабочие, конечно. Ни разу они не нацелены на то, чтобы освободить заблудший дух, указав ему путь в давно ждущий его мир. Все они только и делают, что, делая его жизнь невыносимой, буквально вытравливают призрака куда-нибудь за пределы дома, освобождая помещение для живых людей, чтобы он не отравлял им жизнь. Что будет с призраком дальше? Вряд ли кого-то это на самом деле заботит, но Чонсу задумался. Быть может, изгнанный и по факту бездомный, теперь призрак станет скитаться по другим местам, печально дожидаясь, пока его прогонят и оттуда. А может быть, безобидный добрый призрак станет злобным духом и станет мстить жильцам дома, что лишили его крыши над головой. Чонсу поставил себя в обе ситуации и в первой искренне себя пожалел, а второй нешуточно испугался.       Чонсу думал о доме. О тех временах, когда эта коробка из стен еще была его домом, а не камерой заключения. А затем — стал думать о том, во что его превратили живые люди. Вздохнул и поднялся из воды, совершенно сухой. Наклонился над рекой и попытался разглядеть свое отражение — безуспешно. Вода отражала только кудрявые кроны высоченных деревьев.       Он встал, отряхнулся, зашагал к лесу и подумал о Гониле. Вот уж кому он насолил больше всех. На самом деле, Гониль-хён был очень хорошим человеком — Чонсу сразу это понял, в первый же день. Заслужил ли он страдать из-за Чонсу? Заслужил ли страдать из-за того, как Чонсу запутался? Он ведь увязался за ним, потому что одичал в одиночестве. Подумал, что полюбил его, потому что хотел ощутить что-то живое, но разве может призрак любить человека? Разве могла эта история вообще закончиться как-то иначе? Живой человек и бестелесное существо, которым пугают людей в городских байках. Чонсу не сдержал смешок, пнув ногой куст, даже не зашуршавший.       Шагая дальше вглубь леса, Чонсу думал о Джуёне и Джисоке. Было ли бы лучше, если бы они не взялись спасать его? Надо сказать, их преданность идее поражала. Как бы сейчас складывалась его жизнь, если бы они, любопытные и настырные, не выдали факт его существования всему честному народу? Наверное, Чонсу и дальше тихонько таскался бы за Гонилем и безбожно себя обманывал, дожидаясь, пока дом снова опустеет, чтобы остаться в невыносимом одиночестве еще на сотни лет. Однако, возможно, Чонсу бы чувствовал себя лучше. Спокойнее, что ли? Дома бы не пахло треклятым жженым можжевельником, никто не боялся бы его, в общем-то, безобидного, и не пытался бы прогнать. Может, Чонсу бы еще сотню лет не помнил, что такое друзья и забота, но, возможно, это можно было бы пережить? Чонсу замотал головой, прогоняя эту мысль, почувствовал себя крайне неблагодарным и застыдился.       Ступая дальше между серых стволов, Чонсу вспомнил о Хёнджуне. Почему-то перед глазами возникла его теплая улыбка. Это ведь он взялся налаживать контакт между Чонсу и живыми. Именно благодаря ему Чонсу смог вспомнить, что такое забота и друзья. Он ведь до сих пор, бросив все свои дела, таскался сюда по первому же зову, чтобы помочь Чонсу. А стоило ли? До чего же добрым был Хёнджун! Чонсу ему жизнь сломал, а он все равно при любой возможности брался помочь. Нет, Хёнджун должен был сразу же отказать в помощи, едва услышав имя Чонсу. Сколько же лет Хёнджун страдал из-за него! Помогать кому-то, кто все у тебя отнял — кто бы поступил так? Чонсу подумал, что он сам, наверное, так бы не поступил. Чонсу был безмерно перед ним виноват и обязан был ему намного большим, чем имел. Хёнджун ведь был совсем таким же, как он сам — большой тайной для всех вокруг, одиноким созданием вне времени, безнадежно застрявшим среди людей. Никто лучше их двоих не понимал друг друга. И Чонсу знал: все то бесчисленное количество лет, которое Хёнджун проживет среди людей, он будет помнить о том, как Чонсу все отнял у него.       Когда Чонсу вспомнил о том, кто был всем для Хёнджуна, лес проредел, и перед глазами показалась поляна, пахнущая ненавистным жженым можжевельником. Сегодня сюда еще никто не приходил, но дышать здесь все равно было уже невозможно. Каменная плита возвышалась над полянкой мрачным уродливым отростком — Чонсу даже поморщился, подойдя ближе. Обвел пальцами свое имя, высеченное на ней, и вздохнул. Если бы он, тот, кто лежит здесь, не наделал глупостей, ничего бы этого не было. Не признайся он Сынмину в чувствах — не было бы угрозы того, что их поймают. Если бы их не поймали из-за настырности Чонсу, то и уезжать Сынмину не пришлось бы. Не пришлось бы ему и жить столько лет в страданиях. Не довелось бы познакомиться с Хёнджуном и обречь на страдания еще и его. Не признайся Чонсу Сынмину в чувствах тогда — не пришлось бы жечь дом. Не пришлось бы торчать здесь столько лет, чтобы заставлять Джисока и Джуёна ломать головы и отравлять Гонилю жизнь. Все проблемы всех вокруг были именно из-за него, Чонсу, но Сынмин… Можно навредить кому угодно — со временем стыд уйдет, вина утихнет и все подзабудется, но навредить тому, кого любишь так сильно — такого Чонсу себе простить не мог. Гониль сказал неправду — тут у него в самом деле не было выбора.       Замотав головой, точно пытаясь вытряхнуть оттуда все мысли, Чонсу, огладив каменную плиту по верху пальцами, медленно отошел. Пора было прекращать весь этот балаган. Вариантов действия у Чонсу было два. Один — если горох по углам каким-то чудесным образом сработает, второй — если нет.       Чонсу зашагал в сторону дома, еще раз безуспешно попытавшись разглядеть в гуще леса белочек. Ни одна из них так и не явила ему свой блестящий пушистый хвост.

***

      Через два дня Гониль проснулся от того, что в дверь позвонили.       Он, едва открыв один глаз, выскочил из постели и помчался на первый этаж, чтобы открыть. Из соседней спальни, помятый и всклокоченный, выплыл Хёнджун — он здесь ночевал со вчерашнего дня, чтобы успеть к главному событию.       Гониль открыл дверь. На пороге стояли детективы. Джуён был свеж, весь будто блестел, Джисок же явно не был доволен столь ранним пробуждением и прятал голову в капюшоне, чтобы можно было незаметно для Джуёна зевать. — Который час? — сипло спросил Гониль. — Скоро десять, — ответил Джуён, входя внутрь. — Мы же вроде на попозже договаривались, нет? — Ну, время никто не обсуждал, а Джуён не спал вообще, поэтому у него «попозже» настало в такую рань, — проворчал Джисок, вваливаясь следом. — Ты не спал? — удивился Гониль. — Не смог уснуть, — пояснил Джуён. — Интересно, почему? — донесся ехидный голос со второго этажа. — Хёнджун, и ты здесь! — обрадовался Джуён, помахав ему рукой. — Он не спал потому, что нервничал, а не потому, почему ты там себе напридумывал, — пробурчал Джисок снова — в такое время суток любезничать у него не выходило. — А Чонсу-хён уже проснулся? — спохватился Джуён. — Да, — донеслось из трещащего приемника.       Было условлено дать Гонилю с Хёнджуном полчаса на душ и все остальное. Джисок и Джуён же были предоставлены сами себе и ушли на кухню готовить завтрак на всех — сами еще тоже ничего не ели. Еды у Гониля в доме было немного — лапша и пиво в баночках. Поскольку пить с утра никто не собирался, ограничились лапшой.       Через полчаса Хёнджун и Гониль спустились вниз, собранные и одетые. Гониль все еще выглядел сонным, но Хёнджун, казалось, пребывал в неплохом настроении — с лестницы он спустился куда живее, чем его товарищ, и с последних трех ступенек ловко спрыгнул, точно зайчик.       Когда завтрак был доеден, Джисок вновь взял командование операцией в свои руки. — Что нам там нужно сделать? — уточнил Гониль. — Собрать весь горох, что разложили по углам, унести от дома подальше и сжечь, — пояснил Джисок. — Главное, чтобы мы собрали весь, а то мало ли. — Соберем, — пожал плечами Хёнджун и первым вышел из-за стола.       Остальные последовали его примеру. Джисок с Джуёном взяли на себя второй этаж, Гониль с Хёнджуном — первый. Каждый угол был осмотрен и тщательно очищен от ритуального гороха. Ребята проверили все дважды — ни единой горошинки в доме не осталось. — Так, собрать — собрали, теперь — в лес, — наказал Джисок, когда все вновь собрались в гостиной. — Зачем нам лес? — спросил Джуён. — Ну а где ты его жечь-то собрался? Сказали же — подальше от дома! Тут подальше от дома только лес. Не к другим домам же нам идти. — Так что, идем? — уточнил Гониль. — Да, только приемник не забудь. Хёнджун, а ты вон там возьми оставшийся можжевельник, пожалуйста, — раздав указания, Джисок вздохнул. — Тошнит уже от этого можжевельника.       Когда все было собрано, ребята выдвинулись в сторону леса. Шли долго, далеко вглубь — Джисок воспринял указание достаточно серьезно. — Думаю, мы уже достаточно далеко отошли, — в какой-то момент сказал Хёнджун. — Зачем идти еще дальше? — Правда, заблудимся же, — поддержал его Джуён. — Тогда давайте здесь, — согласно кивнул Джисок.       Вместе с Гонилем он расчистил небольшую площадочку от опавшей листвы и веточек, чтобы не спровоцировать ненароком пожар, и сложил целую кучу гороха на лист бумаги. — А загорится? — спросил Джуён. — Ну, вроде сухой же, должен гореть, — неуверенно ответил Джисок.       Горох подожгли. Заодно подожгли и веточку можжевельника в руках Хёнджуна — не выбрасывать же. Горох горел тяжело, но все-таки обгорал, хотя потухал несколько раз и не внушал никому уверенности в успехе. — Если вдруг не получится, — когда все затихли, сказал вдруг Джисок негромко, — можем попробовать разрыть могилу и сжечь его кости.       Три пары глаз удивленно уставились на него. — У тебя все нормально? — Джуён поднял бровь. — А что? Я такое в кино видел, — невозмутимо ответил Джисок.       Горох обгорел полностью. Догорела и веточка можжевельника — ее резкий запах будто впивался в кожу. — Ну что, проверим? — предложил Гониль неуверенно.       Три пары глаз с надеждой взглянули на трещащий приемник. — Чонсу-хён, ты здесь? — осторожно спросил Джуён.       Ответа не последовало. Джуён с Джисоком удивленно переглянулись. — Чонсу-хён!       Снова ничего. Гониль поднес приемник ближе к уху, чтобы лучше слышать. — Чонсу-хён, скажи, ты здесь? — Не отвечает, — подытожил Джисок. — Выходит, получилось? — спросил Гониль. — Получается, да.       Гониль поднял глаза на остальных. На их лицах возникли сложноописуемые выражения. Было видно, что они были рады, но радость эта была неуверенной и довольно тоскливой — все вдруг осознали, что шумный, болтливый и любопытный Чонсу-хён ушел навсегда. Только лицо Хёнджуна отражало что-то другое. Он отличался от остальных — едва заметно свел брови и выглядел скорее обеспокоенным, чем растерянным. — Так что, возвращаемся в дом? — спросил Гониль снова, и голос его звучал неуверенно. — Получается, да, — так же неуверенно пожал плечами Джисок. — Чонсу-хён! — Джуён попробовал еще раз, но ответа так же не последовало. — Все, перестань, — Джисок осторожно сжал его плечо. — Видишь? Его тут нет. — Правда нет? — Получается.       Гониль подождал еще немного и отключил приемник. Лес заполонила живая, естественная тишина.       Так же неуверенно все четверо вернулись в дом. Уселись снова за стол в гостиной и немного помолчали. Никто не мог подобрать слов.       Первым заговорил Гониль. Ему от успеха затеи было радостнее всех, но он скрывался — не хотелось на фоне всеобщей печали показаться слишком уж счастливым. — Нас можно поздравить, думаю, — сказал он. — С чем же нас поздравлять? — вздохнул Джуён. — Мне лично грустно. Поздравить можно только самого Чонсу-хёна. Для него же закончился столетний кошмар. — Я буду скучать по нему, — едва слышно сказал Джисок, зарывшись в капюшон снова. — Я тоже, — Джуён печально умостил голову на его плече.       Гониль замолчал. Атмосфера в доме была тоскливой. Джисок и Джуён понуро глядели куда-то в стол, Хёнджун — куда-то в сторону. — Наверное, мы должны радоваться, — решил Джисок, хотя звучал все так же неуверенно. — И я говорю! — поддержал Гониль, словив возможность. — Мы справились! Чонсу теперь там, где ему лучше, и… — Чонсу-хёна теперь, наверное, вообще больше нет, — перебил расстроенный Джуён. — Разве это не то, чего он так хотел? — со слабой улыбкой возразил Гониль.       Спорить с ним не стали. Все знали, что он прав. — Предлагаю это вообще отметить, — пожал он плечами. — Что скажете? — Это все равно что веселиться на похоронах, хён, — хмыкнул Джуён. — Слушайте, — тон Гониля вдруг стал очень серьезным, — для того, чтобы покинуть этот дом, Чонсу проделал работы раз в десять больше, чем мы. И не такой работы, как, например, горох в углах пораскладывать. Если он смог уйти, значит, он переборол себя. Вот что можно отметить. Не похороны друга, а его победу. — Если не хотите отмечать такую победу, можем отметить то, что Гониль-хён теперь не съезжает, — вмешался Хёнджун, все так же глядя куда-то в сторону. — Зачем ты рассказал? — нахмурился Гониль. — А что? Уже ведь все равно, — ответил Хёнджун невозмутимо. — Ты правда хотел уехать? — Джисок поднял бровь. — Я жил в одном доме с призраком, — оправдался Гониль. — Да, я собирался съехать. Назовете меня плохим из-за этого?       Никто не назвал. — Тогда давайте правда отметим, — решительно кивнул Джисок. — Купим что-нибудь поесть, а то у Гониля в холодильнике мышь повесилась. Проведем время как… друзья. — Звучит хорошо, — согласился Гониль. — Джуён, что думаешь? — Давайте, — кивнул он, хотя взгляд его оставался все таким же потерянным. — Хёнджун, ты как?       Но Хёнджун только кивнул, ничего не ответив.       Пока все собирались, Джисок как мог поднимал Джуёну настроение: трепал по щекам, обнимал, даже пробовал кривляться, чтоб насмешить. Видимо, последнее сработало от неожиданности — Джуён улыбнулся, стукнув его легонько по плечу.       Когда все были готовы, Гониль открыл дверь и вышел первым, за ним вышли Джисок и Джуён, а Хёнджун, замешкавшись, не вышел из дома, пока не пристегнул обратно к ремню своего голубого игрушечного зайчика. — Что будем есть? — живо спросил Гониль, когда все были уже снаружи. — Курочки хочется, — жалобно проскулил Джисок. — Зайдем в то место, что через две улицы отсюда? — предложил Гониль. — А что там? — уточнил Джуён. — Да курочка, что ж еще? — пояснил Гониль. — Одной курицей мы не наедимся, нужно что-то еще. Я бы лапши взял. Джуён, что думаешь?       Компания неспешно зашагала вперед, потерявшись в обсуждениях, и только Хёнджун, никем не замеченный, остановился всего в паре метров и вновь обернулся на дом.       На крыльце дома, глядя вслед уходящим и улыбаясь чуть печально, стоял человек. Кожа его была в ожогах и саже, а одежда местами была обгоревшей дочерна.       Чонсу решил, что так будет лучше. Горох по углам, подвешенные луковицы, гвозди в полу, жженый можжевельник — вся эта ерунда не помогала нисколечки. Видно, все было и впрямь гораздо глубже. Когда он понял, что никакие старания друзей ему не помогут и того света ему не видать как собственных ушей, он решил исчезнуть по-своему. Благо, для этого ему нужно было просто промолчать в нужный момент — проверить ни у кого бы не вышло. Лучшего исхода и придумать нельзя было, ведь если все поверят, что Чонсу исчез, всем будет лучше. Гониль-хён не станет уезжать навсегда и сможет спать спокойнее, Джисок и Джуён перестанут ломать голову почем зря, а Хёнджун решит, что исполнил свой невесть откуда взявшийся долг перед тем, кого любил.       Но лучше всего от такого исхода было, конечно же, самому Чонсу. Теперь ведь все будет как раньше! Никакого больше удушливого запаха гадкого можжевельника! Никакого противного треска приемника! Никаких больше глупых ритуалов, от которых в доме находиться невыносимо! Да, придется позабыть о новых друзьях, о теплых беседах по вечерам — вернее, придется вспомнить, каково жить без всего этого. Но это ничего! Если не вышло уйти насовсем, то остаться вот так — это не так уж плохо. Это не смертельно — Чонсу десятилетиями так выживал. Проживет еще.       Чем дальше, тем больше Чонсу понимал, что идти на контакт было ошибкой. Благо, вернуть все назад оказалось проще, чем он думал. Его время давно прошло. Все изменилось — теперь это время других людей. Да и вообще, это время людей — кому-то, кого обжигает солнечный свет и обходит ход времени, или кому-то, чье бестелесное существо способно проходить сквозь стены, здесь не место. Такие обитатели этого мира должны оставаться тайной, иначе случится беспорядок. Кто-то вроде Хёнджуна понял это сразу, но Чонсу понадобилось натворить дел, чтобы сообразить.       Верно, все меняется. Только у Чонсу не хватило сил измениться. Гониль-хён был прав — всегда есть выбор. Чонсу сделал свой с минимальным ущербом для всех остальных. Что касается ущерба для него самого — это уже другой вопрос. Для того, чтобы на него ответить, нужно признать все то, что сказал Гониль-хён. Но как признать то, с чем не согласен?       Хёнджун смотрел на дом, сведя брови, а Чонсу смотрел на него, опершись на перила. — Ну? И чего ты встал-то? Гляди, без тебя уйдут! — улыбнулся он. — Ну же! Ты знатно отстал!       Но выражение лица Хёнджуна было непонятным. Растерянным и обеспокоенным, почти что встревоженным. В какой-то момент он свел брови сильнее и, глядя Чонсу прямо в глаза, одними губами непонимающе пробормотал: — Почему?       Чонсу застыл, точно ледяная скульптура. Обернулся на всякий случай — нет, за спиной была только стена. Ткнул пальцем себе в грудь и шепотом произнес: — Ты это мне?       Хёнджун кивнул, но кивнул едва заметно, чтобы не подать виду для остальных, если обратят на него внимание. Только тогда Чонсу осознал: этот пройдоха обманывал его с самого начала. — Ах ты… прохвост! Ты видишь меня! Видишь и слышишь! Как тебе только не стыдно? Я просил тебя, просил дать мне знак, если ты…       Чонсу продолжил бы причитать и дальше, если бы Хёнджун не поднес к губам палец и не попросил его замолчать. — Почему ты соврал? — еле слышно спросил Хёнджун. — Прошу, не говори им, — вздохнув, попросил Чонсу. — Но почему?       Чонсу взглянул на голубого зайчика, привычно висевшего у Хёнджуна на ремне. Видимо, не один Чонсу так и не смог измениться. — Ты знаешь, почему, — улыбнувшись, ответил он. — Ты ведь понимаешь меня лучше, чем все они. — Хёнджун! — донесся уже издалека голос Гониля. — Ты чего там застрял? — Я сейчас! — крикнул в ответ Хёнджун. — Ну же! Тебя ждут! Давай, поспеши! — подбодрил его Чонсу. — Я не скажу им, — почти шепотом сказал Хёнджун. — Я буду приезжать чаще, чтобы тебе не было так одиноко, как раньше.       Чонсу поблагодарил его кивком головы, но сказать ничего не успел — Хёнджуна утащили за руку обеспокоенные товарищи. Он еще раз обернулся — Чонсу успел помахать ему ладонью, — и ушел с остальными.       Одиноко, как раньше? Ну уж нет! Теперь здесь целая толпа народу! Теперь Чонсу вновь волен быть собой — любопытным, пронырливым, бесстыжим, скрытым от людских глаз и ушей!       Компания его живых товарищей скрылась вдалеке, поглощенная серостью улочки. Чонсу взглянул в другую сторону, с улыбкой окинув взглядом лес, и на одном из стволов у самого его корня увидел любопытную рыжую белочку. Едва столкнувшись с Чонсу взглядом, она пустилась прочь, взобравшись вверх и ускакав по веткам в самую глубь леса.       Чонсу и сам заглянул вглубь — где-то там, среди деревьев, у старинного могильного камня, возвышавшегося над поляной темной тенью, по-прежнему не росли цветы.