взаперти.

      Зима была огорчающе теплой и бесснежной, а потому скучной и совершенно неинтересной, и пронеслась до смешного незаметно. Настала весна. Мрачная, сырая и характерно пахнущая влажной пробуждающейся почвой, она была, честно говоря, ничуть не интереснее.       Гониль стоял на крыльце и прикидывал на глаз, где бы лучше высадить цветы — весна как-никак. Чонсу сидел на перилах, болтая в воздухе ногами, и смотрел на эту затею скептически — ну не казался ему Гониль опытным садоводом. Как потеплеет, думал он, участок покроется сорной травой. Она, гадина, цветам всю жизнь испоганит, ее состричь бы, да нечем — откуда у Гониля было взяться нужной технике и инструментам? — а лучше перекопать бы ее да выдрать с корнем, чтоб не мешалась. Вот только сказать об этом Гонилю было некак — выходя куда-то за пределы дома, приемник он с собой никогда не брал.       Прежде, чем исчезнуть на несколько долгих месяцев, Хёнджун оставил Гонилю на временное пользование свой приемник. Теперь его почти не отключали, чтобы Чонсу не было так одиноко. Первое время Чонсу все никак привыкнуть не мог — дикость какая, живые люди могут его слышать! Позже чуть свыкся и решил, что лучше и быть не могло. В самом деле, могло ли?       Гониль ходил туда-сюда, внимательно осматривая участок — благо, он был небольшим, скорее, даже маленьким, так что осматривать тут, в общем-то, — было нечего. Он прищурился хорошенько, поправил очки, все-все осмотрел, решил, где высадит цветы и уже было собирался уходить, как в чаще леса вдруг показались две знакомые фигуры. — Гониль-хён, подожди! — зазвенел голос между деревьями.       Чонсу ловко соскочил с перил и пригляделся получше — да, это были они. Вечно мерзнущий Джисок повадился носить абсолютно уморительную шапку на завязках, чтобы не продувало уши. В этой шапке его за километр можно было узнать — никто, кроме него, в радиусе километра как минимум не осмелился бы напялить на себя что-то подобное. Джуён же шапок не носил — они мяли волосы и портили этим весь внешний вид. И в целом эти двое были очень узнаваемы даже издалека: Джисок — по вот этой его кошмарной шапке, а Джуён — по развевающимся на ветру длинным волосам и пунцовым ушам, что постоянно замерзали.       Выйдя из лесу, они поздоровались с Гонилем, и Джисок, шмыгнув носом, сказал: — Нам нужно, чтобы ты впустил нас в дом на минутку. Можно? — Можно, конечно, — Гониль пожал плечами и открыл дверь. — Я как раз собирался обратно.       Едва переступив порог, Джуён крикнул что было силы: — Чонсу-хён! — Ты чего разорался-то? Право слово, — буркнул Чонсу, и его не услышали — приемник находился где-то наверху, потому что вчера перед сном Гонилю срочно приспичило поболтать. — Подождите, я принесу его, — спохватился Гониль. — Раздевайтесь пока, я сейчас. Джисок принялся развязывать свою уморительную шапку — без слез не взглянешь, честное слово, — и сказал: — «Подождите, я принесу его», говорит, — он хихикнул, — будто Чонсу-хён живет в этой коробочке, как черепаха. — Тише, погоди, — Джуён шутку не оценил и, повесив куртки их обоих на вешалку, серьезно нахмурился, дожидаясь Гониля.       Тот спустился с приемником в руках через минутку и включил его прямо на ходу — договорились, что на ночь будут отключать его, чтобы беречь батарейки. — Чонсу-хён, ты нас слышишь? — еще раз спросил Джуён. — Как же мне вас не слышать, когда вы на весь дом кричите, как оглашенные? — сказал Чонсу в ответ, и лица напротив разом помрачнели. — Что такое? — поинтересовался Гониль, тоже это заметив. — Больше не рады меня слышать? — подхватил Чонсу ехидно. — Да мы-то рады… — вздохнул Джуён с ощутимой в голосе досадой и плюхнулся на диван в гостиной. — А так сразу и не скажешь, — хмыкнул Гониль, проследовав за ним. — Мы ходили на кладбище только что, — пояснил Джисок невесело. — Туда, в то, что за лесом. — Зачем? — спросил Гониль. — Навестили Сынмина, — Джисок печально выдохнул.       О том, что юные детективы отыскали Сынмина в том месте, назвать которое в одном предложении с этим человеком у Чонсу язык не поворачивался, все знали уже неделю как. Именно поэтому для Чонсу это не стало открытием или какой-то сногсшибательной новостью. Когда Джисок затих, Джуён рассказал, что ходили они туда сегодня для того, чтобы зажечь там благовония от имени Чонсу и от него же объясниться и проститься — сам Чонсу так далеко за лес ходить не мог, и они считали, что если сделают это, то Чонсу станет легче и он сможет уйти. Такими же благовониями, кстати, уже месяц как, точно старый мрачный дымящийся ёж, была утыкана площадка в лесу возле старой надгробной плиты. Целый месяц они там дымили — когда Чонсу был там в прошлый раз пару дней назад, он смеха ради уткнулся было носом в растущее вблизи плиты дерево и обнаружил, что вся его древесина этими благовониями пропахла насквозь. Детективы даже Гонилю вручили целую охапку таких и строго наказали жечь их в доме по всем углам. Однако как ребята ни старались, выкурить Чонсу из дома таким способом у них так и не вышло. — Чонсу-хён, может, ты почувствовал что-нибудь? Мы в правильном направлении хоть движемся? — спросил Джуён умоляюще. — Почувствовал, что сильно устал, — сказал Чонсу. — Давайте оставим эту затею на пару дней, идет? — Хорошо, — вздохнул Джуён снова. — Тогда мы еще подумаем, раз есть время. Может, тогда сыграем во что-нибудь?       Возражать причин не было, и Гониль привычно достал единственную настольную игру, что у него была — потрепанную «Монополию», которую он урвал на барахолке несколько месяцев назад. Когда ребята в очередной раз возвращались ни с чем после попытки освободить Чонсу, тот всегда говорил, что чувствовал их старания, что какая-то высшая духовная сила выжимала из него все соки, и что ближайшие несколько дней им лучше не стараться, чтобы не ухудшить его состояние. Это было не совсем правдой — благовония ему и впрямь страшно не нравились, аж зубы сводило, но от чего-то вроде бесед с чужими надгробными плитами он вполне ожидаемо ничего не ощущал. Однако такой ответ усмирял неугомонных детей на какое-то время и позволял Чонсу ощутить себя в кругу друзей.       «Монополия» в этом здорово помогала. За неимением возможности двигать фишки и бросать кубики самостоятельно, Чонсу поручил это Джуёну, поэтому тот играл за двоих, четко следуя указаниям из приемника. Нередко они заигрывались до поздней ночи, замечая это только тогда, когда Джисок, умостившись прямо на столе, начинал сопеть во сне. До чего же счастлив был Чонсу в эти вечера!       С момента, как прошлое Чонсу было перекопано вдоль и поперек, точно грядка, прошло уже — если Чонсу правильно подсчитал конечно, ведь со временем у него всегда было не очень, а совершенно одинаковая погода за окном не давала отличить одно время года от другого, — месяца четыре. Все эти месяцы ощущались крохотными ростками чего-то невообразимо свежего на этой грядке. Чонсу знал, что это такое росло — та самая живая жизнь, о которой он мечтал с того момента, как застрял здесь.       Дни больше не были похожи один на другой! С утра Чонсу просыпался в гостевой комнате, хорошенько тянулся, кряхтя, и лежал, глядя в потолок, пока не надоест. Когда надоедало, он спускался вниз, на первый этаж, чтобы привычно встретить прекрасного господина Ку, наводящего порядок там, где он не требуется. Иногда Гониль был один, но чаще, спускаясь в гостиную около полудня, Чонсу встречал там еще и Джуёна. Он все еще продолжал заниматься с Гонилем английским и, надо сказать, делал успехи!       Дни, когда приходил Джуён, были для Чонсу самыми радостными. Вот уж когда можно было наговориться вдоволь! Зимой, когда было прохладнее, Джуён оставался после уроков пить чай, что было просто прекрасным временем для болтовни ни о чем, но иногда Джуён не мог удержаться от разговоров с Чонсу даже во время того, как Гониль что-то объяснял. Дошло до того, что на время занятий Гониль стал относить приемник в другую комнату, в чем были, пожалуй, и свои плюсы — со скуки Чонсу начал вникать в то, что преподавал Гониль, и сам зачем-то подтянул совершенно ненужный ему английский язык.       Иногда, как сегодня, Джуён приходил не один, а с Джисоком. В такие дни Гониль-хён мрачнел, хотя старался не подавать виду, но Чонсу был счастлив. Эти двое всегда вели себя, учитывая присутствие Чонсу: интересовались его мнением, показывали ему то, что смотрели вдвоем, даже место для него рядом с собой всегда оставляли, чтобы не сидел, как обычно, на столе. Иногда они даже таскали с собой приемник за пределы дома и ходили с Чонсу на прогулки туда, куда он был в состоянии дойти. С ними Чонсу чувствовал себя нужным и, что самое главное, живым.       Если бы все было именно так, Чонсу бы, наверное, попросил юных детективов насовсем прекратить искать способы освободить его, но он только время от времени останавливал их на пару дней. Почему?       Идея оставить приемник в доме была отличной, и Чонсу понимал, что сделано это было ради его же блага — чтобы он больше не чувствовал себя покинутым, — но эта идея, к сожалению, практически выселила его из дома. Причиной тому был Гониль-хён.       Он старался относиться к Чонсу как к другу, но его присутствие ему все же ощутимо мешало. С появлением приемника в доме выработавшаяся у Чонсу за много лет привычка болтать почем зря никуда не делась, правда, теперь ее слышали все, кто входили в дом. И Чонсу видел, как сильно Гониля это напрягало. Дело было даже не в постоянной, неумолкающей болтовне, а в том, что это была его, Чонсу, потусторонняя болтовня. Приемник Гониль-хён не убирал и не отключал скорее из вежливости, нежели из искреннего желания слушать Чонсу каждый день, а молчать круглосуточно, чтобы не причинять неудобств, — на Гониля только изредка находило желание поговорить с ним, — у Чонсу не получалось. Да и сам дом, если честно, перестал ощущаться, как безопасное место, перестал ощущаться домом с тех пор, как Гониль-хён все узнал, поэтому Чонсу стал все чаще ошиваться где-то за его пределами.       Именно поэтому Чонсу так радовался, когда приходил Джуён — можно было спокойно разговаривать в собственном доме и не бояться, что ты кому-то мешаешь.       Местом, где Чонсу проводил дни чаще всего, был дом Джисока. Чтобы не бегать к Гонилю за приемником каждый раз, когда нужно было поговорить с Чонсу, Джисок сам спаял такой. По правде сказать, приемником это было назвать очень сложно — это была очень уродливая на вид путаница из каких-то совершенно неизвестных Чонсу деталей, проводков и пружинок, кое-как закрепленная на куске картона. Работала вся эта сомнительная конструкция исключительно через наушники, так что своего голоса Чонсу никогда не слышал, но однажды, подключив приемник в первый раз, Джисок попросил Чонсу сказать что-нибудь, и как только тот это сделал, он, скривившись, рассмеялся: — Ты звучишь кошмарно! Очень тихо и так, будто тебя закрыли в железной бочке с осами.       Чонсу догадывался, что так все и было — все-таки приемник, который оставил Хёнджун, был специальным устройством для общения с духами, а не самоделкой. Картонный Франкенштейн Джисока отлично улавливал простые радиоволны, на которых крутили музыку или новости, но никак не голос Чонсу. Вскоре Джисоку это надоело и он просто купил такое же устройство, какое было в доме Гониля, но Чонсу до того ценил все старания Джисока, нацеленные на то, чтобы обеспечить ему комфорт, что каждый раз, глядя на криво спаянные на картонке проводки, почти что плакал.       В доме Джисока Чонсу всегда был желанным гостем. В своем собственном доме Чонсу оказался выселен даже из своей комнаты — ведь теперь это была спальня Гониля, который соседство с Чонсу не одобрял, — зато у Джисока он мог слоняться где угодно, и никто бы ему и слова не сказал. Но Чонсу вовсе не был столь наивен, чтобы не понимать, чем это было обусловлено. Конечно, Джисок всегда был рад его компании из-за Джуёна. Зачем кому-то живому дружить с мертвым, если от этого никакой выгоды? А выгоды от дружбы с Чонсу у Джисока было предостаточно. Да Чонсу ведь буквально свел этих двоих безумцев вместе! Пока Джуён хорошо к нему относится, Джисок тоже обязан, а иначе возникнут разногласия. Джисок же не был дураком, чтобы не понимать этого, верно? Верно, конечно, но Чонсу по этому поводу никогда не возражал.

***

      Как только погода стала улучшаться, а солнце наконец стало выполнять свою прямую задачу — греть, а не только светить, — Чонсу стал частенько бывать с Джисоком за пределами улицы.       В тот день Джисоку стало скучно в доме, потому он живо окликнул Чонсу, схватил в охапку приемник и ушел вместе с ним к броду на реке. Даже дверь на выходе для Чонсу придержал — теперь всем было известно, что проходить сквозь стены и предметы Чонсу не нравилось, потому Джисок всегда и обязательно держал все двери, кроме входной, открытыми и в случае чего открывал их по первому зову, а Гониль, напротив, стал закрывать все возможные двери, в особенности дверь в свою спальню, чтобы оградить себя от нежеланных визитов Чонсу посреди ночи.       Помимо приемника Джисок взял с собой большой плотный плед, упаковку каких-то неведомых Чонсу конфет и толстовку на случай, если у реки будет холодно. Все это он затолкал в рюкзак, и тот вышел до того огромным, что со стороны Джисок выглядел как самый настоящий пеший путешественник.       Спустя немного времени, которое отняла недолгая дорога, они с Чонсу лежали на пледе, слушая, как стрекочут в камыше насекомые, и как птицы, камнем бросаясь с неба вниз, со всплеском бились об воду, хватая клювом мелкую рыбешку сквозь рябь на реке. — Здесь классно, — сказал было Джисок, нарушив стрекочущее спокойствие.       Чонсу не был согласен. Брод вызывал у него уйму тяжелых воспоминаний, потому насладиться природой сполна не получалось. Говорить об этом Чонсу, конечно, не стал, чтобы не портить настроение товарищу. — Слушай, хён, — оживился вдруг Джисок. — Мне нужен совет. — Это я могу, хоть целых десять штук, — заверил его Чонсу. — Насчет чего же? — Да я вот… Как сказать-то? Я Джуёна сюда привести хочу. — Сюда? Почему? — Да вот, не знаю. Здесь красиво, а он… Понимаешь, каждый раз, когда он приезжает, мы делаем одно и то же. Пьем чай на кухне, потом смотрим что-нибудь вместе и идем спать. С тобой еще иногда разговариваем и все. Я боюсь, что он… Ну, ты понимаешь… Понимаешь же, да?       Чонсу, глядевший до этого на колышущиеся на ветру ветви деревьев над головой, повернул голову вправо, взглянув на Джисока почти в упор. Лицо его было удрученным и опечаленым, но не это заставило Чонсу задержать взгляд. Стоило Джисоку начать смущенно запинаться и уходить от прямого ответа — и Чонсу, затерянный в шорохе ветра, вообще забыл, где и с кем находится. Ему потребовалось некоторое время, чтобы заставить воображение прекратить рисовать на лице Джисока родные глаза с лисьим прищуром и вечно скучающим взглядом за тонкими стеклами очков. — Ты боишься, что ему наскучит? — предположил Чонсу, с трудом вспомнив, о чем вообще говорил Джисок. — Если честно, очень, — кивнул он. — Ты, наверное, знаешь, что я давно сюда переехал. Да о чем это я? Конечно, ты знаешь, ты же сто лет уже здесь торчишь! — У меня плохо со временем, но живешь ты здесь года полтора, пожалуй, или почти два. — Полтора, почти два — разницы никакой, — Джисок снова кивнул. — Я уехал из дома, потому что мне хотелось самостоятельности. Семья у меня такая, что привыкла все чрезмерно контролировать. Нельзя и вдохнуть без их ведома — такая себе профдеформация: мои родители держат крупный бизнес. А мне хотелось, чтобы меня не трогали лишний раз, поэтому я уехал подальше ото всех, понимаешь? Всем, с кем я дружил, стало неудобно дружить со мной. Я же живу на отшибе, здесь такая глушь, что даже людям признаться страшно. Отсюда пока доедешь до города, можно крышей поехать. Вечно всюду опаздываешь, потом еще попробуй домой вернись — автобус-то из центра сюда ходит только один, и тот через раз! С такими условиями уже и ездить никуда не захочется. Ну я, собственно, и перестал, и как-то вот так всех друзей и растерял. Мне здесь нравилось, но я думал, что умру со скуки. Иногда я даже к соседям приставал, чтобы нашли для меня занятие какое-нибудь, и не отставал, пока не найдут — им помощь, а мне не скучно. Но здесь даже поговорить было не с кем. Нет, понятное дело, если бы я знал, что здесь есть ты, это был бы совершенно другой разговор. — Ты бы тогда дал деру отсюда сразу же, как узнал бы, — вздохнул Чонсу невесело. — Да, но… Но я же не знал! Я же не знал, что ты совсем не такой, как призраки в ужастиках! Я бы на тебя посмотрел, если бы тебе сказали, что в соседнем доме шатается призрак похороненного в лесу человека!       Чонсу даже передернуло. Да, Джисока можно понять. — В общем, ты видел, какие тут соседи, — продолжал он. — Один другого старше, все нелюдимые такие, просто страх и ужас! Я никогда не жалел, что переехал сюда, но иногда здесь становилось невыносимо. А потом здесь появился Джуён. Помню, как он пришел в первый раз, и я… — И ты с порога заявил ему, что у него глаза красивые, — припомнил Чонсу. — Но правда красивые же! — смутился Джисок. — Конечно. — Неважно, насколько красивые у него глаза и все такое. Он стал моим первым за столько времени другом, вот что важно. Мы поняли друг друга с первой секунды, будто знали друг друга сто лет. Он когда подошел, я почувствовал, будто все на свои места встало. Тебе лучше меня известно, что это такое, да?       Чонсу тяжело вздохнул, зашипев помехами из приемника. — Мне… Понимаешь, мне нравится, когда он приходит, — продолжил Джисок, почесав коленку, укушенную комаром, и отвернувшись. — Без него мне скучно. Каждый раз, когда он уезжает, дома будто гаснет свет. Становится пусто и тускло. Я раньше не замечал, как пусто в этом доме, понимаешь? А теперь вижу, вижу так ясно, что хоть становись в дверном проеме и не выпускай его, как захочет уезжать. Понимаешь?       Голос Джисока доносился до Чонсу будто бы искаженно и невыносимо походил на другой, давным-давно знакомый. Чонсу было улыбнулся даже, в очередной раз заметив очевидное сходство между Джисоком и Сынмином — словами Джисок не умел прямо изъясняться ровно так же. Однако Чонсу не впервые разговаривал с тем, с кем нужно всегда догадываться и додумывать. Ему показалось, Джисок хотел сказать, что Джуён много значит для него и делает его жизнь лучше. Вот только сказать это прямо Джисок вряд ли сможет. Раскраснеется и станет увиливать, говорить загадками, а потом и вовсе уйдет от разговора, оставив кучу вопросов. — Он так сильно нравится тебе? — решился спросить Чонсу, чтобы помочь Джисоку сказать это вслух. — Да неважно, нравится он мне или нет, говорю же, — отмахнулся Джисок. — Какие там у него глаза, неважно, красивые или не очень, или то, как заразительно он смеется — тоже неважно. Я просто… Хён, я только тебе скажу, — Джисок привстал, собравшись с мыслью. — Только Джуёну не говори. И вообще никому. В день, когда ты рассказал нам, что с тобой случилось, мне стало очень страшно. До меня дошло вдруг, что ты ничем от меня не отличаешься. Ты ведь в первую очередь такой же человек, как и я, а потом уже призрак и все остальное. Точно так же, как ты потерял все в один день, я тоже могу все потерять, а мне не хочется. Хён, понимаешь? Я очень… не хочу, чтобы он перестал приезжать. — С чего бы вдруг ему перестать? — А вдруг? — Ты, мил человек, надумываешь. Уж прости, но твой Джуён совсем не выглядит так, будто завтра в его светлую голову взбредет никогда больше здесь не объявляться. — Тебе ли не знать, Чонсу-хён, насколько шаткое это понятие — «завтра».       И то верно. Оно такое, это «завтра», весьма своенравное. Захочет — наступит, захочет — не наступит. Принесет счастье, если пожелает, а если вздумает — принесет боль. Ненадежное оно, это «завтра». И как Чонсу мог об этом забыть? Неужто вылетело из головы за столько лет скитания?       Чонсу снова прокрутил в голове тысячами мелькающих кадров всю свою историю и вздохнул с едва различимым облегчением. Его история была тяжелой, но зато, наверное, поучительной. Теперь ведь детвора знает, что «завтра» — понятие шаткое. Будет ценить свое «сегодня». Ах, если бы Чонсу мог вернуться назад и ценить свое «сегодня» изо всех сил! — Так ты хочешь привести Джуёна сюда? — Чонсу решил вернуться к началу. — Да! — оживился Джисок. — Не пойми неправильно, может, я не в свое дело лезу, но… Чем вы с Сынмином здесь обычно занимались? — Здесь, на реке? — Ну да! — Да ничем особенным… Иногда рыбачили — видел удочки на чердаке? Наши. Иногда ходили сюда с палатками на ночь. Что-то вроде похода устраивали: костер, палатки, опять же, рыбу ловили, иногда ягоды собирали — но ты их не найдешь: больше они здесь не растут, — а потом болтали, пока сон не сморит. Иногда лодку соседа по ночам угоняли да уплывали смотреть на звезды. Это мне нравилось больше всего, аж дух захватывало. Точно! Хочешь впечатлить его — увези его на звезды глядеть. Только не здесь! Здесь мелко, брод ведь, а ты увези его туда, где глубже, — Чонсу рукой указал вдаль по реке, забыв, что Джисок этого не увидит. — На звезды, значит, смотреть? Это интересно… А лодка-то? Мои соседи вроде лодок не держат… — Чего проще — заведи свою! Так исчезнет, конечно, дух авантюризма, не станет будоражить кровь маленькая временная кража, но тоже хорошо! И рыбачить можно плавать! Я слышал, как ты говорил на чердаке, что стоило бы. Когда вы удочки нашли, помнишь? Ты сказал ему. — Надувная пойдет? — Пойдет, конечно! Надул да поплыл! — Правильно, да, надул и поплыл, — забормотал Джисок, высунул из кармана телефон и что-то быстренько в нем записал. — Лодка, лодка… И удочки! Удочки, удочки… Не забыть бы…       Вот бы хоть раз еще сплавать с Сынмином на реку ночью! Лежать в лодке и глядеть на мерцающий небосвод. Сверху — бесконечно далекие звезды, внизу — непроглядная, пугающая глубина, а лодка — целый мир для них двоих. Не натвори он глупостей — и сплавал бы, не раз бы сплавал. Все было бы иначе, не допусти Чонсу всего того, что случилось. — Не бросай его, — негромко раздался голос из приемника. — Во что бы то ни стало, не оставляй. — Да я и не собирался вроде, — усмехнулся Джисок, плюхнувшись спиной о землю и вновь уставившись вверх, на кроны деревьев. — Я серьезно, — настоял Чонсу. — Не оставляй его. Даже если все вокруг будут против, не оставляй. Ни на день не оставляй, слышишь? И вообще, береги его. Он хороший человек, ты же знаешь. — Очень хороший, хён, — подтвердил Джисок мягким кивком. — И не бойся ничего! Страшнее всего — слоняться сотню лет, сожалея о том, чего не сделал. — А слоняться сотню лет, сожалея о том, что умудрился успеть натворить — это для тебя не страшно? — Прекрати, ты понимаешь, о чем я. Будь храбрее! Он не съест тебя, ежели будешь честен. Если не хочешь, чтобы он уходил — скажи ему. Если хочешь с ним на реку ночью сплавать — дерзай. Не теряй ни минуты. Время — гадкая вещь. Когда не нужно, оно тянется, как карамель, но когда не нужно — проносится, точно шальное, да еще и умудряется обрываться, когда не просили. — Это я теперь благодаря тебе хорошо знаю, — Джисок снова кивнул. — Я очень хочу, чтобы вы двое были счастливы, — добавил Чонсу. — Хочу уйти, зная, что у вас все будет хорошо. — Если честно, хён, — Джисок сел, поджав ноги, и Чонсу повторил за ним, — я не хочу, чтобы ты уходил. Я знаю, ты устал и все такое, но теперь-то у тебя есть мы! У нас все равно не получается освободить тебя, так может… может, и не нужно? Ты же можешь остаться, да?       Вздохнув, Чонсу осознал, что произошло почти непоправимое — к нему привязались. Он вдруг ощутил себя приласканным на улице котенком, которого тащат в дом вопреки родительским запретам. — Мертвым нечего делать среди живых, милый друг, — с улыбкой ответил Чонсу. — То, что я застрял здесь — это какая-то ошибка. Мне здесь не место, ты же понимаешь. — Ты совсем не хочешь остаться?       Была бы его воля, Чонсу не оставался бы здесь ни секундой больше. Все его существование ему уже порядком осточертело, и даже факт того, что благодаря этим людям его положение впервые за столько лет улучшилось настолько, что его можно было бы с легкостью и почти что удовольствием потерпеть еще пару сотен лет, никак не уменьшал его желание уйти туда, куда он и должен был уйти с самого начала. — Это не из-за вас. С вами я с радостью прожил бы еще три жизни, будь я жив. Но не так. — Ладно, хён. Значит, я буду думать дальше. Мы придумаем, как тебя освободить, обещаю. — Лучше пообещай мне другое, — попросил Чонсу, ощутив, что Джисок возомнил выполнимым то, в исполнение чего Чонсу почти не верил. — Обещай держаться за Джуёна так сильно, как сможешь. Обещай не позволить никакой глупости разлучить вас, пока вы оба сами этого не захотите. Обещай беречь и защищать его, относиться к нему так хорошо, как он этого заслуживает. Меня уже нет, но у вас впереди целая жизнь. Я тебя очень прошу, пообещай, что сделаешь все, чтобы вы были счастливы.       Джисок поджал губы и кивнул, пообещав. Чонсу успокоился — такой ответ его вполне устроил, да и Джисок казался человеком слова при всей своей несерьезности. — Хён, обними меня, а то я сейчас расплачусь, — заявил вдруг он, и Чонсу рассмеялся. — Чего это ты вдруг? — Просто обними и все! Я не смогу тебя… нащупать, понимаешь?       Взгляд Чонсу скользнул куда-то в пустоту и мысли разом опечалились, но просьбу он выполнил со всей нежностью.       Его впервые не только не прогнали, но и приняли его прикосновение, как знак добра и заботы, коих Чонсу был преисполнен, в общем-то, с головы до ног.       Может, он ошибался насчет того, что Джисок рвался ему помочь только ради Джуёна. Верно, может быть. А может быть, и нет. К сожалению, при уйме сверхчеловеческих способностей, которыми одарило его его бестелесное состояние, мысли читать Чонсу не научился и за сотню лет.

***

      Однажды апрельским днем примерно о полудне Чонсу слонялся по дому — молча, конечно, чтобы не напрягать Гониля, — и смертельно скучал. Джисока не было — его дом был пуст, но куда он подевался, Чонсу не знал. К другим соседям влезать совсем не хотелось. Гониль же, прибравшись, тоже скучал, лежа на диване в гостиной и листая что-то в телефоне.       Относительно Гониля, Чонсу приучил себя не заговаривать с ним первым, пока Гониль сам не решит с ним заговорить. Это значительно уменьшало риск того, что прекрасный господин Ку снова рассердится или расстроится. Чонсу страшно не нравилось, когда Гониль-хён чувствовал себя неудобно. Хотя вести себя тише воды в собственном доме доставляло неудобства ему самому, Чонсу старался изо всех сил.       Гониль-хён забросил идею посадить цветы перед домом, но взамен развел целый сад на крохотном подоконнике в кухне — множество горшочков с разными неизвестными Чонсу растениями. Разглядывать их было сплошным удовольствием. Зеленые листочки слегка блестели в лучиках солнца, пробивавшихся в окно, длинные стебельки кое-где вились, переплетаясь с растениями из других горшков. Наблюдая, как Гониль увлекся цветами, Чонсу все хотелось напомнить ему об обещании, данном еще осенью — высадить что-нибудь цветущее у плиты в лесу, — но у него все не хватало духу. Если докучать Гонилю — он уйдет, а Чонсу этого совсем не хотел.       В тот день, когда Чонсу сидел на кухонной тумбе у подоконника, разглядывая растения и скучающе болтая ногами, то и дело забываясь и проходя ногой сквозь тумбу, в дверь постучали.       В глубине души Чонсу надеялся, что стук будет особым, шпионским — четыре раза, затем пауза и еще два, как стучал Сынмин, когда заходил через дверь, а не через окно на втором этаже, как обычно, — но стук был самым что ни на есть обыкновенным. Соседи, наверное. Чонсу даже вставать с тумбы не стал, до того неинтересно ему было, кого принесла нелегкая. — Ты… откуда здесь? — донеслось удивленное бормотание Гониля с прихожей. — Ты не рад меня видеть? — ответил голос за порогом, показавшийся Чонсу знакомым. — Да нет, ты просто обычно предупреждаешь, прежде чем приехать, — растерянно произнес Гониль и сделал шаг назад, пропуская гостя внутрь. — Заходи. Где ты был? Почему не отвечал? Я столько раз звонил!       Только тогда Чонсу вскочил с тумбы, как ошпаренный, и метнулся в прихожую. Он знал, кому Гониль постоянно звонил, не получая никакого ответа. На пороге возникла знакомая фигура — высокий рост, необычная улыбка, висящий на ремне джинсов голубой игрушечный зайчик. — У меня были дела, — неуверенно ответил Хёнджун, разувшись. — Такие важные, что нельзя было даже на звонок ответить? Ты же на несколько месяцев пропал! Запретил мне приезжать, сам приезжать перестал, на сообщения не отвечаешь, трубку не берешь! — Так и будешь меня отчитывать или чайник поставишь, может? — улыбнулся Хёнджун.       Чонсу с улыбкой поплелся за ними на кухню и уселся обратно на тумбу у подоконника. По Хёнджуну он успел неописуемо соскучиться — все-таки он был ему многим обязан. Если бы не он, Чонсу и дальше продолжил бы слоняться по дому без возможности с кем-нибудь поговорить. Он с горечью бросил взгляд на Гониля, затем — на приемник, вздохнул и продолжил слушать, не издавая ни единого звука. — Так где ты был? Может, скажешь? — спросил Гониль снова. — Я был дома, — коротко ответил Хёнджун, тоже покосившись на едва трещавший в углу гостиной приемник. — А почему тогда мне нельзя было приехать? — Я болел. — Ты же сказал, что у тебя были дела. — Были дела, а потом я болел. — Я бы привез тебе лекарств, не знаю, помог бы разобраться с делами, — сказал Гониль растерянно. — Почему ты пропал? Почему опять недоговариваешь? — Хён, отстань, а? Лучше расскажи, как у тебя дела! — Хёнджун тут же оживился. — Как дела у Чонсу-хёна? Почему он молчит? Он же обычно не замолкает ни на секунду!       Хёнджун оставил Гониля на кухне, встал и живо направился в тот угол гостиной, где стоял приемник. Как только он взял его в руки, Чонсу, не дожидаясь, пока он что-нибудь спросит, подошел к нему и негромко ответил: — Гонилю-хёну не очень нравится, что я болтаю без умолку. — Это он, конечно, зря, — сказал Хёнджун понимающе. — Пришел в твой дом, порядков своих настроил… — И спальню мою отобрал, — добавил Чонсу невесело. — Еще и спальню отобрал? — наигранно возмутился Хёнджун. — Может, отомстим ему как-нибудь? Давай ты будешь по ночам выть из приемника, а я спрячусь где-нибудь и буду греметь мебелью! — Не нужно, — сказал Чонсу, хотя предложение, пускай и шуточное, ему очень понравилось, — это ведь больше не мой дом. Я должен уважать его порядки.       Хёнджун вдруг вновь стал серьезным. Игрушечного зайчишку он усадил на стол рядом с приемником, трепетно пригладив ему уши, а сам сделал глоток обжигающе горячего чая и поморщился — кипятком больно обдало губы и язык. — Расскажете что-нибудь новое? — спросил он. — Вы пытались освободить Чонсу-хёна? Есть успехи? — Где ты был? — не унимался Гониль. — Ты обычно никогда не пропадаешь так надолго. Ты опять недоговариваешь, ты все время от меня что-то прячешь! Разве так сложно сказать? — Я не хотел никого видеть, вот и все, — нехотя отрезал Хёнджун. — Несколько месяцев? С чего вдруг? — Я не хочу говорить о себе. Лучше скажи мне, как дела с освобождением Чонсу-хёна. — Ты приехал только ради этого? Спросить, как у него дела? — А я не могу? Не могу спросить? Он такой же мой друг, как и ты, Гониль-хён! — Нет! Нет, он… — вспыхнул Гониль и осекся: — Он… не такой же.       Правильно. Совсем не такой же. Хорошо, что хотя бы Гониль об этом помнил. Сам Чонсу об этом регулярно забывал. — Он прав, Хёнджун, — вмешался Чонсу негромко. — Не заботься обо мне. Ты несколько месяцев не видел лучшего друга — вот что важно.       Оборвав разговор о себе, Чонсу вновь занялся растениями на подоконнике. Они ничем не пахли, не отличались разнообразием цветов и просто красиво поблескивали на солнце чистенькими листьями. Глядеть на них было скучно. Не встревать в разговор по привычке — еще скучнее. Чонсу чувствовал, будто его в узлы сворачивало — до того сильно хотелось выговориться вдоволь. Но он молчал, даже не вслушиваясь в беседу. Гониль настойчиво пытался выяснить, где и почему Хёнджуна носило, а Хёнджун, в свою очередь, как умел увиливал от ответа, ссылаясь то на нежелание видеть людей, то на усталость, то на что-то еще, но так ничего внятного и не сказал. — Чонсу-хён? — донеслось откуда-то сквозь пелену мыслей. — Ты не отвечаешь. Устал?       Это был Хёнджун. Легонько подперев щеку, он сочувственно глядел на приемник. Такой уютный, будто плюшевый, Хёнджун разом растворил все огорчение Чонсу, стоило только посмотреть на него. — Что такое? — растерянно отозвался Чонсу. — Да Гониль-хён вот… — Мы ненадолго выйдем, — терпеливо повторил Гониль, — скоро вернемся, но ты за нами не ходи. Побудь, пожалуйста, дома, ладно? Помнишь, ты обещал мне? Я возьму приемник с собой и узнаю, если ты это обещание нарушишь.       Чонсу всерьез задумался, о каком обещании шла речь. Наверное, об обещании не таскаться за Гонилем, да? В таком случае, если он думал, что включенный приемник поможет ему вычислить, соврал Чонсу или нет, то он, мягко говоря, ошибался. Чонсу давно усвоил, что эта штуковина звучит одинаково и если Чонсу находится далеко от нее, и если стоит рядом впритык и просто молчит.       Соответственно, Чонсу поплелся вслед за ними на улицу. Не сидеть же дома одному, когда все веселье снаружи? Не на того напали!       Чонсу скользнул в дверной проем, пока дверь не закрылась, и едва не задел Гониля, чуть себя не выдав. Гониль же, выйдя наружу, поежился от перемены температуры и отвел Хёнджуна подальше от дома. — Зачем такая конспирация? — удивился тот. — У тебя есть секреты от Чонсу-хёна? — Не то чтобы это был секрет, — замялся Гониль. — Просто не хочу, чтобы он слышал — расстроится.       Но Чонсу слышал. Он развесил уши со всей своей бессовестностью и ждал, пока Гониль-хён выдаст то, из-за чего хотел запереть его внутри. — Я хотел спросить, нет ли у тебя знакомых, которые сдают квартиру или хотя бы комнату, — заявил вдруг он. — Зачем тебе? У тебя такой хороший дом, просторный такой… За свои деньги отличное место, — удивился Хёнджун, завертев в руках игрушечного зайчика. — Не понимаешь, зачем? Ну конечно, не понимаешь, ты же здесь несколько месяцев не был! — с упреком произнес Гониль. — Ты опять за свое? — Хёнджун закатил глаза. — Так а что не так-то?       Гониль-хён обернулся на дом, неуверенно потоптался на месте, предусмотрительно понизил голос и ответил: — Не могу я здесь жить, понимаешь? Крышей уже еду, честное слово. Не могу я с ним ужиться, ну никак не могу! — Что такое? Он же не обижает тебя? — Ты еще спрашиваешь, что такое? Да я живу под одной крышей с призраком! Этого, что ли, недостаточно? — Но он же никому не вредит! — возмутился Хёнджун. — Просто скажи, есть ли у тебя знакомые, которые сдают жилье, — отрезал Гониль в ответ.       Чонсу тихонько вздохнул и, склонив голову, стал раскачиваться взад-вперед на пятках. В глубине души он знал, что рано или поздно это случится, но все равно расстроился. На душе стало гадко, и он обнял себя за плечи, чтобы сдержать нарастающую грусть. — Сначала объясни, что не так, — заупрямился Хёнджун. — Чонсу-хён же один из лучших вариантов соседа! Ну призрак, ну и что с того? Главное — человек он хороший! Или нет? — Да хороший он, хороший… — Так что не так тогда? — Не знаю! Не знаю, доволен? Вся ситуация мне не нравится! Тяжело мне спать, зная, что я в доме не один! И приемник этот… Я устал, понимаешь? Устал от того, что он все время трещит!       Чонсу вздохнул с пониманием. Звук у этого устройства и правда был пренеприятнейший — не прекращающиеся шипящие и трещащие скачки с волны на волну. Побудь в таком шуме целый день — и к вечеру и у мертвого голова станет раскалываться. — Я же не могу его отключить, — продолжал Гониль. — Я не дурак же и понимаю, сколько лет он пробыл здесь в одиночестве. Я понимаю, как ему важно знать, что теперь его слышат. Но когда он заговаривает со мной оттуда, у меня мороз по коже! Хоть убей, не могу с ним говорить! Одно дело — в шутку вызывать с тобой призраков, и совсем другое — говорить с настоящим! А он еще и… Понимаешь, тогда, в тот день, когда мы читали ему письма… Он тогда сказал мне, что… что я ему нравлюсь или что-то вроде того. Как тебе такое? Как можно чувствовать себя спокойно в доме, где призрак, к этому дому привязанный, ходит за тобой по пятам, потому что ты ему не безразличен? Мы договорились, что он не будет ко мне прикасаться, но не запрещу же я ему разговаривать! А у меня мурашки каждый раз, когда я его слышу из приемника. И он, видимо, понял, и в последнее время он со мной почти не говорит, но приемник!.. Приемник-то я отключить не могу — совесть не позволяет, — а когда Чонсу молчит, он все трещит и трещит, трещит и трещит, трещит и трещит! Я так больше не могу, честное слово!       Чонсу склонил голову в другую сторону и обнял себя покрепче. Наверное, стоило все-таки остаться в доме и не подслушивать. Он взглянул на Гониля — тот не шутил и не утрировал, его лицо было предельно серьезным, но в глазах, блестящих за тонкими стеклами очков, читались усталость и мольба о помощи.       Неужели он такая проблема? Неужели такая уж обуза? Чонсу старался изо всех сил, чтобы не докучать и быть примерным соседом, но даже так Гониль просто мечтал сбежать от него подальше. На глазах выступили слезы — скорее от злости, чем от обиды, и от злости на себя, не на Гониля. И угораздило же застрять здесь! Угораздило же портить людям жизнь даже сейчас, спустя столько лет! Чонсу с радостью поколотил бы себя, если бы мог чувстовать боль, или поджег бы себя заново, если бы мог облить себя горючим.       Хёнджун, дослушав полный отчаяния рассказ, ободряюще сжал плечо товарища и взглянул ему за спину. У Чонсу все внутренности разом скрутило, потому что Хёнджун взглянул точно ему в глаза, точно-точно, и долго так, продолжительно, явно не случайно, потому Чонсу и испугался, но быстро спохватился, обернувшись — Хёнджун глядел точно в приоткрытое окно за его спиной, будто пытаясь разглядеть за стеклом виновника всех проблем его лучшего друга.       Чонсу вдруг ощутил, как сильно ему хотелось провалиться сквозь землю и исчезнуть насовсем.       Резко развернувшись на пятках, он зашагал к дому Джисока с целью дождаться его и умолять придумать что-то еще, что-нибудь другое, что вытравило бы его отсюда раз и навсегда. Пока уходил, услышал как Хёнджун, все еще стоявший на его стороне, сказал: — Дай этому еще времени. Чонсу же не виноват в том, что он призрак! Не виноват в том, что застрял здесь! Скоро ребята найдут выход и освободят его, и тогда все наладится. Пойдем в дом, ладно?       Больше Чонсу не слышал. Он ушел в другую дверь — входную дома Джисока, скользнув всем телом сквозь неприятную текстуру двери. Он все еще не был уверен, не считали ли его обузой и здесь, но дышать в этом доме было все-таки легче.

***

      Чонсу проторчал в пустом доме Джисока по ощущениям несколько часов, однако так его и не дождался. Походил немного туда-сюда, влез на чердак подышать пылью, спустился обратно вниз на первый этаж, покричал на приемник, чтоб тот покричал на него в ответ, затем утомился и решил выйти наружу. Снаружи было еще скучнее, но можно было посидеть на перилах, поболтать ногами, глядя на совершенно пустую улицу, и попытаться высмотреть где-нибудь хоть одну белочку. Так Чонсу и поступил, но ни одна белочка будто бы нарочно так и не показалась ему на глаза. Ощутив, что даже диким зверькам не очень-то приятна его компания, Чонсу стал сидеть на перилах, глядя строго себе под ноги и никуда больше.       Он поднял взгляд только тогда, когда дверь соседнего дома открылась, и на ее пороге возникло негромкое шевеление. Хёнджун вышел на крыльцо, надев на плечи рюкзак, и улыбнулся Гонилю, оставшемуся на пороге. — Ты уверен, что тебя не надо провожать? — спросил тот. — Да я помню, как отсюда уехать, не волнуйся, — отмахнулся Хёнджун. — Здесь же все равно ходит только один автобус, я не промахнусь. — Ладно. Если вдруг не сможешь уехать — возвращайся, — добавил Гониль заботливо.       Они распрощались. Когда Гониль закрыл дверь, Хёнджун все еще поправлял на плечах рюкзак. На ремне у него привычно болтался зайчик. Хёнджун одернул рукава, оправился, взглянул в сторону дороги, что вела к автобусной остановке и… зашагал в обратном направлении. Мягкими, неспешными шагами он направился прямо туда, где с другой стороны эта же дорога сливалась с лесной тропой. Чонсу нахмурился, удивившись — Хёнджун, что ли, тоже белок пошел выглядывать? Однако спустя пару шагов, уже у самой лесной тропы, Хёнджун остановился, не обернулся, но повернул голову чуть в строну, будто в чем-то засомневавшись, и негромко откашлялся. Заскучавший Чонсу расценил это как приглашение увязаться за ним следом, и когда Хёнджун возобновил свой путь, Чонсу спрыгнул с перил и побежал за ним, чтобы догнать.       При себе у Хёнджуна могло быть что-то вроде приемников в домах Гониля и Джисока, так что прежде, чем открыть рот и заговорить, Чонсу это проверил — издал совершенно случайный звук, чем-то похожий на уханье совы, чтобы выяснить, уловит его что-нибудь или нет. Ничто его не уловило — о неимении нужного устройства можно было бы догадаться и по отсутствию гадкого треска и противного шипения сменяющих друг друга радиоволн, но проверить никогда не бывает лишним. — Я бы хотел, чтобы ты приезжал чаще, — осторожно сказал Чонсу, шагая следом. — Без тебя Гониль-хён очень скучал. И вообще, без кого-то вроде тебя рядом он становится нервным. Ему тяжело в доме одному. Если сможешь, приезжай к нему почаще, ладно? Ясное дело, когда меня здесь не будет, ему станет легче, но ты все равно почаще приезжай. Он хороший человек, но в этой обстановке он скоро на стены полезет.       Хёнджун шел все так же размеренно и мягко. В лесной тишине, помимо чириканья птиц где-то в верхушках деревьев, слегка потрескивали сломанными сухими веточками только его шаги. — Ему со мной совсем не нравится, — продолжал Чонсу невесело, — да и мне с ним, если уж честно, тоже. Нет, конечно, это все тот же Гониль-хён, который так понравился мне с самого начала, просто я не думал, что будет так тяжело, когда он обо мне узнает. Не нужно было говорить ему, наверное. Но что поделать? Тут уже ничего не попишешь. Вряд ли что-то поменяется, так что мне остается только ждать, когда мои товарищи-детективы найдут способ отправить меня к праотцам наконец. Это оказалось сложнее, чем мы думали, представляешь? Право слово, что они, бедолаги, только ни пробовали! Стали жечь по всему дому можжевельник, в каждом его углу. Когда это не помогло, принялись за другие благовония. Звонили в колокольчик по углам — где-то вычитали, что это может помочь. Ходили на местное кладбище, прощались от моего имени с Сынмином, да все без толку. Привязал меня дом, крепко-накрепко привязал да отпускать не желает.       Хёнджун шел вглубь леса, даже не глядя по сторонам. Чонсу ступал точно по его шагам, не издавая ни звука. — А ты, милый друг, собственно, зачем сюда идешь? — спохватился вдруг он. — Будь осторожен, а то здесь и заплутать недолго. Я, ясное дело, помогу тебе выйти к дороге, но ты все равно будь внимателен. Дальше лес темнее и гуще, и тропы в нем теряются — по ним много лет никто не ходил. Так зачем ты идешь сюда? Если, как и я, ищешь белочек, то, наверное, не найдешь. Сдается мне, Джисок с Джуёном своими благовониями всю живность из этого леса вытравили. Ах, об этом! Если ты, как и многие здесь, идешь искать мою могилу, то теперь ее можно легко найти по запаху! Хотел бы я сказать, что теперь она пахнет как храм, но…       И Чонсу неожиданно для себя стал и в самом деле узнавать эту часть леса. Даже замолчал от неожиданности. Все верно, именно туда Хёнджун и шел. Как он вообще узнал дорогу? И зачем шел туда?       Поразмыслив, Чонсу решил, что дорогу, должно быть, Хёнджун узнал у Гониля, — а у кого еще? — а шел туда, вероятно, чтобы попытаться сделать свой вклад в общее дело. Вспомнив все странности, что разглядел Джуён в этом тихом мальчишке, Чонсу подумал, что, может, у него как раз что-нибудь и получится. — Ты тоже хочешь помочь, да? Верно, такой славный мальчишка точно захотел бы помочь. Было бы здорово, если бы у тебя вышло. Вот здесь поверни правее. Если пойдешь прямо, можешь запутаться в тропинках — их там две.       И Хёнджун послушно свернул правее. Он все шел и шел, пока за деревьями не показалась мрачная каменная плита. Едва завидев ее, Хёнджун ускорил шаг. — У меня здесь такой беспорядок! Право слово, — Чонсу потупил взгляд и стыдливо закрыл лицо ладонями. — Это все ребята, Джисок и Джуён, все они! Они здесь постоянно что-то жгут! Можжевельник тот же, еще какие-то травы… Оно здесь все догорает и торчит вот так из земли, пока они не вернутся да не приберутся. Я не возражаю, они ведь помочь пытаются, но из-за этого здесь такой бардак! Ты не обращай внимания, ладно?       Но Хёнджун обратил. Прежде всего он собрал все огарки благовоний, недогоревшие веточки и все остальное и отложил их в кучку в стороне, чтобы потом унести с собой и выбросить. — Мне так неловко, — растерялся Чонсу, остановившись за его спиной. — Ты не должен этого делать! Ребята все равно приходят сюда постоянно, чтобы натыкать новых благовоний вокруг. Мало того, что они бы все равно все прибрали, так они еще и оставят новые, которые так же догорят и будут валяться, так что через пару дней здесь будет то же самое.       Хёнджун остановился у плиты, затем сосредоточенно прошелся вокруг, затем снова остановился и обратил внимание на имя и даты. Коснулся их пальцами, чтобы легче было разобрать, что написано. Чонсу отвлекся на птиц, шумевших где-то вверху над головой, как вдруг Хёнджун заговорил: — Тебе, наверное, интересно, зачем я пришел.       Чонсу, почти привыкший уже к тому, что его могут слышать, даже замер на мгновение, но быстро спохватился и ответил: — Если честно, очень. — Мне тоже интересно, что я здесь делаю, — будто бы в ответ вздохнул Хёнджун. — Не знаю, чем мне это поможет и поможет ли вообще. — Чем же я могу помочь тебе? — удивился Чонсу. — Тем более, здесь. Спросил бы меня в доме, у приемника — и я бы еще как-нибудь постарался, но здесь… Чем же я помогу? От меня никакого толку, если меня не слышно. — Если честно, я наврал, когда Гониль-хён спрашивал, почему я не приезжал и не отвечал на звонки. Я не болел и дел никаких у меня не было. Я не хотел приезжать из-за тебя, хён. — И ты туда же, — вздохнул Чонсу, даже не удивишись. — Я знаю, что мешаю всем вокруг, но тебе-то я когда насолить умудрился? — Не подумай, ты здесь совсем не виноват, — заявил вдруг Хёнджун. — Это все я. Я дал волю слабости, и меня сломало на долгое время. Ты не виноват. — Сломало? Дал волю слабости? Ты это о чем? — День, когда мы читали тебе письма, помнишь? — Помню, разумеется. — Ты рассказал кое-что, что заставило меня вспомнить все то, что я очень старательно пытался забыть. Ты же знаешь, что это такое, да? Ты точно понимаешь, что это такое — когда что-то напоминает тебе о том, что ты десятилетиями выбрасывал из головы.       Верно, да. Чонсу ли не знать, каково это. Было бы здорово, наверное, если бы юные детективы не стали копаться в прошлом этого места и его самого. Было бы просто чудесно, если бы не напоминали о Сынмине и дальше. Вот было бы славно! Существовать дальше было бы легко и просто.       Чонсу задумался об этом, а затем запнулся. «Десятилетиями»? Хёнджун что, оговорился? Или проговорился? Мальчишка этих десятилетий и прожил-то всего два, о чем он говорит? В голове вспыхнуло воспоминание — наблюдения Джуёна на чердаке в день чтения писем. Чонсу нахмурился и притих, внимательно слушая Хёнджуна дальше. — Да, хён, — продолжал он, — я знаю, что ты чувствуешь. Я понимаю тебя лучше, чем все они. Мы с тобой похожи намного больше, чем ты думаешь. — В самом деле? — удивленно спросил Чонсу, все еще прокручивая в голове упомянутые Хёнджуном «десятилетия». — Нас связывает столько всего… Подумать только, — задумчиво протянул Хёнджун. — О чем ты говоришь? — Может показаться, что у нас нет ничего общего, но на самом деле мы, ты и я… — Да что ты все ходишь вокруг да около?       Чонсу осекся: он сказал это неожиданно резко, и как раз после этих его слов Хёнджун совсем замолчал. Отвыкший от общения без приемника, Чонсу подумал было, что Хёнджун услышал его нетерпеливое возражение. — Ты, наверное, тоже удивился, сколько вокруг вранья, — заговорил Хёнджун спустя какое-то время, собравшись с мыслями, — когда стал призраком, да? Наверное, ты совсем не этого ожидал. Все, что говорят люди о том, как тебе навредить, как прогнать тебя — вранье. Ничто из этого на тебя не действует. Ничто из того, что ты знал о призраках раньше, не оказалось правдой, да? — Только то, что их не видно и не слышно, — кивнул Чонсу. — А все остальное — ерунда, это верно. Меня, как оказалось, даже наощупь ощущают. — Людям нравится фантазировать насчет вещей, в которых они не разбираются. Нравится говорить, что одних прогоняет можжевельник, а других — чеснок. Нравится говорить, что одних убивает соль и заговоры, а других — серебро, осина и солнечный свет, — Хёнджун демонстративно закатал рукав и подставил руку прямо под самый яркий лучик солнца, пробивавшийся сквозь кроны деревьев. — Жжется, как крапива, и, наверное, будет больно, если простоять под ним полностью без одежды пару часов, но не убьет, это точно. Все, что говорят о таких, как мы с тобой — вранье. Никто, кроме нас, не знает правды.       Никто, кроме… «нас»? Чонсу снова прокрутил в памяти «десятилетия» и растерянно уставился в затылок Хёнджуна, будто бы нарочно отказываясь верить в то, что он говорил.       Но Чонсу все понял. Неожиданно ему вспомнилась вечеринка по случаю того жуткого заморского праздника, что проводилась у Гониля дома, когда юные детективы искали возможность подобраться к разгадке. Вспомнился ему и Хёнджун, что единственный из всех присутствовавших пришел в праздничном костюме. Бледный, залитый искуственной кровью, с фальшивыми клыками и бутафорским колом в груди. «Как настоящий!» — сказал тогда Джисок восторженно. Но он и был настоящим. Во всей этой напускной праздничной мишуре, он все это время был настоящим. Спрячь на самом видном месте — и никто не найдет, верно? Это не был костюм — Хёнджун пришел в облике себя самого, не скрываясь; не наряжался, а наоборот — наверное, единственный раз за год сбросил с себя обличье, в котором жил обычной жизнью среди людей, но никто так и не понял и ни за что не понял бы.       Сколько еще таких, как он, ходит по улицам города, неузнанные ни одной живой душой? — Что ты такое? — только и смог выдавить Чонсу, продолжая пялиться в его затылок. — Догадался, да? — вздохнул Хёнджун с улыбкой, будто бы услышав. — Говорю же, что мы похожи. Когда я был молод, я тоже поступил необдуманно, совсем как ты. Даже больше — я поступил глупо. Я хотел показать людям, обижавшим меня, что могу за себя постоять, хотел иметь силу, которая меня защитит, и вдался в крайности. Теперь я здесь. Не подумай, я не представляю угрозы людям — ищу всевозможные альтернативы вроде крови животных, что продается в магазинах. Я изо всех сил, как могу стараюсь не быть… этим. И я так же, как и ты, слоняюсь много-много лет без дела и просто кошмарно от всего устал. — Право слово, Хёнджун… — Застрять в этом мире на десятки лет — разве что-нибудь может быть хуже? — Да что же это… Такого ведь просто быть не может!.. — Я здесь дольше, чем ты. Ненамного, но дольше. Ты первый за все это время, кому я об этом говорю, потому что ты как никто другой понимаешь меня. — Это неправда, я ничего не понимаю, — растерянно возразил Чонсу. — Я знаю, что ты чувствовал все эти годы, — продолжал Хёнджун, приобняв себя, чтобы утешить. — Я проклят точно так же, как и ты. Поверь, я знаю, что такое одиночество. Гониль-хён — мой единственный друг, да и он появился у меня совсем недавно. Он все еще со мной только потому, что ему не в тягость терпеть меня. Я почти никогда не зову его в гости — как думаешь, как может выглядеть жилье такого, как я? Ты не подумай, это обычная квартира — я не превращаюсь в летучую мышь и не живу в пещере или чем-то подобном, как люди любят фантазировать. Квартира как квартира, но там довольно темно, очень мрачно и не очень уютно, а еще у меня всегда беспорядок — у меня уже много лет нет сил с ним справляться. Поэтому-то я домой никого и не вожу — мне неудобно. Да и вообще, мне и водить-то, кроме хёна, некого. Мне тяжело с людьми. Ты же знаешь, какие они. Они никогда не понимают и даже не стараются понять. — Тебе просто не встречались хорошие люди, — ответил на это Чонсу. — Не подумай, я знаю, что не все люди такие. Однажды мне встретился прекрасный человек. Самый удивительный человек из когда-либо живших. Он был единственным, с кем мне не было тяжело. Но его больше нет. Такова наша с тобой судьба — год за годом хоронить тех, кто нам дорог. Теперь у меня есть только Гониль-хён, а ты сам знаешь, как с ним непросто.       Чонсу знал, но не Гониль-хён заботил его. Осознание обухом ударило его по голове, ведь теперь все предположения Джуёна имели смысл. Теперь все, что он сказал тогда Гонилю, больше не казалось бредом. Чонсу даже оступился, потеряв равновесие — так резко и внезапно его ударило. — Кем… кем был этот человек? Я умоляю тебя, Хёнджун, услышь меня и расскажи. — Это так… так странно, — Хёнджун издал почти беззвучный смешок. — Каков был шанс того, что все это случится? Что после стольких лет я встречу в доме своего единственного друга именно тебя, Ким Чонсу? Каков был шанс того, что я вообще тебя встречу? Если бы ты знал, сколько слез я из-за тебя пролил! Если бы ты только знал, сколько всего ты отнял у меня! А ты ведь отнял единственное, что было мне дорого. — Хёнджун, кем был этот человек?       Нужно было услышать имя. Напридумывать себе можно чего угодно. Может, Джуён все-таки был неправ? Чонсу нервно тряс ногой и жалел, что вообще поплелся за Хёнджуном сюда. Нужно было сидеть на перилах и дальше, выглядывать белок и никуда, ни за что, ни за какие коврижки не соваться в чужие дела. — Я пришел рассказать тебе это, потому что я не знаю, как можно тебе помочь, — голос Хёнджуна дрожал, — но я чувствую, что помочь тебе — это мой долг и моя прямая обязанность. Я все тебе расскажу, хён, я все расскажу. — Просто назови имя. — Однажды, много лет назад… я его встретил, Чонсу-хён. — Назови его имя. — Его имя причиняет мне ничуть не меньше боли, чем тебе. — Назови его! — Он не захотел рассказывать тебе всю правду в письме, поэтому я ее расскажу.       Чонсу старался отрицать, старался слушать здравый смысл и убеждать себя, что этого не может быть, но чем больше Хёнджун говорил, тем хуже это получалось. Сдавшись, Чонсу осел на землю и в нее же и уставился, не упуская, впрочем, из внимания ни единого сказанного слова. — Я встретил его в баре, — продолжал Хёнджун дрожащим голосом. — Он много пил, очень много. В первый же день он выложил мне все о себе. И о тебе тоже, и о том, почему он оказался в том городе, в котором мы встретились. Он сказал, что ему угрожали — родители, в частности, отец. В день, когда ты поджег дом, он должен был уехать, потому что они угрожали, что навредят тебе. Он искренне верил в то, что его отец способен был разрушить тебе жизнь, стереть тебя с лица земли, поэтому он согласился на любые условия, только бы они тебя не тронули. А условия у них были простые — уехать с ними, начать жизнь заново и никогда тебя не искать, чтобы не позорить семью, как он сказал.       Это было так похоже на Сынмина и на его странную семью! Так вот, оказывается, как оно было? Выходит, Сынмин — настоящий герой, а не предатель и трус. В голове была каша, и обдумать это как следует не получалось. Чонсу зажмурился, скрываясь от голоса Хёнджуна в собственных запутанных мыслях — чем больше Хёнджун говорил, тем тяжелее Чонсу становилось. — У людей есть поверье, что такие, как я, любят один раз и навсегда, на всю свою отвратительно бесконечную жизнь, — сказал Хёнджун и всхлипнул — он достаточно долго держался. — Я полюбил его с первой же секунды. Он сидел со мной в баре пьяный, уставший, растрепанный, а у меня все равно при виде него колотилось сердце. Было в нем что-то такое… — Что-то во взгляде, — пробормотал Чонсу, — или в том, как он говорил, или в том, как он улыбался, или в том, как вел себя, когда на него не смотрели. — Ты понимаешь, о чем я. Мы с ним прожили бок о бок десять лет и все это время он знал, что я чувствую. Помнишь, когда мы читали письма, Джисок стал предполагать, что тот человек в письме… что он был ему кем-то ближе друга. Это я, Чонсу-хён, это я тот самый человек из письма. Сынмин, он… он пытался принять меня, но у него так и не вышло. Он не любил меня и мы не были вместе. Все, о чем он мог думать — это ты, даже когда я старался изо всех сил.       Он назвал имя. Избегал его как мог, но все же назвал. Чонсу медленно закрыл глаза — веки были тяжелые, точно налились свинцом, а голова точно раскалывалась на все меньшие и меньшие кусочки с каждым услышанным словом. — Я делал все ради него, но однажды он просто собрал вещи и уехал искать тебя, — Хёнджун присел перед плитой на корточки и вздохнул. — Не держать же мне его силой, правда? Он ведь не вещь какая-то. Я даже толком не пытался его удержать — не было смысла. Между мной, безответно влюбленным в него мальчишкой, и тобой, человеком, которого он не мог из головы ни на минуту выбросить, как думаешь, кого бы он выбрал? — Хочешь, чтобы я это озвучил? — печально засмеялся Чонсу, всхлипнув. — Вот и я думаю, что у меня никакого шанса не было, — Хёнджун тоже усмехнулся, еще печальнее и мрачнее. — Я мог только поддержать его и отпустить. Я хотел, чтобы он был счастлив. Тем утром он забрал все свои вещи и оставил меня в пустой квартире. Даже квартиру мне оставил с ключами и всеми документами, позаботился. После того, как он уехал, он ни разу не возвращался. Я взял с него обещание, что если он уедет, то не станет меня искать. Сам понимаешь, мне и без того было трудно, я не хотел лишний раз себя мучить. — А что же ты? Как же ты жил дальше? — И я просто продолжал жить, думая, что он нашел тебя, что он счастлив и что я отпустил его не зря. С тех пор я ни на кого больше так не смотрел — наверное, то поверье все-таки правда. В какой-то момент мне стало тяжело жить в том городе, где все о нем напоминало, и я продал все и уехал сюда. Думал, что сбежал насовсем, хотел попробовать пожить спокойно. А потом… Потом ты объявился. — Как снег на голову, да? — Я подумал сначала, что Ким Чонсу — явно распространенное имя, и значения тебе особого не придал. Но ты стал говорить о нем, и я сразу все понял. Потом для верности попросил Джисока и Джуёна показать мне фото того, о ком ты говорил. Это был он, мой Сынмин.       Чонсу хотелось возразить насчет принадлежности Сынмина, но он не стал давить на больное — верно, у них с Хёнджуном было куда больше общего, чем он предполагал. И боль у них была одна — соответственно, Чонсу в самом деле лучше всех понимал, насколько Хёнджуну было больно.       Закончив, Хёнджун отвернулся от плиты и едва слышно заплакал. Чтобы не видеть этого, Чонсу отвернулся в другую сторону и, поджав губы, принялся усердно сдерживать слезы. — Его счастье для меня было самым важным, понимаешь? — наконец, Хёнджун заговорил снова. — И если его счастье — это ты, то я не могу просто сидеть и смотреть, как ты страдаешь. Я подумал, если расскажу тебе правду, то тебе станет легче, и ты сможешь наконец-то освободиться. Он… он тоже хотел бы этого. Но я… я столько времени не приезжал, потому что… я был очень зол на тебя, хён. — Врунишка, — вздохнул Чонсу. — А говорил, что не злишься. — Ты понял бы меня, окажись ты на моем месте. Встретиться ты лицом к лицу с тем, кто отобрал у тебя все, что было тебе дорого — и ты бы тоже сначала разозлился. Когда Сынмин уехал, я остался один. Один на много-много лет. Вокруг куча людей, а ты все равно один. Ты знаешь, каково это. Мне не нужны были люди, мне нужен был только он, но он уехал искать тебя и не вернулся, а я остался один. Понимаешь, почему я злился? — Понимаю, милый друг. И ты злишься и поныне? — Но я больше не злюсь. И я не должен был. Хён, прости меня. — Сдается мне, что это я перед тобой извиниться должен. Ах, если бы ты только мог меня слышать! И почему ты заговорил об этом именно здесь? — Если ты позволишь, я сделаю еще кое-что, — с этими словами Хёнджун поднялся на ноги, утерев слезы со щек. — Все, что угодно, — кивнул Чонсу и тоже поднялся.       Ветер с шорохом скользнул в кронах деревьев. Темные ветви над головой зашевелились, точно щупальца. Чонсу потер глаза, а когда открыл их снова, обнаружил, что Хёнджун держал в руках своего игрушечного зайчика, отстегнутого с ремня. — Я много говорил о том, как мы похожи, но сегодня я узнал, в чем ты от меня отличаешься, — сказал он решительно. — Гониль-хён рассказал мне. Ты, конечно, и сам все слышал. С его стороны было некрасиво говорить об этом мне, я же посторонний, в конце концов, но он рассказал о твоих чувствах к нему. Я очень горжусь тобой, хён. Ты пытаешься двигаться дальше и не жить прошлым, а у меня так не выходит. — У меня тоже не выходит, по правде говоря, — едва слышно добавил Чонсу. — Так вот, ты вдохновил меня. Я тоже хочу попытаться жить дальше. А этот зайчик… Я сшил его сам однажды дома у Сынмина из того, что нашел у него в ненужном тряпье. Сшил его, чтобы он напоминал о нем, если вдруг он будет далеко, но не думал, что так однажды на самом деле случится. Сынмина больше нет, но я совсем его не забыл, а зайчик… Не считая фотографии, которую я взял с чердака Джисока, этот зайчик — все, что у меня от него осталось. Сегодня я оставлю его тебе.       Чонсу опешил. — Зачем? — спросил он, вскинув брови. — Я слишком сильно за него держусь, — пояснил Хёнджун. — Не за зайчика, за Сынмина. Его больше нет и никогда не будет. А еще… еще он никогда мне не принадлежал. Я до сих пор люблю его так же, как и тогда, но он никогда не был и не стал бы моим. То, что было в прошлом, должно там и остаться. А я… К сожалению, я еще жив, — Хёнджун склонился над каменной плитой и усадил зайчика прямо на землю у ее основания, — мне пора идти дальше.       Верно. То, что было в прошлом, должно там и остаться. Именно это Чонсу так часто забывал, позволяя себе становиться все большей и большей частью мира живых. А Хёнджун был прав. Он, Чонсу, и его Сынмин больше не принадлежали ни этому миру, ни этому времени.       Чонсу счел этот поступок очень сильным. Будь он на месте Хёнджуна, он бы ни за что не расстался ни с единой мелочью, что хоть издалека напоминала о Сынмине. Воистину, оставить зайчишку здесь требовало недюжинной силы духа.       И что же, прямо так и уйдет? Оставит единственное живое воспоминание о своей любви пылиться у могилы в лесу?       Да, прямо так и ушел. Взял отложенную ранее кучу огарков благовоний, разом развернулся и зашагал к выходу из леса, будто бывал здесь сто раз и знал, как отсюда выйти. Видимо, ушел так уверенно, чтобы не было соблазна забрать зайчишку назад. Право слово, так решительно рванул, что Чонсу даже последовать за ним не успел. Ошарашенный, он еще долго — часов при себе он, конечно, не имел, — сидел на сырой земле у плиты, опершись на нее спиной, и молчал. Рядом молчал и покинутый зайчик. Молчал и лес — серый, хмурый, неприветливый.

***

— Ты хоть скажи, куда мы идем, а то я подниму бунт и сбегу, — ворчал Джуён, стараясь не свернуть себе ноги. — Прекрати бубнеть, — усердно закрывая его глаза ладонями, фыркнул Джисок. — Потерпи, мы почти пришли. — И зачем мы вообще туда тащимся? Я так хотел поспать с тобой в обнимку… — Перехочешь, — растерявшись, буркнул Джисок в ответ, подумав, впрочем, что и сам был бы не против такого. — Ты совсем меня не ценишь, — подытожил Джуён. — Это еще чего? — Тащишь меня в лес вместо того, чтобы уложить рядом с собой в теплую постель и обнимать, пока я не усну.       Джисок даже остановился, удивившись, но ладони с глаз Джуёна не убрал. — Ты как узнал, что я веду тебя в лес? — спросил он. — А я что, дурак, по-твоему? Куда еще здесь можно пойти? Здесь же кругом один лес! И ветки под ногами хрустят. Ну где еще они могут хрустеть? На проезжей части, может? Ну ты, честное слово, держишь меня за… — Прекрати бубнеть, — снова отрезал Джисок, чувствуя, как сюрприз разваливается по частям.       Честно сказать, он очень нервничал. Подобных вещей он никогда не делал. А тут еще, вот точно как назло, из головы от волнения стало все вылетать. Джисок забыл дорогу! Подсказать ее мог только Чонсу-хён, но его здесь не было — он сказал, что неважно себя чувствует и не станет плестись за ними следом, а останется дома. Джисок тогда удивился: и с чего бы это призраку чувствовать себя плохо? Разве может что-то болеть, когда ты мертв? Но всех тонкостей существования призраков Джисок не знал, так что не стал умничать и возражать.       Оглянувшись еще пару раз, Джисок понял, что заблудился. Признаваться в этом Джуёну, и без того раздраженному долгим путешествием по бугристому лесу вслепую, с глазами, закрытыми неуклюжими ладонями Джисока, ему не хотелось. Растерявшись, он вел Джуёна прямо в надежде, что рядом зашумит река. Уже почти стемнело, и ориентироваться на звук было проще.       Спустя некоторое время река действительно зашуршала камышом где-то слева, и Джисок потихоньку начал узнавать местность. Да, точно, эту страшную, в полумраке похожую на свирепого зверя корягу Джисок уже точно видел. И это дерево, похожее на высоченное тощее чудовище, помнил хорошо. Рядом с Джуёном из-за них было еще страшнее, чем если бы он шел здесь один. Если какая-нибудь из этих теней решит наброситься, то придется защищать Джуёна. Может быть, даже героически закрывать его своим телом, жертвуя собой. А получится ли? Если не получится, неловко выйдет.       Наконец, еще спустя несколько жутких теней в лесной чаще, Джисок смог выбраться к воде. У реки было намного светлее и спокойнее — деревья здесь простирались вдоль нее густой темной каймой, но над ней самой небо было чистым и ясным, еще едва желтеющим вдалеке на горизонте. Вдобавок над головой уже светила неполная луна. Теперь осталось выяснить, куда отсюда нужно было идти дальше — вдоль реки направо или вдоль реки налево.       Чтобы не показаться совсем бестолковым, Джисок сделал вид, что уверен в том, куда идет, и наугад повел Джуёна вдоль реки направо. Джуён скучал и то и дело норовил укусить Джисока за руку, чтобы развлечься, но получалось у него не очень — Джисок все время уворачивался. Уже у самого места назначения у него это все-таки вышло — он с удовольствием ухватил его за запястье зубами, и тот вскрикнул от неожиданности, переполошив дремавших в камыше лягушек и другую живность. — Больно же! — нахмурился он, но сразу передумал злиться, когда в поле зрения попало незаконченное дело. — Так, я тебя сейчас отпущу, но ты глаза пока не открывай, ладно? Отвернись пока и не смотри. — А что мне за это будет? — хитро улыбнулся Джуён, но глаз послушно не открыл. — Увидишь, — благодарно погладив его по щеке, сказал Джисок. — Как же я увижу, если мне глаза открывать нельзя? — Да прекрати ты бубнеть!       Джисок достал из кармана зажигалку и стал суетливо зажигать свечи. Треклятые свечи упрямо не зажигались — то ли фитильки у реки отсырели, то ли черт их знает. Джисок долго возился с ними и все думал, что было бы здорово, если бы Чонсу-хён смог помочь чем-нибудь большим, чем просто советом. Например, он мог бы довести Джуёна сюда, пока Джисок бы здесь все подготовил. И быстрее было бы, и кусаться бы никто не лез.       В общем, это и был его сюрприз — расстеленное на траве у реки покрывало, сладости, собранный, но еще не горящий костер, палатка, немного свечей вокруг для атмосферы и еще привязанная под водой и спрятанная в камышах поодаль надувная лодка, но это уже на потом.       С горем пополам Джисок зажег свечи и, отряхнувшись и резво все поправив, гордо заявил: — Можешь открывать!       Джуён открыл глаза, повернулся и замер. Темные глаза его скользнули по поляне, одарили вниманием каждую из свечей, и он, улыбнувшись, спросил: — Это что такое? — Поляна, — пожал плечами Джисок, и Джуён так и прыснул. — Это-то я вижу! А остальное? В честь чего это все?       Джисок застеснялся, поджал губы и плюхнулся на покрывало, постучав по нему ладошкой рядом с собой. — Ты садись, — сказал он негромко.       Джуён, улыбнувшись, сел, и сел нарочито слишком близко, совсем вплотную, заметив, видимо, как Джисок нервничал. Вообще-то Джисок не был из тех, кого легко можно было заставить волноваться, но рядом с Джуёном это почему-то не действовало.       Все это было организовано не совсем для того, чтобы просто посидеть. У Джисока была цель, правда, чтобы ее реализовать, нужно было еще с духом собраться. — Так мы сегодня здесь ночуем? — обернувшись на палатку спросил Джуён. — Да, не хочу ночью через лес тащиться, — кивнул Джисок. — Не замерзнем? — Не должны, — добавил он неуверенно. — Я взял плед и у нас будет костер. Да и вообще, уже не так холодно. Ты не замерз? — Да не особо, — Джуён пожал плечами, прислушавшись к ощущениям. — Ну вот. — К тому же, всегда можно обняться, чтобы было теплее, да?       Джисок повернул голову в его сторону. Джуён улыбался так тепло, что не нужны были ни пледы, ни костры. Никакие ночные холода были не страшны с такой улыбкой. Растерявшись, Джисок загляделся — уж очень занимательным был отблеск луны в глазах напротив. — Ты такой серьезный сегодня, на тебя не похоже, — пробормотал Джуён, легонько толкнув Джисока в плечо. — Ну? Обнимешь меня?       Третий раз намекать не нужно было. Джуён, крепко прижатый к груди, из которой так и норовило вырваться сердце, предпринял еще пару попыток укусить Джисока — на этот раз за ключицу, — но не сумел и сдался, наконец. — Нужно костер разжечь, иначе замерзнем, — спустя какое-то время Джисок нехотя расцепил объятья. — Умеешь? — Не-а, — признался Джуён. — Я взял бумагу, попробуем ею разжечь, — добавил Джисок, со знанием дела достав из-за палатки стопку старых газет.       Газеты, однако, лежа на сырой земле у реки, тоже отсырели. Они кое-как загорались, но совсем не давали огня. Стараясь не ударить в грязь лицом, Джисок, бранясь под нос, подкидывал к почти не тлеющей даже конструкции из деревяшек одну газетку за другой, но ничего не менялось. Тогда Джуён отправился поискать в окрестностях тонких веточек или чего-нибудь еще, однако и это успехом не увенчалось — в сыром весеннем лесу все веточки были влажными. Первым сдался Джисок. Пнув ногой собранный костер и развалив его на кучу составляющих, он уселся обратно на покрывало, скрестив руки на груди. Он не ожидал, что все пойдет не так с самого начала. — Не расстраивайся ты так, — сказал Джуён, вернувшись. — Мы и без костра не замерзнем, а это… — он похлопал по пачке зефира, лежавшей рядом, и она громко зашуршала. — Их же необязательно жарить, можем и так съесть.       Расстроенный Джисок воспринял это как призыв к действию, схватил пачку и дернул, чтобы открыть, но дернул, видимо, слишком сильно — пачка так и рванула, высыпав половину содержимого где на покрывало, а где и прямо на траву. Джуён только звонко расхохотался — неудача позабавила его, а не огорчила. — Не твой день, совсем не твой, — смеялся он, притянув Джисока в утешительные объятья и пригладив по волосам.       В общем-то, именно это его и пугало. Костер, зефир — все равно, но вот день в самом деле не задался. Может, не стоит делать то, что планировал? Явно же все идет наперекосяк. Всегда же можно сделать это в другой день, да?       А есть ли он, этот другой день? Может, завтра он не наступит. Может, завтра мир схлопнется. Может, завтра Земля столкнется с Солнцем. Может, с утра на голову свалится потолок — кто его знает? Нет, медлить нельзя ни за что, ни в коем случае нельзя.       Усмирив кое-как тревогу и смущение, Джисок наконец-то решился. — Я не очень умею… — пробормотал он. — Что-что? — Не очень умею говорить словами, говорю, — сказал он чуть погромче, — поэтому дай мне руку, пожалуйста.       Джуён удивился его серьезности, но руку все-таки дал. Джисок накрыл его остывшие на ветру пальцы согретыми ладонями и продолжил: — Мне нравится, когда ты приезжаешь. — Правда? — Джуён удивился и, получив в ответ кивок, добавил: — Тогда я постараюсь приезжать чаще. — Нет, ты не понимаешь. Мне… нравится, когда ты приежаешь.       «Я люблю тебя», — вот что это на самом деле значило на языке Джисока. — И если тебя здесь нет, то я очень жду, когда ты опять приедешь, — добавил он, — потому что если тебя нет рядом, то все… все тускло, скучно и совсем неправильно.       «Я не представляю своей жизни без тебя», — так это переводилось. — Хочешь предложить мне остаться здесь насовсем? — попытался догадаться Джуён. — Нет, не это, — Джисок замотал головой, крепче сжав пальцы Джуёна в ладонях. — Нет, идея крутая, конечно, но ты же и сам знаешь, как неудобно отсюда добираться в город, и ни магазинов тут нет, ни еще чего-то нужного, вообще ничего. Дыра, самая настоящая дыра. — Тогда что ты сказать пытаешься? — Я?       Говорить не хотелось. Хотелось вцепиться в Джуёна изо всех сил, обнять его так крепко, чтобы он сам все понял. И как он, такой умный и находчивый, ничего не понимает? — Я хотел сказать, что… — Джисок остановился, резко выдохнул и продолжил: — Мне нравится, когда ты рядом, и мне очень грустно, когда тебя рядом нет, и я подумал, что, может быть, ты чувствуешь то же самое и… и может, ты захочешь встречаться со мной и… и все такое…       Джуён вскинул брови в удивлении, но не мог сдержать улыбки. Выражение лица его было забавным, но самое главное — оно не выражало ничего негативного. Он не злился, предложение его не огорчило, а значит, все, что Джисок накрутил себе перед походом сюда, было глупостью и не более. — Так а чем мы, по-твоему, занимались столько месяцев? — рассмеялся вдруг Джуён. — Не смейся! Я знаю, но мы же это даже не обсуждали. — Хочешь узаконить все? — Хочу знать точно, что тебе тоже со мной лучше, чем без меня.       «Я боюсь тебя потерять», — хотел сказать Джисок на самом деле. — И что, ты думаешь, я отвечу тебе на это? — улыбнулся Джуён, притянув его руки к своей груди. — Думаешь, я скажу «нет»? Конечно, я хочу с тобой встречаться. — Правда? — Ну да. Если говорить твоим языком, то мне с тобой намного лучше, чем без тебя. А что ты ждал? Что я скажу, что не хочу? Я что, по-твоему, просто так к тебе в эту глушь таскаюсь? — Да мало ли… — Ну и дурак же ты, Джисок.       Он сказал это совсем беззлобно, точно констатируя факт, и высвободил руки, чтобы обнять Джисока покрепче. Джисок закрыл глаза и обмяк в его руках. Умостил подбородок на его плече и вдохнул полной грудью запах ягодного шампуня в его волосах. — Ты серьезно согласен? — спросил он еще раз, негромко на ушко. — Конечно, — терпеливо повторил Джуён. — Ты так сильно переживал, что я откажу даже после всего, что было?       Джисок не хотел признаваться, но все-таки выдал Джуёну все о том, как он, наслушавшись примеров Чонсу-хёна, стал трястись от каждой мысли о том, что завтра с утра Джуён может не оказаться на пороге его дома для того, чтобы снова весь день вместе делать одно и то же. — Если честно, я тоже об этом думал, — отстранившись, признал Джуён. — Но я не знаю, как ты, а я тебя терять вообще не собирался. Так что ты давай, соберись. — Кстати, подожди, — спохватился Джисок и мигом полез в палатку. — Что там? — нетерпеливо спросил Джуён.       Вообще Джисок считал это лишним, но когда он увидел это кольцо, то сразу понял, что Джуёну оно очень понравится. А потом решил, что и ему самому оно понравилось до ужаса, так что он просто купил два. Ничего особенного — очень простые, ненавязчивые кольца без каких-то вычурных деталей, но на пальце, когда он примерил, кольцо выглядело просто отлично, и он вообразил, что на таких пальцах, как у Джуёна, оно будет выглядеть еще лучше. — Ты серьезно? — улыбнулся Джуён, увидев коробочку у Джисока в руках. — Ты чего разулыбался? Я тебя не замуж зову, — засмеялся Джисок. — Не очень-то и хотелось, — Джуён в ответ тоже рассмеялся, а когда Джисок открыл коробочку, поднял на него глаза, полные радости. — Их два? — Два, да. Я надену тебе, ты — мне. — Ну точно свадьба получается, — уверенно кивнул Джуён. — Не зазнавайся.       С трепетом Джисок взял в свои ладони его руку, примерил кольцо на его безымянный палец и выдохнул — угадал с размером. Да, на руке Джуёна оно выглядело еще лучше. Затем протянул и свою руку — Джуён сделал то же самое, надев кольцо на его безымянный палец и заглядевшись на их руки рядом. — Теперь осталось только поцеловаться, — подытожил Джуён. — Эй, это тебе не свадьба! — возразил Джисок, шутя. — Говорю же, не зазнавайся! — Свадьба, не свадьба — все равно, но так хочу тебя поцеловать, можно?       Джисок ответил уверенным кивком и удивился, когда губы Джуёна накрыли его собственные мягким касанием всего на несколько секунд. Обычно Джуён всегда целовался куда дольше и напористее, очень требовательно и жадно — что греха таить, Джисоку страшно нравилось, как под таким натиском его пробирало до самых костей, как кружилась голова и сбивалось дыхание, — однако в этот раз он был очень осторожен. Это скорее был поцелуй благодарности, нежели тот, который Джисок привык ощущать. Нежно, трепетно, но недостаточно, поэтому как только Джуён отстранился, Джисок взял управление в свои руки. Напирать так же, как Джуён, он не умел, а жаль — хотелось хоть раз заставить его испытать то, что он сам всегда испытывал, — однако даже если сейчас и получилось бы, то, наверное, было бы не слишком уместно, потому Джисок постарался и вложил в поцелуй как можно больше того чувства, что заставило его вытащить Джуёна в этот лес и наговорить ему всех этих глупостей.       Вокруг на ветру шумно шуршал камыш, едва слышно плескалась о берег река, но Джисок этого будто даже не замечал. Все его внимание было сосредоточено на том, как ласково руки Джуёна касались его лица. Казалось, он полностью погрузился в то чувство, с которым Джисок касался его губ. Когда же он наконец отстранился, Джуён чуть отдышался, закрыв глаза, а затем, едва открыв их снова и столкнувшись с Джисоком взглядом, точно поддавшись порыву, прикрыл его затылок ладонью, чтобы он не ударился, и резко завалил его на спину, смеясь и утянув в объятья. — Ты знаешь, у меня для тебя еще кое-что есть, — сказал через какое-то время Джисок, под весом почти что горячего тела едва не провалившийся было в сон. — Еще сюрприз? — обрадовался Джуён, оставив на щеке Джисока еще один теплый поцелуй. — Рассказывай, какой, давай-давай! — Только мне надо встать, а то сюрприз не получится. — Это мне тебя отпустить придется? — театрально огорчился Джуён. — Ненадолго, — утешил его Джисок. — Просто покажу тебе кое-что, а потом вернемся. — Вернемся? Мы куда-то идем? — Джуён так удивился, что перестал противиться и тут же слез, усевшись рядом.       Без Джуёна сверху стало ощутимо прохладнее. Джисок поежился, почувствовав, как ветер пустил холодок по всему телу, и протянул Джуёну руку, чтобы помочь встать. Затем разулся, закатал рукава и, оставив его на берегу, зашел по щиколотки в воду и стал ощупывать дно руками. Где-то здесь был спрятан колышек, с помощью которого была пришвартована лодка. Когда через какое-то время колышек так и не попался ему под руку, Джисок уже было приготовился к тому, что она отвязалась и уплыла — с самого пути сюда все наперекосяк шло, почему бы и нет? Однако он пощупал еще, и нашел — вышло, что до этого просто щупал не там. Он вытянул лодку из камышей к берегу, отойдя подальше на сушу, и повернулся к Джуёну. — Ура, путешествие! — улыбнулся Джуён и добавил: — А говорил, что это не свадьба. Кольца есть, поцелуй есть, теперь, считай, еще и круиз на медовый месяц подтянулся. — Ладно, пусть так, — рассмеялся Джисок и подал ему руку. — Давай, залезай первым, только осторожно, не упади. — Не дождешься, — заявил Джуён и ловко влез в лодку, тревожно взглянув в бездонную темную пучину воды.       Заглядевшись всего на минутку на силуэт Джуёна в тусклом свете луны, Джисок, едва заметно улыбнувшись, подтолкнул лодку и влез внутрь, отцепил весла и вывел ее на самый центр реки. Здесь кайма из густого леса нисколько не закрывала мерцающую россыпь звезд над головой, а волны, что Джисок поднял веслами, негромко плескались и мягко раскачивали лодку, точно колыбель.       Закрепив весла на место, Джисок улегся на одно из сидений, опустив ноги в воду. Она была холодной, но терпимой. Джуён, взглянув на него, поступил так же: разулся, улегся и спустил ноги в реку, зашипев слегка, когда кожу захлестнуло волной холодной воды. — Так красиво, — прошептал он, подняв глаза к небу.       И в самом деле было красиво. Сказочно красиво. Небо сияло миллиардами блестящих крошечных точек, переливалось мерцающим светом бесконечно далеких огней и нечеткими пятнами растекалось по поверхности неспокойной реки. Джисок долго глядел на звездное небо, а оно в ответ глядело на него, безгранично счастливого, миллиардами добрых сияющих глаз.       Он осторожно нащупал в темноте руку Джуёна и переплел их пальцы, и стоило ему сделать это, как одна из бесчисленного количества блестящих над головой искорок сорвалась, точно подбитая из рогатки, и устремилась вниз, за долю секунды растворившись в бездонной бархатной темноте. Едва она исчезла, Джисок ощутил, будто что-то изменилось, будто случилось что-то значимое — что-то она точно хотела сказать, эта маленькая искорка, зачем-то она упала прямо перед их глазами, но задуматься об этом всерьез он не успел. — Ты видел? Видел? — восторженный Джисок едва не перевернул лодку. — Видел же? Скажи, что видел! Сдуреть можно, звезда упала! Я не успел ничего загадать! — Загадай сейчас, — сказал Джуён, сжав его руку крепче. — Уже поздно ведь, — вздохнул Джисок. — А я все равно загадаю, — Джуён пожал плечами. — Хочу, чтобы мы никогда не потерялись. Чтобы ничто не могло нас разлучить, пока я не надоем тебе настолько, что ты решишь сменить в доме замки. — Я не собираюсь менять в доме замки, — рассмеялся Джисок. — С чего ты вообще это взял? — Отстань, я пытаюсь сказать красиво! — Да, извини. — В общем, хочу, чтобы плохие вещи, которые будут с нами случаться, никогда не смогли нас разделить. — Ну все, ты сказал это вслух, теперь не сбудется, — подколол Джисок и взглянул на него, чтобы увидеть, как он улыбается. — Тогда давай так, — Джуён оживился. — Не нужна нам ни помощь звезд, ни чья-нибудь другая помощь. Давай просто пообещаем друг другу, что никогда не потеряемся. Никакие звезды не повлияют на это лучше, чем мы сами, — и он, высвободив руку, протянул Джисоку мизинец, чтобы скрепить обещание. — Давай пообещаем и поплывем в палатку греться и есть зефир. Это все очень романтично, конечно, но я уже пальцев ног не чувствую. — Я обещаю, — Джисок вытащил ноги из воды, сел и дождался, пока Джуён сделает то же самое. — Обещаю, что никогда тебя не потеряю. — И я обещаю. Ты от меня так просто не отделаешься, — улыбнулся Джуён.       Обещание было скреплено цепким замочком из мизинцев, и Джисок в последний раз поднял голову и взглянул на звезды. Сколько же таких обещаних слышали эти мерцающие огоньки! — Теперь мы еще и свадебную клятву дали, — добавил Джуён, смеясь. — Никакая она не свадебная, не зазнавайся, — засмеялся в ответ Джисок, налегая на весла и направляя лодку к берегу. — А первая брачная ночь будет? — Еще чего! — А что? Все по традициям, разве нет?       Джуён смеялся так ехидно, что хотелось невзначай огреть его веслом, но Джисок только беззлобно закатил глаза и стал грести к берегу быстрее. Хотелось зефира и под плед в палатку. А может, и не только.