Едва знакомы этому миру

Стоп. Уже бояться нечего

Поезд дальше не идет — это конечная

Наперекор всему наш кодекс чести

Законный ровно до тех пор, пока мы бьемся вместе

LASCALA «Унисон»

***

      Ши Цинсюань думает, что гори оно всё огнем. Ловит и прижимает к себе чинно прогуливающегося мимо кота в качестве моральной поддержки и нажимает на значок видеозвонка в чате. Это как прыжок в холодную воду, причем, после первой довольно провальной попытки наладить всё разговором, ещё страшнее. Вдруг в этот раз будет уже совсем и окончательно всё? Сколько ещё они будут друг друга мучать вообще. Возможно, идея глупая, возможно, человеку на той стороне вовсе неудобно принимать звонок, но Ши Цинсюань уверен, что так или иначе, получит ответ, просто и быть иначе не может. Есть в мире вещи незыблемые, и Хэ Сюань никогда за всё время их знакомства, его не игнорировал. Ворчал, ругался, раздражался, но ни разу не ответил молчанием. Даже сейчас, с этими дурацкими фотографиями и не сложившимися разговорами.       Не виделись и не говорили они целую вечность. Больший срок, чем время переезда, новой жизни, и всего остального. И за этот срок случилось так много всего, что это, считай, была целая полноценная жизнь, в которой ни разу не появлялись чужие лицо и голос. Когда звонок с той, другой стороны принимают, и взгляд по ту сторону экрана такой же надломленный и растерянный, как и его собственный, Ши Цинсюань не выдерживает собственных эмоций, улыбается и плачет одновременно. А Хэ Сюань честно не знает, что ему теперь с этим делать, смотрит, молчит какое-то время и наконец собирается с мыслями. — Ну всё, не реви, всё нормально, нечего тут разводить, — слова утешения — не сильная сторона Хэ Сюаня, но главное, у него получается переключить чужое внимание, и Цинсюань через какое-то время вытирает слезы с щек и говорит уже более внятно. — Прости, я просто так давно тебя не видел, и столько произошло, и всего просто слишком много, понимаешь? О, ты подстригся, — внезапно меняет тему, наконец обретая заново возможность наблюдать и анализировать мир вокруг. — Да. Мешает, если выходить в сильный ветер на берег или ещё куда.       Это вызывает некоторое сожаление — возится с чужими волосами Цинсюаню нравилось. Но выглядит, безусловно, всё равно хорошо. И напоминает, как они оба успели изменится за этот срок. — Ты свои, я смотрю, отрастил и даже немного выкрасил. Красиво, — это немного нелепо — говорить о прическах в такой ситуации, но зато это разговор. Неловкий, криво слепленный, но всё же. Ши Цинсюань тыкает в камеру большого чёрного кота и пытается заставить его приветственно мяукнуть для Хэ Сюаня, но флегматичная зверюга всё же обладает достаточным характером, чтобы не идти у друга своей хозяйки на поводу, пусть и тискать себя позволяет практически бесконечно.       Постепенно становится легче, если отставить самую главную, сложную и больную тему. Хэ Сюань говорит, что он в Норвегии и рассказывает про резные фиорды и летающих в шторма хвостами вперёд морских птиц. Это абсолютно правдиво, но звучит очень глупо, и Ши Цинсюань смеется. Море он тоже всегда любил, и слушает с жадностью и про то, как ночью к поверхности поднимаются глубинные твари, мерцающие загадочными огнями, и про отдыхающих на пляжах тюленей. Ему ли не знать, что Хэ Сюань давно хотел на это всё посмотреть — да всё не мог доехать, теперь уже понятно, почему. Ши Цинсюань в свою очередь выходит в сад, благо, погода на его стороне, облачно, но пока ещё сухо, пусть вдалеке и грохочет гром, как предвестник затяжной летней грозы, поворачивает камеру, чтоб показать цветы и деревья, заросшие дальние углы огромного участка. Сад Юйши всегда выглядел так, как будто он находится абсолютно вне времени и просто срисован с какой-нибудь старой книжки про английские усадьбы. Тут живописно — ничуть не хуже, чем море. Идеальный способ укрыться от всего мира.       При взгляде в чужие льдистые глаза Ши Цинсюаню всё ещё больно дышать, но он предполагает, что Хэ Сюаню не легче, потому что вместо их странной связи, которую оба оказались не в силах разорвать, у него могла бы быть семья. Но сейчас они в равных условиях, и прошло достаточно времени, чтобы можно было начать отпускать. Жизнь, к сожалению, слишком скоротечна, чтобы всю её похоронить в одном большом горе. Наступает весна, набухают почки, возвращаются перелётные птицы, корабли выходят в море, рождаются тюленята, цветут цветы. Вечная, незыблемая круговерть, которая не прервётся ради нескольких могил. И люди, живые люди, тоже так или иначе живут дальше, теряют друг друга, находят, проживают свой траур, восстают из пепла, и вновь по кругу. Сейчас уже и вовсе лето. На захоронениях вянут принесенные в жертву цветы, а у живых рождается обещание новой встречи.