unsere kriegsjahre.

       холодно. безумно холодно, даже не от температуры на улице, а от страха за родину. война — это всегда чертовски страшно, а выходить на поле боя еще страшнее. уже наступила зима, дикий холод. костер не разожжешь, заметят. тенма и не мог подумать о том, что в свои девятнадцать лет ему придется защищать свою семью и страну, прятаться в кустах и подкопе с дрожащим и быстро бьющимся сердцем. хочется, чтобы это оказалось огромным ночным кошмаром.

***

       тсукаса ходит по деревне, везде тихо. проходится прицелом по каждой деревяшке, слышит хруст снега позади. оборачивается — никого. наверняка он слышит свои собственные следы и зря пугается. по крайней мере, так очень хотелось думать. ай.        блондин судорожно вздыхает и жмурится от пронзающей боли в ноге. точно парень знал — дело нечисто. ходить было невозможно, и тсукасе казалось, что он не может сдвинуться с места от накатившегося страха. это наверняка был конец.        снег хрустит вновь, только уже не сзади. светловолосый видит перед собой высокого офицера, поправляющего фуражку на голове. улыбается.        все остальное будто в тумане. по пути блондин видит тела уже умерших расстрелянных солдат. белый снег становился красноватого оттенка, что вводило в ужас. боже, неужели с ним будет тоже самое? страшно… страшно, очень страшно. от появившихся слез и без того невидную дорогу разобрать просто невозможно, но чужие руки крепко держат. холодный ветер дул прямо в лицо, отчего щеки продолжали наливаться краской.        автоматчики вернулись в село, ведя парня к небольшому дому с фашистским флагом, где тсукаса и провалился в сон.

***

       проснулся он уже тогда, когда солнце взошло. слышались отдаленные выстрелы, но улица была пустынна. лишь один офицер закуривает. наверняка тот, что был ночью. тенма не помнил его отчетливо, но фиолетовые волосы с двумя бирюзовыми прядями запомнились ему больше всего. выходить юноша боялся — мало ли, что произойдет. немец докуривает наверняка дорогую сигару, выкидывая ее в снег. приближается к дому.        — gefällt es dir hier? — спрашивает парниша, подходя ближе. запах табака. тсукаса не понимает, смотрит в пол, дабы найти хоть какой-то ответ.        — нравится тебе здесь? — с выраженным немецким акцентом спрашивает руи, словно сверля солдата своим взглядом. блондин все еще молчит. не знает, как ответить.        — спасибо, что не расстреляли хоть, — с нервной усмешкой шепчет юноша, тяжело выдыхая.        — das ist für jetzt*, — с такой же усмешкой отвечает он, зная, что пленный не поймет немецких слов. камиширо продолжает рассматривать его. худенький, синяки под глазами. видно, уставший безумно. — как звать тебя хоть?        — тенма тсукаса, — с дрожью в голосе говорит он, наконец поднимая взгляд, встречаясь с янтарными глазами. красивые, но кажутся такими пустыми. — ваше спросить не осмелюсь. офицер смеется, прикрывает рот красной от холода рукой и отходит.        — камиширо руи. скоро будет санитарная обработка, — после этих слов он удаляется из дома. интересно, сколько еще людей они взяли в плен? сколько еще истощенных солдат он встретит? тенме было страшно это представить. блондин решает выйти и осмотреться. рядом с другими домами курит генерал. суровый по виду человек, лучше на глаза его не попадаться. на данный момент самым нормальным казался лишь фиолетоволосый.        время прошло не так быстро. за это время юноша успел кое-как погулять по селу и попытаться запомнить, что и где.        — еntstrahlung! * — он услышал чей-то голос где-то вдали. наверняка это значило начало обследования. тенма побежал на голос, в скором времени видя толпу обнаженных исхудавших солдат.        раздеваться ему также пришлось. на таком морозе казалось, что он вот-вот превратится в ледышку и, не дай бог, заболеет чем-то, схожим с менингитом, а может и похуже. вскоре, слава господу богу, многие плененные стали одеваться обратно. некоторым дали лопаты и сказали копать, и это наверняка были их будущие могилы. уф, страшно, поскорее бы уйти оттуда. вернуться в красную армию непременно хотелось, но тсукаса знал, что если не будет осторожен — умрет от рук немецких. счет во времени юноша потерял окончательно, но наверняка сейчас настало время обеда. образовалась толпа, забирающие тарелки с чем-то, похожим на кашу. интересно, из чего она сделана? блондин не знал и знать не хотел, но голод напоминал о себе, поэтому пришлось пристроиться к толпе. вдалеке он заметил всю ту же фиолетовую голову, правда обладатель ее был не в лучшем состоянии. штаны его пропитывались кровью на уровне бедра, и сразу было понятно — прострелили. к офицеру подошла пара военных, разговаривая с ним. естественно, тенма ничего не разобрал.        содержимое тарелки было не лучшего вкуса, но к счастью все не было настолько противным, что не могло не радовать плененных. тсукаса продолжил исследовать все, что находилось в селе. снова немецкий акцент, и снова крики. парень нерешительно идет туда и прячется за лежащую без внимания груду досок. о боже.        лучше бы он этого не видел. два подвешенных солдата, чьи головы уже склонились вниз. наверняка это и была казнь за попытки побега. сразу стало ясно — сбежать пока не получится, тем более одному. это был самый страшный кошмар в жизни тенмы. парнишка решает как можно быстрее исчезнуть и направляется к тому самому домику, в котором он ночевал сегодня, ведь обычно, на удивление, там почти никого нет. почти никого.        блондин видит знакомое ему лицо с сигарой во рту снова. руи кидает на пришедшего вопросительный взгляд.        — прострелили ногу мне, hündinnen*, — значение последнего слова тсукаса не особо понял, но это наверняка было что-то ругательное. в ответ он лишь тяжело выдохнул. сочувствовать врагам нельзя было, но камиширо наверняка был единственным, кому можно было. — не хотел я такого, — признается фиолетоволосый, кидая табачное изделие в снег, — все было так gut, я был счастлив, — он сжимает и без того слабую руку в кулак и морщится. тенма открывает рот и уже было хотел сказать что-то, но его прервали вновь:        — ладно, не должен я разговаривать с russische soldaten, иди в дом уже, — камиширо отворачивается, вздыхает, после чего, хромая, идет куда-то. наверное, к медику. все остальное время парень провел в доме, исследуя его и слушая звуки расстрела, высчитывая, сколько же ему осталось. интересно, его ищут вообще? странно, что руи привел его в самый незаметный дом.

***

       шли долгие и мучительные месяцы войны и плена. солдат почти каждый день расстреливали из-за новых попыток сбежать. кормили их редко, но смертельного голода пока не было. это радовало.        сегодня вернулся офицер уже после захода солнца. он поднял правую руку в знак приветствия, зевая. садится на печь, рядом с тсукасой, снимая фуражку.        — я так устал терпеть это… — бормочет блондин, слушая урчание собственного живота. голод одолевал вновь.        — ich auch, — отвечает руи, и тенма уже знал, что это означает «я тоже». пока жил тсукаса с немецким офицером, успел выучить несколько слов и жестов.        — слушай, а расскажи о том, как ты жил раньше, — блондин еле-еле улыбается, глядя в чужие глаза. собеседник усмехается, начиная свой монолог. светловолосый узнал многое. например, то, что руи всегда хотел быть музыкантом. музыка и написание песен всегда влекли его и давали расслабиться. было бы действительно интересно послушать, только у тсукасы наверняка никогда не будет такой возможности.        — у меня были похожие желания! мы с моей сестренкой всегда хотели петь и сочинять вместе музыку! — глаза его заблестели, как никогда. камиширо в жизни не видел таких глаз, полных надежды.        — ich würde gerne eines tages mit dir singen*, — шепчет руи на своем, стараясь не показывать явного желания. ведь белокурый подумает, что этот немец сошел с ума, петь со своим врагом. а солдат кивает, улыбаясь, хоть и не знает, о чем именно говорит его собеседник.        — тсукаса, — камиширо неожиданно берет блондина за руку. если офицер прямо сейчас поведет тенму на расстрел — он просто не выдержит. глаза солдата бегают в тревоге и ожидании того, что сейчас произойдет.        руи грубо притягивает блондина за щеки, целуя бледные губы. делает это неумело, но пытается. пытается сделать все, как можно лучше, дабы тсукаса не застрелился после такого. но он на удивление старается ответить, после чего камиширо становится напористее, зарываясь в светлые волосы и притягивая ближе. им нравится. нравится отвлекать самих себя от всего этого переполоха, просто забыть обо всем, хоть и такое не признают на родине светловолосого.        они отстраняются. это было так странно, так необычно, но так круто. быть может, от всей этой суматохи юноши сходят с ума, но это их не волновало.        — пора спать, — говорит краснеющий руи, после чего встает с печи и накрывает тсукасу одеялом. — спи, а мне нужно кое-что доделать. тенма кивнул, пожелал доброй ночи и стал засыпать. за это время руи нашёл старый блокнот со своими стихами. он сел за стол, кое-как отыскав карандаш.        Ich wünsche dir (я хочу,)        das du immer jemand hast, (чтобы у тебя был тот,)        der dir sagt: ich mag dich. (кто скажет тебе: ты мне нравишься)        Der dir sagt: ich liebe dich. (кто скажет тебе: я люблю тебя.)        und das werde ich sein. (и это буду я.)        für tsukasa tenma. ich liebe dich. (для тсукасы тенмы. я люблю тебя.)        камиширо убрал блокнот в карман. сесть на печь было не в его силах, поэтому он уснул прямо за столом.

***

       прошел еще месяц. руи и тсукаса не испытывали друг к другу никакого отвращения, а лишь наоборот. весенними вечерками они часто развлекали друг друга поцелуями, каждый раз совершенствуясь. только не знали они, к чему приведет все это. дом этот был не таким уж и незаметным.        парни легли спать вдвоем, а наутро разбудил их стук в дверь. причем такой сильный, словно дверь пытались выбить. камиширо чмокнул тенму в щеку, лениво поднимаясь и подходя к двери. там стоял генерал. офицер кинул вопросительный взгляд, тут же получая ответ на свой вопрос. он не мог поверить своим ушам, боже.        — тсукаса, ты идешь с нами, — единственное, что смог сказать руи перед тем, как отправится вместе с генералом к остальным солдатам. тенма ничего не понимал. но что-то подсказывало, что все это добром не кончится. ведь солдаты красной армии должны находиться в плену, а не лежать и нежиться с офицером рейха.        генерал поднял руку в знак приветствия, начиная свой монолог. говорил он много и неразборчиво, особенно для блондина. но тсукаса кое-что понял:        — rui kamishiro wurde zum tode verurteilt, — это означало, что любимый офицер блондина был приговорен к расстрелу. нет… нет, нет, нет, и еще раз нет! такого не должно было случиться!        солдат ожидал чего угодно, но не этого. он не хотел верить своим глазам и ушам.        — warten sie! — после вскрика руи, светловолосый сразу пришел в себя, и мысли вдруг улетучились, — тсукаса, возьми, — немец протягивает солдату небольшой блокнот.        тенма не решается читать. слишком страшно. он смотрит на офицера полными слез глазами, смотрит прямо в очи его. они уже не пустые, как в первый день их «знакомства». солдат видит любовь и печаль. им так жаль. так жаль…        генерал выкрикивает, после чего остальные кивают головами.        — мы еще встретимся, meine liebe*! — срывается камиширо, смотрит на тсукасу и чувствует боль. много, много-много боли. глаза закрываются, а сердцебиение вмиг останавливается.        все закончено. больше нет и не будет молодого офицера руи камиширо, который так мечтал спеть дуэтом с его любимым тсукасой тенмой из красной армии. тсукаса бежит. рвется со всех ног, дабы не видеть это безумие. все это слишком… парень прячется, решаясь открыть блокнот, находя записи в нем.        слезы ручьями льются по красным щекам. он не верит. нет, нет, нет, не может быть. почему камиширо не сказал этих слов при жизни? эти строки он запомнит навечно. Я люблю тебя, мой милый офицер.