Silentium!

Предупреждение: глава содержит сцены сексуального насилия 18+       От удара затылком перед глазами заплясали звёзды. Вследствие временной дезориентации и шока, что Макс был готов пойти на поводу у обезумивших сволочей, я даже не успел толком осознать, как оказался придавленным к полу человеком, порядочности которого безоговорочно доверял.        В наполненном отчаянием взгляде склонившегося надо мной парня читалась убедительная просьба не сопротивляться, иначе бы я сделал себе только хуже. Я же всё ещё не верил в серьёзность его намерений. Я надеялся, что Макс всего лишь решил провернуть какой-то обманный манёвр, чтобы отключить бдительность ублюдков, поэтому у меня и в мыслях не было сбросить его с себя.        Но парень, облизнув дрожащие губы, еле слышно сказал:       — Прости... Он моя единственная семья…       — Что ты там шепчешь, Макс?! Мы начинаем терять терпение!        После этих слов Макс уже не колебался и начал стаскивать с меня джинсы.        — Ты сделал правильный выбор!        — Давай, покажи нам, как порвёшь его дырку!       Если моя жизнь действительно могла разрушиться, то это произошло в тот момент, когда небольшое пространство гаража содрогнулось в протяжном собачьем вое. В этом вое все невысказанные слова, которые я хотел сказать Максу, обратились в прах.        Я понял, что у Макса на самом деле не было никаких оснований для того, чтобы между жизнью любимого питомца, которого он подобрал ещё щенком, и чувствами абсолютно чужого ему человека выбрать второе. В полной мере осознав, что он привёл меня к этим двоим не из-за того, что нуждался в моей поддержке, а из-за того, что я мог сыграть роль разменной монеты, я больше не обманывался на свой счёт. Я действительно был ему безразличен, но...        Неужели в этом мире я в самом деле стоил даже меньше собаки?        Я не стал пытаться оттолкнуть Макса, потому что внезапно ощутил, что у меня не было никаких внутренних сил для того, чтобы даже мысленно, как я обычно делал, противостоять нависшей надо мной угрозе. Вся моя привычная стойкость разлетелась пылью и осела в моём немом горле.        Я задыхался и безвольно упирался ладонями в плечи склонившегося ко мне парня. Я держался за него просто из-за того, что это было чуть менее омерзительно, чем опустить руки на грязный ледяной пол, с которым и так уже соприкасалась оголённая нижняя часть моего тела.       Мои щёки были влажными. Я не знал, было ли это из-за моих собственных слёз или же из-за слёз Макса, которые стекали с его подбородка на моё лицо, но это было неважно. Если Макс и плакал, это нисколько не мешало ему трахать меня как дешёвую шлюху.        Ни в каком самом ужасном ночном кошмаре мне не могло привидеться, что мой первый секс будет таким. Мне было плевать, что это был секс с парнем, но то, при каких обстоятельствах он происходил, выходило за рамки какой-либо нормальности.        Макс не мог позволить себе быть осторожным. Приспустив штаны, он несколько раз провёл рукой по своему члену и приставил его к моему анусу. Как я ни пытался убедить себя в том, что чем расслабленнее буду, тем мне меньше придётся страдать, ощущение внушительного органа между разведённых ягодиц заставило меня только сильнее сжаться.        Макс толкнулся в меня, но едва ли смог вставить даже головку. Я чувствовал, как она с напором упиралась в тугое кольцо мышц, но лишь обжигала узкое отверстие тупой болью и не могла протиснуться дальше.        В глазах потемнело, когда парень задрал мои ноги и с силой потянул меня на себя. Я в ужасе ощутил, как стенки моего заднего прохода растягиваются. Макс, не оставляя попыток проникнуть в меня, начал ещё резче двигать бёдрами, разрывая ткани и вбиваясь всё глубже внутрь.        «Остановись, пожалуйста, остановись».       В месте, где теперь соединялись наши тела, стало мокро. Кровь в какой-то мере уменьшила трение, но, когда Макс наконец смог войти в меня в полную длину, я уже не помнил себя от раздирающей меня на части боли.        Однако всё самое страшное только ждало впереди. Мне не дали привыкнуть к заполненности внутри и стали яростно вдалбливаться в моё тело.        Я не хотел смотреть на парня и, закрыв глаза, растворился в острых багровых вспышках, которые пронзали меня с каждым последующим грубым рывком. Я больше не слышал ублюдочного гогота мразей, из-за которых всё это происходило, как и не слышал повизгиваний схваченного ими пса. Всё моё существо ощущало только напор чужого тела, которое, казалось, олицетворяло собой всю тяжесть несправедливости жизни, вот уже столько лет душившей меня своими безжалостными руками и теперь окончательно решившей искромсать мою и без того израненную душу в клочья.        Я понимал, что Макс, как и я, был жертвой стихийно накрывших его обстоятельств, но не мог поверить в то, что он даже не попытался найти способ поступить как-то иначе. Пусть мы оба, как и пёс, которого Макс любил, оказались в смертельной ловушке чужой жестокости, я никак не мог вообразить, что презирающий необоснованное насилие парень опустится до того, что изнасилует меня по указке других людей у них же на глазах.        До крови закусывая губы и дрожа под телом Макса я, тем не менее, больше всего ненавидел не его и даже не мразей, которые всё это спланировали. Мне хотелось убиться от своей собственной никчёмности. В конечном счёте до меня, раздираемого чужим пульсирующим органом, наконец-то дошло, что все беды в моей жизни происходили из-за того, что я на самом деле был дефектным.        Будь я нормальным, возможно, Макс и не посмел бы ко мне притронуться. Но он, как и все остальные, видел во мне лишь безмолвное существо, которое было не так страшно смешать с грязью, потому что оно ничего не могло сказать о своей боли. Даже пёс Макса и то подавал голос, чтобы показать, что ему было плохо. А что мог я, кроме как беззвучно плакать?        Выходит, я правда был ничтожнее собаки.        Кровотечение не было настолько сильным, чтобы потеря крови могла привести к летальному исходу, и я хотел, чтобы, когда всё это закончится, меня не стали оставлять в живых. Я надеялся умереть, чтобы мне больше никогда не приходилось открывать глаза и видеть убогость окружающего мира со всей царившей в нём бесчеловечностью.        Что бы со мной ни происходило раньше, прежде я не доходил до мысли о том, что хочу лишиться жизни. Но сейчас, уничтожаемый единственным человеком, которому смог довериться, я наконец ощутил всю ничтожность своей жалкой жизни.       Макс продолжал терзать мою плоть, и в отвратительных хлюпающих звуках я думал о том, что было бы намного лучше, если бы я уже давно наложил на себя руки, а не терпел столько лет издевательства в свой адрес.        Ради чего я столько терпел? Почему… Зачем… Для чего…        — Если ещё раз попадёшься нам на глаза, пидор, мы тебя убьём, — резкий голос проник в моё помутневшее сознание.        Железная дверь гаража с лязгом поднялась и опустилась.       Я не знал, сколько времени прошло. Всё моё тело онемело, и, оказавшись в полной темноте, я ничего не понимал. Я чувствовал только до костей пробирающий меня холод и чувство полного одиночества, которое было тяжелее, чем когда-либо прежде.        Двое извращенцев ушли, и Макс обессилено упал на меня. Уткнувшись в мою грудь, он в голос зарыдал.        Где-то рядом лаял Подлец. Я слышал скрежет его когтей и то, как он напрыгивал на спину Макса, пытаясь заставить его встать с меня. Но парень лишь ещё сильнее прижимался ко мне и в перерывах между завываниями сиплым голосом бормотал: «Прости… Артур… Умоляю, прости меня».        Я никак не реагировал на него. Слушая в кромешной темноте, как он кричит, словно раненое животное, я просто ждал, когда его истерика пройдёт. Ждал, чтобы уйти и никогда больше с ним не пересекаться.        Наконец поняв, что с меня стоит слезть, Макс сел рядом и зажёг фонарик на телефоне. Трясущейся рукой он дотронулся до моего лица.        — Сейчас, потерпи... Я отведу тебя в больницу.        Он попытался поднять меня на руки, но я заехал кулаком по его скуле. Из-за пережитого моё тело, словно проткнутое насквозь раскалённым штыком, больше не воспринимало боль, и я даже не заметил, что из-за нанесённого удара костяшки моей руки онемели.       Когда я встал на ноги, меня повело в сторону. Макс, нисколько не обративший внимания на разбитую щёку, хотел поддержать меня, но я вновь оттолкнул его руку. Всё же сохранив равновесие, я поднял голову и посмотрел Максу прямо в глаза. Вкладывая в свою мысль силу всего своего страдания, с которым теперь был вынужден жить, я произнёс одними губами: «Ненавижу».        — Артур…        На трясущихся ногах я вышел из гаража и ни разу не обернулся.               

***

             После случившегося я не наложил на себя руки, как думал изначально, и даже не стал физически калечить себя из-за вновь приобретённого презрения к себе. Однако я больше и не жил, а скорее существовал.        Жизнь была ко мне безразлична, и я стал равнодушен к ней в ответ.        Я взял больничный на работе, но понимал, что уже вряд ли когда-либо снова появлюсь в училище. Выходить из дома стало невыносимо, и я планировал вернуться к удалённой работе.        Когда-нибудь планировал вернуться.        В ту ночь, когда я пришёл домой, я допил наполовину полную бутылку коньяка, оставшуюся в моей квартире с наших с Максом посиделок. Мой истощённый двумя бессонными ночами и истерзанный насилием организм воспринял крепкий алкоголь одновременно и как долгожданное лекарство от боли, и как снотворное в одном флаконе. Меня даже не затошнило, и я забылся пьяным глубоким сном.        Я проснулся только к полудню и, мучимый диким желанием опохмелиться, оторвал от дивана своё соломенное тело, чтобы сходить в магазин, и даже не закинул в себя ничего в качестве завтрака.        С того момента, как я купил первую бутылку, дни слились в замкнутый безусловный цикл [в программировании: вид цикла, выход из которого не предусмотрен логикой программы].        Я больше не спал, но и не бодрствовал. Время, сначала разливаемое по стаканам, стало утекать прямо из горла бутылок вместе с их спиртовым содержимым. Я пил и топил отголоски произошедшего в алкогольном дурмане. Только доводя себя до состояния помутневшего рассудка и полного онемения всех конечностей, я мог ничего не чувствовать и ни о чём не размышлять.        Всё началось как безобидная попытка прийти в себя, но вылилось в затяжной запой, из которого я в конечном счёте не имел сил выйти.        Ноги перестали меня держать. Я часто падал на пол и подолгу лежал, не шевелясь, потому что не мог встать. Из-за своих полётов я весь был в синяках и один раз, плашмя завалившись на плитку на кухне, разбил нос.        Я не помнил, когда в последний раз принимал душ и менял одежду, и прямо в старой валялся на дне ванной под потоками ледяной воды, чтобы немного прийти в себя перед каждым походом за очередной бутылкой.        Я перестал чувствовать холод.        Я пропил все свободные деньги, которые у меня были, и залез в отложенные на оплату квартиры, не думая о том, что буду делать, если в конце месяца не смогу заплатить хозяйке.       Я вообще ни о чём не думал.        Иногда я слышал, что во входную дверь моей квартиры кто-то долбился. Я понимал, что этот звук всего лишь мне мерещился. Ко мне некому было приходить, и я продолжал запивать эту мысль, пока она не захлебывалась сама в себе и не замолкала.        Я чем-то залил свой ноутбук, и он прекратил работать. Я попытался разобрать вышедшую из строя технику, чтобы просушить детали, но мои руки сотрясало в треморе, и я уронил раскуроченный компьютер на пол, где он потом и остался.        Зрение потеряло чёткость, и я существовал в пространстве между плывущих стен среди предметов с рябящими очертаниями.        Я почти ничего не ел, но после всего, что я в себя вливал, я блевал так, что меня буквально выворачивало наизнанку. Меня рвало одной желчью, смешанной с алкоголем, и я мог подолгу стоять на коленях у унитаза, пытаясь выцедить ещё что-то из пустого желудка, чтобы меня перестало тошнить. В такие моменты мне казалось, что мне может стать лучше только тогда, когда я отхаркну наружу все свои органы.         Всё вокруг вращалось и плясало.        Уже очень скоро я разбил о стену телефон. На него постоянно названивал кто-то по имени Макс, образ которого в алкогольном угаре я уже почти даже не мог восстановить в памяти и которого не хотел слышать. Устройство с потрескавшимся экраном теперь валялось где-то рядом с ноутбуком, и меня нисколько не заботило, что я утратил последний способ связи с внешним миром.        Я больше не помнил и не знал себя самого, окончательно превратившись в полностью безмолвное ничто.