моей любимой молочной звезде

холодная баночка колы одиноко стоит на ступеньке крыльца. рядом асфальтные крошки и звук спешащих автомобилей где-то на дальней магистрали. в это время на улицах много детей, но сегодня почти все словно превратились в невидимок. лишь изредка мимо домов проходят важные взрослые или пробегает ребятня, спешащая куда-то по своим ребячьим делам. пасмурная погода — причина этой уличной пустоты. на улице значительно прохладнее, чем было в последнии дни, а чëрные смолянистые тучи не предвещают ничего хорошего. но колëсики скейтборда это не остановит. они крутятся, перескакивая через камушки и дырки в асфальтной дорожке. донхэ падает несколько раз, окончательно разбивая в кровь колени и оставляя на веки вечные разноцветные синяки по всему телу. хëкджэ старательно кипишится рядом, пытаясь успеть подхватить парня вовремя, но это не каждый раз получается. оно и видно. — нет, солнце, постарайся не слишком наклоняться, когда начинаешь ехать. учись держать равновесие. блин, донхэ! донхэ снова падает. окончательно раздосадовавшись на своё неумелое тело, он пинает скейт ногой и смотрит на хëкджэ, который вощмущëнно подхватывает свою доску. — у меня так и не получится... давай лучше покушаем пойдëм? — ну нет, ты ведь заставлял меня учиться играть в теннис. — но ты был не против... — как и ты полчаса назад. донхэ фыркнул. — так, ну, — неловкое молчание, — почему ты сам не катаешься в последнее время? — катаюсь. — не правда! я последний раз тебя на доске месяц назад видел, а раньше ты еë из рук не выпускал. хëкджэ пожал плечами и улыбнулся, подавая руку донхэ, помогая встать: — у меня просто поменялись взгляды на некоторые вещи. не думаю, что мне сейчас скейтинг интересен также, как и раньше. из его уст это звучит странно; из уст человека, который чуть ли не каждое утро стучится в окно донхэ с его любимыми сырными подушечками в рюкзаке и тащит его на их памятную заброшку, попутно рассекая на своëм скейте. хëкджэ вообще такой типичный подросток, что у донхэ в голове не укладывается: конверсы, широкие штаны, толстовки, свитера, скейтборд и нереальная любовь к вредной еде. но, по правде говоря, все эти "фишки" любимые у донхэ. как и каштановые глаза хëкджэ, которые так сильно контрастируют с глазами большинства окружающих. донхэ просто очень любит хëкджэ – от кончиков ног до макушки. поэтому он хватает скейтборд и продолжает пытаться хотя бы немного прокатиться на нëм, дабы хëкджэ был счастлив тем, что наконец-то научил его.

***

донхэ так нравится целоваться. он обожает гладить хëкджэ по волосам, прижимаясь ближе, и чувствовать, как тот смущается, но не прекращает. хëкджэ тоже это нравится, он всегда об этом говорит. каждый раз они целуются так, словно пытаются ухватиться друг за друга. свитера и ноги в идиотских носках с динозаврами путаются. хихиканья и шутки разбавляют атмосферу. донхэ целует каждую родинку на лице и шее хëкджэ, заставляя того поджимать плечи и смущëнно фыркать. следы от акне и маленькие родинки на его впалых щеках складываются в созвездия, донхэ представляет это так. орехово-нежная чëлка падает на лицо хëкджэ, перемешиваясь с цветом его глаз. донхэ думает о своих лохматых чëрных неубранных прядях, но потом сразу отмахивается от этих мыслей, как только его трогают за уши. — ты такой смешной, я не могу, — хëкджэ мягко улыбается, накрывая уши донхэ своими ладошками. теперь он слышит словно через стеклянную бутылку. хëкджэ прижимает его голову к своей груди. — я сегодня не выспался. — кто не давал? — алгебра. они оба смеются. на стенах такие уже привычные им соседи в лицах популярных исполнителей и редких плакатов со звëздным небом; звëздная гирлянда покорно висит над шкафом и столом; бутылки с их любимой цитрусовой газировкой ждут их возле комнатной двери; рядом с окном, как обычно, валяется рюкзак хëкджэ. хëк практически поселился у донхэ, сладив со всеми членами семьи, которые и так любили его с самой начальной школы, когда донхэ и хëкджэ ещë друг друга с горшков сталкивали и игрушками били. на сегодняшнюю ночëвку хëкджэ почти ничего не принëс, кроме себя и бездонной чëрной толстовки. и, по итогу, они валяются уже час, просто ничего не делая. тишина. только за окном буянит гроза, сбрасывая тысячи маленьких бомбочек на окно донхэ; отстукивая незамысловатые ритмы. непонятная кассета лежит на полу. донхэ давным-давно уговаривал хëкджэ глянуть с ним фильм, который он ухватил практически бесплатно в супермаркете. тот, конечно же, согласился только из-за любви хэ к фильмам. почти сразу же они забыли о нëм тогда, увлëкшись подсматриванием из окна за гнусной соседкой, которая опять смешно ругала свою непослушную собачонку. покрытая тонким слоем пыли, кассета покорно продолжает ждать своего времени. но сейчас им не до неë. завтра, всë завтра. — я тебя люблю, — донхэ поднимает голову на хëкджэ. тот скашивает глаза, немного нахмурив брови, но сразу же расслабляется и прижимает донхэ ближе к себе. он ничего не ответил, но оставил тëплый поцелуй на его лбу. сон окутал их с головой. донхэ просыпается рано утром, пытаясь нащупать рукой бутылку с водой на полу. не выходит. видимо, вчера они выпили всю. он аккуратно приподнимается и смотрит в окно, за которым уже давно не злится дождь. маслянистость и спокойствие утреннего солнца, только-только выглянувшего из-за деревьев. если бы не их ночëвка, то в это же время хëкджэ бы уже нагло вваливался к донхэ в комнату через окно, вытаскивая того из кровати. матрас рядом был пуст, поэтому донхэ переложил на его сторону одеяло, чтобы чуть позже, когда хëкджэ вернëтся из туалета, он укрылся. бутылки с водой находились в холодильнике, так что донхэ тихонько вышел из комнаты, направившись к лестнице. светлые стены обрамляли вход, делая коридор визуально длиннее. проходя мимо ванной, он заметил, что дверь приоткрыта. — хëкджэ, ты тут? никто даже не аукнулся. донхэ потянулся, чтобы распахнуть дверь, и замер. всë поплыло перед глазами, заставляя почувствовать лëгкую тошноту. комната вокруг сузилась, сильно давя на виски, словно прижимая донхэ за голову к полу и стенам поочерëдно. — блять. он не понял, как закричал, подбегая к телу, лежащему на плитке. стараясь не дотрагиваться до кровавых следов, донхэ сжал плечи, подтаскивая хëкджэ ближе. он кричал, срывая голос, и плакал, словно задыхаясь. — нет, солнышко, пожалуйста. давай, хëкки, поднимайся. пожалуйста, проснись, хëкджэ. блять, хëкджэ. очнись. хватит. пожалуйста, пожалуйста... хëкджэ, блять. хëкджэ! донхэ панически тряс тело, то и дело крепко обнимая его, словно от этого что-то изменилось бы. пытаясь согреть то ли себя, то ли хëкджэ, он целует его холодные щëки и лоб. окровавленное запястье заставляет донхэ на дрожащих руках подползти к унитазу, выблевав весь их ночной перекус. донхэ обессиленно держится за ободок унитаза, не имея в себе сил успокоится. он чувствует, как сердце в его ушах останавливается с оглушающим писком; как грудь сжимается изнутри, засасывая органы; как горло забивается травой, преграждая путь к кислороду. — нет, я тебя люблю... я тебя люблю... я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю.хëкджэ... его голос звучит жалко. он на дрожащих ногах возвращается в комнату. закрывает дверь, прижимаясь к ней всем телом. страшно. он не хочет возвращаться туда. донхэ опускается на ногах на пол, закрывая рот рукой. вдох-выдох. на столе рядом с окном лежит серый рюкзак. пустой, хотя раньше в нëм можно было найти целый материк. хëкджэ не принëс ничего в эту ночëвку. на стенах висят плакаты; на шкафу покоится звëздная гирлянда; возле кровати стоят чëрные конверсы ( блять, он разулся ); на тумбочке валяются блестящие резиновые динозаврики из автомата, которых хëкджэ выиграл на выходных и притащил похвастаться донхэ. всë в этой комнате – он. донхэ сжимает глаза, хватаясь за голову. как он мог не углядеть? что он не заметил? когда не помог? как от этого спастись? донхэ снова зажмуривает глаза, пытаясь успокоить бешенное сердцебиение. он словно пытается найти укрытие от непогоды, пока его сносит людская толпа и на голову льëтся бесконечной дождь. а потом толпа его топчит. в диапазоне между отчаянием и ненавистью стоит старый скейтборд.