моей любимой молочной звезде

он кружится по комнате, периодически запинаясь о свои же ноги, но не падая, продолжая напевать себе под нос. из магнитофона слышится pixies – where is my mind . хëкджэ ярко улыбается, неловко двигая руками и периодически показывая на донхэ, как будто приглашая его к себе. он в таких уже привычных чëрных конверсах, которые донхэ разрешает ему не снимать просто потому что хëкджэ они очень нравятся; на хëкджэ серое худи с эмблемой какой-то случайной школы, которое как всегда слишком велико ему, свисающее ниже бëдер и прячущее худые руки хëка в широких рукавах. он откидывает голову назад, выдыхая строчки песни, а донхэ любуется тем, как его друг полностью растворяется в музыке. ему нравится, когда хëкджэ вот так мило и неловко танцует у него в комнате, смеясь и подкалывая донхэ. сам он больше любит посидеть в такие моменты на кровати, но иногда всë же подскакивает, хватая ладони хëкджэ в свои и подстраиваясь под его движения, заставляя того широко улыбаться и по-идиотски хихикать. донхэ подпевает строчкам из песни, паралельно доклеивая измученные тетради, разбросанные у него по кровати. стены увешаны плакатами, которые периодически притаскивает с собой хëкджэ, потому что ему уже некуда вешать их у себя дома. на столе у окна лежит его серый рюкзак, брошенный, когда парень ввалился к донхэ после школы. сегодня они ночуют вместе и от этого у донхэ выжидающе трясëтся нога. — блять, как же я обожаю эту песню, — хëкджэ плюхается на кровать рядом с донхэ и восторженно вздыхает. — каждый раз, когда слышу еë, хочется всë бросить и раствориться. — давай я подарю тебе пластинку с ней на день рождения? хëкджэ резко замолкает, останавливая взгляд где-то в районе плакатов с queen на стене и украденного номерного знака. он прячет руки в широкие рукава худи и качает головой: — нет, солнце, не стоит. — почему? я бы всë равно подарил что-нибудь. — да нет, — хëкджэ нервно качает коленом, — я не хочу праздновать свой день рождения. правда, даже не парься об этом. — что за глупость, хëкджэ... донхэ замолкает, не продолжая перепирания, как только чувствует, как голова хëкджэ мягко ложится на его плечо. он не знает, что ему делать и как вести себя в этой ситуации, но сердце начинает ходить ходуном, от чего его рука непроизвольно ложится рядом с ногой хëка, почти касаясь еë. хëкджэ хихикает и приподнимает голову, тихо утыкаясь носом в шею донхэ, а после целует щëку. от таких неожиданных действий у второго безумно сильно краснеет лицо, сжигая изнутри. — ты, — донхэ пытается спокойно произнести хоть слово, не выдавая своего волнения, хоть за него это уже сделало лицо, — ты чего? — можно я тебя поцелую? У донхэ кажется ушла земля из под ног. они как-то неловко тыкаются друг другу в лицо, параллельно смеясь. никто из них ещë, по сути, нормально не целовался. вот так вот сидеть в комнате на кровати, пока вокруг разбросаны разноцветные тетрадки и карандаши, а за окном начинают потихоньку стрекатать сверчки, превращаясь в маленький природный хор, смешанный с прохладным молочным воздухом, проникающим в комнату через полуоткрытое окно и предвещающим скорую ночь. хëкджэ держит лицо донхэ в своих ладонях, аккуратно поглаживая его щëки, а после валит того на кровать, пряча его за своей масивной толстовкой. донхэ крепко хватается за хëкджэ, целуя его милые уши, которые так забавно покраснели. они лежат совсем рядом, не оставляя между собой ни сантиметра; ощущают себя котятами, которые крепко-крепко цепляются друг за друга. за окном и правда начинает смеркаться. хëкджэ поднимается на локтях, встряхивая взлохмаченный головой. в комнате становится всë темнее. — ты так и не купил новую гирлянду? — удивлëнно спрашивает хëкджэ. — ты же боишься спать без неë... — просто совсем не было времени на это, — жмëт плечами донхэ, поднимаясь следом и собирая тетради в одну стопку, — я каждый раз прихожу со школы и забываю о том, что надо было зайти купить еë. но засыпать правда всë ещë тяжело. донхэ слышит, как хëкджэ тихо смеëтся, а затем встаëт и подходит к окну, рядом с которым на столе лежит рюкзак. он роется в нëм, ища что-то. стопка за стопкой донхэ складывается тетради рядом с кроватью. завтра всë равно придëтся опять разбирать их, так зачем сейчас тратить на это время? он смотрит на хëкджэ, который тащит на кровать листы бумаги и уже собирается тянуться за ножницами, которые донхэ откладывал вместе с остальной канцелярией. — зачем они тебе? хëкджэ остановливается, немного изогнув бровь и надув губы, как это у него всегда получается непроизвольно, а затем выхватывает ножницы из рук парня, вновь заваливаясь рядом. — смотри, — он разложил рядом белые листы бумаги. — сделаем гирлянду прямо сейчас, чтобы тебе больше не пришлось думать об этом. — но я и не думал об этом особо... — неправда, — недовольно пробурчал хëкджэ, — ты ведь боишься темноты? значит думал. а я хочу тебе с этим хотя бы один раз помочь. рот говорит, а руки делают. пальцы хëкджэ умело складывают разрезанные на маленькие квадратики листики бумаги, поджимая концы и превращая их в маленькие не особо аккуратные звëздочки. казалось, будто он всю жизнь тренировался, только чтобы как-то так забавно, но мило делать их. кровать периодически шевелится от того, с каким энтузиазмом хëкджэ постукивает по матрасу коленом. с каждой секундой одеяло донхэ всë больше становится похоже на млечный путь, усыпанный маленькими звëздочками. донхэ зачарованно смотрит на всю эту неожиданную самодеятельность и понимает, что хëкджэ, вероятно, самый чудесный человек в его жизни. на самом деле, ведь именно он всегда поддерживает донхэ с его неуверенностями и страхами. ведь это хëкджэ, когда узнал, что донхэ начинает тише говорить на публике из-за страха толпы, вытащил его в поле за городом и заставил кричать во весь голос, дабы тот почувствовал себя; почувствовал, что быть услышанным не так страшно. донхэ сначала был ужасно неуверенным. переминался с ноги на ногу, хватая друга за рукав и говоря, что это совсем не стоит того. но потом хëкджэ возмущëнно вздëрнул руку и неожиданно сорвался, побежав со всех ног от него, параллельно оборачиваясь назад. хëкджэ громко смеялся, подминая своими чëрными конверсами ядовито-зелëные травянные миры, а потом неожиданно закричал. громко, словно пытаясь дозваться до всего мира. донхэ тогда ещё больше сжался, но неожиданно застучавшее под грудной клеткой сердце дало о себе знать. он вдохнул всей грудью едкий запах весенней травы и божьих коровок, а после почувствовал, как сразу несколько сердец бьются в нëм как одно: в груди, в ушах и в голове. закричал со всей силы, сгибаясь пополам. они кричали вместе, как идиоты; толкали друг друга на землю; будили огромных зелëных китов, окружающих их вокруг и плывущих по зову ветра. после этого донхэ действительно стало легче справляться со своим страхом. — тебе действительно так нравятся звëздочки. забавно. — нет, — хëкджэ передал донхэ в руки гирлянду, поверх огоньков которой уже образовались бумажные небесные красавицы. — вернее да, но, на самом деле, я просто подумал, что было бы мило сделать именно такую. а ещё мне очень нравится тот факт о них, поэтому я хотел бы, чтобы даже спустя тысячу лет, когда меня уже не станет, ты помнил о том, кто держал твою психику на плаву. как звезды, которые живут даже после смерти, помнишь? я столько раз говорил об этом. это интересно. нолос хëкджэ стал значительно тише. он слез с кровати и потянул провод гирлянды к разетке. в голове у донхэ звенели только сказанные слова друга, но он не понимал, отчего они так засели. мысленный шум прервался резко загоревшимися звёздами. они начали полыхать, отражая свои огни на толстовке донхэ яркими жëлто-белыми пятнами. переливались, потухали, а потом снова оживали, начиная свой маленький танец по новой. крошечная вселенная только что родилась в комнате ли донхэ; образовалась из обрывков старой бумаги, освещая каждый уголок маленькой спальни, каждый плакат, каждый брошенный на пол носок. донхэ восхищëнно вздыхает, поднимая взгляд на хëкджэ. тот улыбается во весь рот, не отходя от розетки. он смотрит на потолок, на котором уже рассыпаются галактики. донхэ понимает, что никакая темнота ему не страшна, пока этот человек смешно танцует у него в комнате и делает для него гирлянды. он так сильно его любит, что его сердце готово разорваться на части.

***

— донхэ, давай выйдем... хëкджэ резко подаëтся вперëд, заставляя донхэ подхватить его под руку, не давая упасть. донхэ видит, как у парня трясутся и подгибаются ноги, а сам он выглядит так, будто вот-вот упадëт в обморок. его и так белая кожа становится белее снега. класс вокруг гудит, словно рой назойливых пчëл, и, кажется, совершенно никто ничего не замечает. донхэ быстро выводит хëкджэ в коридор, где, как обычно, в послеурочное время открыты окна, что позволяет вдохнуть хотя бы немножко свежего воздуха. дрожь в руках и ногах, учащение дыхания, бледность, головокружение – все эти симптомы уже давно знакомы донхэ. паническая атака. — так, хëкки, посмотри на меня, — донхэ держит хëкджэ за ладони, стараясь успокоить настолько быстро, насколько это возможно. — считай предметы позади меня. сколько шкафчиков? — донхэ, я не могу... хëкджэ с силой сжимает глаза, хватаясь за голову и пытаясь перестать панически хватать воздух. видеть его в таком состоянии не то чтобы что-то необычное, а скорее редкое. обычно, хëкджэ знает, как справляться с неожиданными приступами, но так только в безлюдных местах, вроде дома донхэ или вечернего автобуса. сейчас же, когда класс наполнен людьми по самое не хочу, вся его самостоятельность просто испарилась. — мне страшно, мне страшно, мне страшно... они... они опять... — тихо-тихо, — донхэ успокаивающе гладит хëкджэ по волосам, — они опять за своë? — родители... я их ненавижу, правда. пусть они сдохнут. почему они так отвергают меня и всë, что мне нравится? как мне жить, донхэ? — для начала, перестать пить эти твои идиотские таблетки. они всë равно не помогают. хëкджэ выдохнул в плечо и отстранился. у него красные глаза, а лицо всë ещë болезненно-белое. тема семьи и его будущей жизни всегда была самой больной. поэтому-то хëкджэ и проводит фактически почти всë своë время в маленькой комнатке донхэ, где ему комфортнее всего. он убегает рано утром, вытаскивая донхэ в туманные лабиринты, а возвращается глубоко ночью, когда любые контакты с семьëй сведены на ноль. донхэ пытался поговорить с ним об этом, попросить подпустить его к семье хëкджэ, чтобы попытаться объяснить им их неправоту, но хëкджэ только отнекивался и оставлял очередную мелочь в комнате хэ, как бы постепенно переезжая туда. только вот таблетки, которым почему-то так доверял хëкджэ, донхэ всегда выкидывал. они даже не выписаны врачом, с чего они вообще оказались у хëка? — найдëм профессионала, который поможет тебе с твоей тревожностью. — да куда там... — а ещë, надеюсь ты помнишь, что совсем скоро мы выпустимся, и ты, наконец, сможешь на полных правах съехать из своего дома. ко мне например? мама будет очень рада. — тогда тебе придëтся выкинуть все свои идиотские упаковки из под чипсов, я ненавижу весь этот мусор... — как скажешь. они сидят на лавочке, облокотившись друг на друга. на первом этаже кто-то репетирует пьесу, слышен шум из актового зала; в автоматах бренчит содовая – кто-то теряет свои драгоценные монетки. кажется, становится немного спокойнее. возможно, свежий воздух всë же действует.