Цикл "Игрушки богов". Часть 1. Призрак

Хорошо, что сам разделся, иначе от одежды одни ошметки остались бы… Гай видел как меняется лицо и глаза Робина: начало проявляться то, о чем тот его предупреждал, и человеческая часть уступала главенствующее место иной, гораздо более древней и дикой, природу которой Гай не понимал, но почему-то знал, что это только пока… Сейчас его самого вжимал в шкуры на их ложе уже не совсем Робин — вернее, от него тут было только его голое тело (и когда он от одежды избавиться успел?) и что-то в глазах. И вот это «нечто» было… очень осторожным, можно даже сказать — нежным, хотя синяки на плечах, шее, руках и ногах останутся изрядные и надолго. То, что жило в Сыне Хэрна, если бы захотело, с легкостью и в единый миг могло переломать Гаю все кости, и он это знал. Как и знал, что все происходящее сейчас было не про соитие, несмотря на их обоюдное возбуждение и позу… Но еще меньше это было про власть и обладание, несмотря на всю силу, мощь и натиск, несоизмеримые с человеческими. Это было про… почему-то подумалось, что это вообще похоже на посвящение. В таком вот странном виде, но, возможно, для той силы такой вид и был как раз самым естественным. И не имело никакого значения, что все происходит между двумя мужчинами. Для этого «нечто» кажется не существовало «мужчин» или «женщин» — только способ соития и вид любовной игры. Сейчас «оно» исступленно целовало его и бесстыдно (если для него вообще существует даже такое понятие) ласкало между ягодиц пальцами Робина, подготавливая, чтобы не причинить боль. То есть излишнюю, потому что сама боль тоже была частью этого в каком-то смысле ритуала. И была она везде, а не только в том месте, где ей полагалось. Особенно сильной она была в солнечном сплетении и в груди — эта жгучая боль выкручивала и разрывала его изнутри, а голову сжимало как в тисках. Он хотел закричать, но у него не получилось — он даже дышать не мог… Вдруг Гаю показалось, что он летит куда-то вниз в темноту. Наверное, в этот момент он и потерял сознание. Очнулся когда почувствовал что-то мокрое — оказывается, Робин, уже больше человек, чем «оно», смочил вином какую-то тряпку и промокнул ссадины и стер следы. А потом устроился рядом и провел рукой по его волосам. — Ты яблоками пахнешь. — Не должен… — чисто машинально отозвался Гай, получилось хрипло, тихо и как-то растерянно, — скорее лошадьми, а сейчас еще и вином.… — Я тоже поначалу так думал, а потом понял, что нет — яблоками. Даже сейчас. И следом осторожное: — Прости… я, кажется, сделал тебе очень больно. — Что, Локсли, подвела привычка? — фыркнул Гай и тут же поморщился. И от боли, и от собственных сожалений: зачем сказал, ведь Робин сам тут не особо причем. — Вот, опять ты зовешь меня Локсли… Или и тебя привычка подвела? Гай поморщился снова и подумал, что в следующий раз надо использовать что-нибудь для… чтобы задница так не саднила, пока не привыкнет, а все остальное и в самом деле мелочи: — Ладно, переживу… А Робин вдруг мягко произнес: — Но как бы ты меня не называл, ты все равно любишь меня. Услышав это, Гай вздрогнул и внутренне сжался. Сейчас надо сказать правду, которая может оттолкнуть. А не сделать этого нельзя. Он закрыл глаза, судорожно сглотнул и произнес, наконец, хрипло и отрывисто: — Робин, я… не умею любить, как это могут нормальные люди, я… пробовал, но… не получилось. И сам не могу, и во мне нет того, что люди любят. И услышал мягкий ответ, тихий как шелест листьев: — Нет, Гай, ты ошибаешься, но мне и не надо «как это могут нормальные люди». Мне нужно как это делаешь ты. В голове Гая пронеслась мысль, если Робина устраивает это положение вещей, то оно более чем устроит и его самого, а все остальное связанное с этим — мелкие детали и задачи, которые решаются по ходу дела. И много чего можно устроить, если понадобится. Но тут же задумался, что ему теперь делать со своей службой? Ведь осенью ему придется вернуться в Честер, к тому же у него теперь там дом… И кажется он сказал это вслух, потому что в ответ раздалось: — Мне бы хотелось увидеть то место, которое ты сделал для себя домом… — Попытался сделать… — совершенно машинально уточнил Гай и тут же добавил: — Я там живу пока я на службе у Честера. Но разве ты захочешь на зиму уехать отсюда? Он… ну, лес… он тебя… отпустит? — А почему нет? — искренне удивился Робин. — Ведь мы вернемся весной. И он это знает. — Как это… знает? — Ну… ты поймешь, когда познакомишься ближе. — Но я… — Гай собрался с духом и честно предупредил: — Может не получиться. — Не может, Гай. Я просто знаю, что так и будет. Это не заметно сразу, но со временем ты поймешь… А сейчас, что ты думаешь про… — чуть ли не мурлыкнул Робин, и его пальцы скользнули по животу Гая и коснулись поросли в паху и члена. — К тому же теперь твоя очередь. — В каком смыс… — А в том самом… И от догадки, да и от самой ласки перехватило дыхание, и Гай с трудом произнес: — А… ты?.. То есть, тебе не будет… ну… того?.. — Неприятно или навредит? — Ну… Да. — Почему ты так подумал? — вдруг очень серьезно спросил его Робин, приподнявшись на локте. Гай не знал, что ответить. Он не хотел говорить про свои подозрения с предположениями и сказал первое, что пришло в голову и было ближе всего к правде: — Не хочу причинять тебе боль, ее и так.… — И так уже слишком много, — мрачно закончил мысль Робин, и взгляд, обращенный к нему выражение лица вдруг стали… И Гай вдруг понял, что это в общем-то закономерный итог — никто из них ничего не забыл и не забудет, и прошлое навсегда останется между ними изгородью из терновника и невозможно это изменить. И сейчас ему самому лучше всего встать и уйти. Ну хоть один раз в жизни ему удастся сделать это вовремя, как могут люди с гордостью и чувством собственного достоинства? Впрочем, в его случае не может быть ни того, ни другого, причем по определению, потому что он безродный ублюдок. Но надо хотя бы попытаться это все изобразить! Когда Робин услышал сдавленный хрип Гая и увидел судороги, ему вдруг стало очень страшно. Что делала с его рыцарем сейчас эта древняя сила, к которой Робин взывал тогда в последнюю Йольскую ночь? А то, что это именно она, он не сомневался ни мига. И понимал, что от него самого тут и прямо сейчас, мало что зависит — он даже тела своего практически не чувствовал и не контролировал. Что-то похожее уже было с ним в Ночь Судьбы, и если Гай переживает сейчас хотя бы часть… Но в этот момент Робин понял, что любит его. Не важно, как это расценивалось той силой или кем-то еще, но для самого Робина это была любовь. И тут он потерял сознание. Пришел в себя только когда все уже кончилось. Но на самом деле не кончилось ничего, потому что в самый неподходящий момент память подло подкинула несколько слишком болезненных воспоминаний… Гай это почувствовал и чуть было не ушел. Только эти воспоминания были мучительны для них обоих… И еще Робин понял, что больше не имеет смысла ничего скрывать и нет места больше никаким недомолвкам и секретам, что расскажет даже про свою самую большую тайну, которая досталась ему от родного отца — об истинном происхождении их рода… Больше никто этого не знал, даже самые «близкие». Гай встал с намерением отыскать свою одежду и искренне надеясь, что ему при этом удалось не скривиться. Обнаженный Робин остался сидеть на ложе, сгорбившись, глядя перед собой. От этого зрелища — и натурального дежавю, кстати, — сдавило сердце, и тут Гай услышал тихое: — В твоем случае всего этого тоже было хоть отбавляй. И с изрядной долей моих усердных стараний. Это говорил Робин-человек и Гай слышал в его голосе такую же неприкрытую боль, как и в том сне. — …я знаю, что ты будешь помнить и это не изменить. В моем случае тоже. Остается только принять как есть и учитывать всегда. Гай тяжело вздохнул и сел обратно на шкуры напротив Робина. — В доме повешенного не говорят о веревке? Не выйдет, Локсли. — Вот поэтому мы даже пытаться не будем. Мы, Гай. С тобой. Оба. Но прошлое уже слишком далеко, чтобы к нему вернуться. Тем более мне. Никогда больше. — Ты не сможешь. Рано или поздно прошлое всплывет, и ты… ты обязательно воспользуешься случаем. Ты всегда так делал, потому что слишком любишь играть в эти игры и оставлять последнее слово за собой и быть победителем… хоть за чей счет! Ты все для этого сделаешь. Я навсегда останусь для тебя чужаком-завоевателем, и ты очень быстро вспомнишь об этом. И не только об этом. Оно сидит слишком глубоко внутри твоей саксонской сущности, чтобы ты смог этим пренебречь. И сам себя упрекнул, что сказал это, не нужно было это делать. Но ответ его потряс, потому что Робин произнес то, что он услышать ожидал меньше всего: — Для меня абсолютно не важно, что ты норман, потому что я не сакс. И никогда им не был. Мой род жил тут задолго до них и даже до римлян… Очень задолго. Гай чуть было не спросил, что тогда означал этот фарс с воплями про свободы и права именно что саксов с попутным избавлением от нормандского завоевания. Но только чудом смог сдержаться. Робин вздохнул и тихо ответил на эти незаданные вопросы: — Это была роль, которую я должен был играть. Но как люди — саксы ли, норманны ли, — для себя назовут кто ты мне и наоборот абсолютно не важно. Им мы покажем то, что нам понадобиться им показать. И они воспримут это как правду, потому что настоящая им не нужна. Они словно дети, им нужны красивые сказки и легенды, они хотят видеть их, а не правду. Но это их дело, к нам с тобой это отношение не имеет и не будет иметь никогда — они чужие. — Как и все вообще — у тебя нет своих, только те, с которыми ты… играешь в свои игры и для которых предназначены твои роли. Гай произнес это и сам изумился тому, что и почему вообще сказал это. И ужаснулся. Но Робин все так же спокойно и мягко ответил ему: — Ты мне свой. И это не игры и не роль, уверяю тебя, тут даже ничего общего нет. — Поясни. — Мы связаны друг с другом не там, в мире людей, и не так, как они это себе представляют, и уж тем более не для них. Это… вне их мира. Здесь правила и законы иные, гораздо более древние и основополагающие, чем изменчивые людские. Но ведь ты и так все прекрасно понял, даже если сейчас скажешь, что нет. И пояснения мои тебе понадобились исключительно от этого — ты знаешь, но не понимаешь, откуда у тебя это знание, не можешь себе объяснить, что происходит и как это получилось. И тебя это пугает, очень пугает. Поверь мне, я сам такой был до недавнего времени, и хорошо знаю это жуткое чувство… Вообще-то Гай понял, про что говорит ему Робин, и он в самом деле не мог объяснить себе, как это знание в нем оказалось, но оно там было и он его знал. И от этого ему было в самом деле очень страшно. А выход из этого он видел только один — надо просто пока принять это все как есть, целиком, а в конкретных деталях разбираться позже. Робин тем временем произнес: — Ты мне сам сказал, что как захочется — так и будет. Так вот, это действует для нас обоих и будет как мы оба захотим. Гай, нам обоим надо научиться не причинять друг другу мучений и не наносить никаких ран больше никогда, а наше взаимное влечение и плотское желание, наверное, лучший из доступных путей это сделать, если не вообще пока единственный. Оно словно подарок судьбы, и не воспользоваться таким шансом я не могу. Гай тяжело вздохнул, не вовремя вспомнив, что раньше Робин Локсли, Сын Хэрна и прочая титулы, себе шансы и возможности на все из воздуха делал и не гнушался у других отнимать, если что… Сейчас-то что изменилось? Вот он снова Робин Локсли, Сын Хэрна, Человек в капюшоне и Король Шервуда… И опять услышал ответ на незаданный вопрос: — Изменился сам я и всё остальное тоже. Бесповоротно изменилось, ты же знаешь. — Что «всё»-то?— не выдержал Гай. — Все — это ничего! И в твоем случае некоторые вещи не поменяются никогда. — Уровень, смыслы, цели, связи между вещами, вот это все… ну, и мы сами, конечно, — устало, даже измученно вздохнул Робин. — И здесь не про власть, уже давно не про власть. Эта шелуха осталась в мире людей, в «той» моей жизни. Твоей, кстати, тоже. Только ведь тебя, Гай, на самом деле не это беспокоит и волнует. Скажи, что? И вот опять Робин был прав: проблема для Гая лично заключалась в совершенно другом, и он ничего не мог поделать с одним очень глубинным и противным чувством, которое долго и безуспешно пытался придушить в себе почти всю свою жизнь: — А ты точно не раскаешься? Ты, как человек? — В чем? — Главным образом, в том, что связался со мной. Ну и… соития в том виде, котором ты мне только что предложил. — Я раскаюсь, если всего этого не сделаю. Гай, я мог бы сказать, что как человек, люблю тебя… — Ты не… Этого не может быть. — Может, Гай, просто выглядит не так, как все привыкли. И ты тоже. Я сам не понимал этого довольно долгое время: это чувство абсолютно не похоже на то, что у меня было и что видели все — и что принято считать за истинно-настоящее. И что им на самом деле не является вовсе. У Гая перехватило дыхание, потому что он догадался, что это касается Марион. Пару мгновений он молча смотрел на Робина, а потом осторожно спросил о своей догадке: — Ты… про нее? — Да. Я обещал тебе пояснить почему все так получилось и хотел сделать это чуть позже, но наверное лучше всего и правильней всего будет сейчас. Дело в том, что… — Робин тяжело вздохнул и произнес наконец: — с самого начала это был план и творение Беллема. Ну то есть… того, кто живет в его теле. Гай сообразил о чем тут речь, но все равно решил уточнить: — Так это что получается, оба раза было… колдовство? — Да. И тот раз с ведьмой Лилит сработал только потому, что уже был первый. С Марион. — Но… тогда я не понимаю реакцию и действия твоего отца. Почему он быстренько прикрыл ту лавочку во второй раз и ничего не сделал в первый? — Мой отец решил воспользоваться планом своего врага и поддерживать иллюзию. — Вот же!.. — Гай хотел было сказать, что именно он думает по этому поводу, но сдержался, хоть и с большим трудом. — Она была ему выгодна, хотя, если подумать, то она очень многим выгодна оказалась… в той или иной степени. Моему отцу и Беллему нужен был результат, и для каждого он был свой, но они оба достигли его с помощью вот этой иллюзии. Что до всех остальных… я же сказал, что им нравилось как это все выглядело. А для них то, что красиво, эффектно, впечатляюще и дает им желаемые эмоции, то им и нравится, то и настоящее, даже если оно ничего общего не имеет. Даже если за этой картинкой полная пустота. Они не отличают. Им достаточно только легкого намека, и они сами создадут себе эту иллюзию — Ну, с этими понятно, и, положим, Беллему нужно было заманить тебя в ловушку и поэтому Is fecit cui prodest*, но Хэрн?.. Знаешь, Робин, таких вот фокусов скорее от моего покойного… кхм… родителя можно было бы ждать, а он при жизни, как бы это поприличней… тот еще козел был. Но твой-то всегда разыгрывал из себя… Нет, ну какого… хрена?! Знал все с самого начала и вертел тобой как куклой? Отец называется! — Он вне человеческой логики и правил, Гай. Он вообще никогда не был человеком, если уж на то пошло. Выглядит как, да и то только в данный момент, потому что ему это нужно. Но на самом деле — нет, никогда не был. Беллем тоже. — Ну, допустим, этот и в самом деле вне, но остальные-то двое твоих папаш очень даже там. — Они здесь не при чем. — Разве? Я нашел тогда старые записи в архиве относящиеся к твоей семье, и то, что я там прочитал… Твой родной папаша — бунтовщик гребаный — он что, не знал чем его выкрутасы могут кончиться? Он же пошел против королевского закона. А когда запахло жареным не нашел ничего лучше, как подкинуть тебя мельнику… то есть отдать свое единственное и драгоценное дитя в неограниченную и абсолютно бесконтрольную власть и собственность чужого человека, и со всех ног помчаться спасать обыкновенный кусок серебра. Тон Робина был поразительно мягким: — Он спас мне жизнь. Они оба. Мой отец должен был так поступить, потому что он хранитель Стрелы в первую очередь. Да, он и стал им только потому, что наш род не саксонский и никогда им не был, а Стрела — великая священная реликвия, но не Англии, а древней Британии, и она не должна была попасть в руки врага. — Где в результате и оказалась, — продолжал возмущаться Гай и вдруг растерянно пробормотал: — Вот черт! До меня только сейчас дошло… Робин, с чего для тебя началась вся эта бодяга? С зова Хэрна? А если нет? У меня есть большое подозрение, что став Хранителем Стрелы, твой родной папаша продал себя Рогатому с потрохами. И свое потомство в виде тебя за одним. Иными словами, Локсли, когда он, тебя спасал, то есть думал, что спасал… тебе не кажется, что ему это удалось только потому, что… Гай умолк на миг, а потом сказал, но совсем другое: — Когда ты попал к мельнику вряд ли его святой долг был использовать тебя в хвост и в гриву как бесплатного работника где можно и нельзя! И обвинять в том, что недостаточно делал и слишком много ел да еще и косо смотрел. Думаешь, на службе у аббата я не узнал досконально, что за птица этот твой мельник? И как это было, я прекрасно представляю: он еще при этом выдавал свое дерьмовое отношение и попреки куском за такое своего рода великое благодеяние тебе, что вообще взял в дом и помог выжить и вырасти… Робин на это все только тяжело вздохнул. Он знал, он просто знал, что слова Гая относились в равной степени и к его собственной семье… да и к его службе у братьев де Рено тоже… И еще он абсолютно точно знал, что отвечать ему что-то сейчас означает коснуться страшной раны — его бастардства. Одно слово, даже половина его — и Гай почувствует, что он в курсе этой тайны, и вот тогда все точно рухнет ко всем чертям уже навсегда. Не время сейчас для этого разговора. И на счет мельника Мэтью, Гай был не так уж и не прав, к сожалению. — …главное, после всего этого считаются добропорядочными людьми, чуть ли не идеальными отцами и примером для подражания. А когда появился твой Хэрн, эти двое вообще оказались причислены к лику святых, особенно мельник. И тобой в том числе. Особенно тобой. Еще бы такая геройская смерть от руки норманна. А ты… — Я знаю о чем ты сейчас.… — И о чем же? — О том, что… произошло тогда в лесу. — Дипломатично, — фыркнул Гай. — Вот и первый узел на веревке, Локсли. Лицо Робина стало мрачным и печальным. Гай тяжело вздохнул и произнес: — Только я не это имел ввиду, а то что ты… вот лично ты в результате непотребства в исполнении святой троицы твоих папаш сам чуть было не сдох тем же самым способом и почти при тех же обстоятельствах, что и твой родной. Очень интересное совпадение, знаешь ли. Если это вообще совпадение. Тебе не кажется, что тогда в Локсли тебе просто… Гай снова замолчал, но тут сам Робин не выдержал: — Договаривай! Некоторое время рыцарь молчал, а потом спросил очень серьезно: — Тебе не кажется, что тогда просто отсрочили твое заклание? Потому что ты должен был стать Сыном Хэрна? И мне кажется, что тебе делали такую отсрочку не один раз, откуда и проистекала твоя уверенность в собственной удаче, неуязвимости и безнаказанности. У меня есть большое подозрение, что на самом деле тебя хитроумно использовали до очень определенного момента. И твое решение тогда… сам знаешь какое… Ты уверен, что оно было именно твоим? — Я не знаю, Гай, — последовал предельно честный ответ, — но в то время использовали нас всех… — Послушай, Робин, вот эта твоя «другая» часть, случаем, не проделает с тобой что-нибудь… похожее? Только на свой манер и когда ей это понадобится, вернее, когда ты перестанешь быть ей нужным? Ты сделаешь для нее все, а тебя вышвырнут как тряпку? — Ты поэтому спрашивал меня не раскаюсь ли я? Гай ответил ему не сразу: — Я слишком хорошо знаю, как это бывает. Причем знаю именно с позиции отвергнутой стороны. И что бы ты не делал, ты не… В общем, тебя ставят перед фактом без каких-либо объяснений. — Нет, не раскаюсь и нет, не сделает. — Если учесть все уже произошедшее и твоего рогатого папашу с… особенностями его помощи, то такие штучки тут в обязательном порядке вещей. А лично твоя жизнь никогда не стоила для них и ломаного фартинга… Как и для шерифа моя. Это если хуже не сказать. Он меня не раз с потрохами продавал, но мне деваться некуда было. Робин сосредоточенно смотрел перед собой, видя глазами души старые картины… — Но если ты погибнешь? — Тогда Хэрн выберет себе другого сына. Как же он был прав тогда — маленький человек, пойманный, как птица, в силок собственной гордыни и тщеславия! И как он не верил в это сам в тот момент, упиваясь кажущимся всемогуществом и удачей, думая что с ним этого не случится никогда… … — Сколько стоит твоя жизнь, Гизборн? — Ничего! Как же он был прав тогда — нищий безземельный рыцарь у которого не было ничего кроме чести и меча. И как не хотел видеть и верить в это сам Робин. Он вообще не хотел верить во многое связанное с этим человеком. И даже после того как умер для всех, кроме него. Он посмотрел прямо в глаза Гаю и ответил: — Я знаю только одно: моя человеческая часть никогда… Никогда не сделает так с тобой. — Да неужели?! — Клянусь. Я люблю тебя, Гай, и в этом я тебе тоже клянусь. Но, похоже нечеловеческая часть ценила Робина больше, чем все его отцы вместе взятые и Гай это почувствовал, вернее ему дали это понять. Он завороженно наблюдал, как сквозь поросль волос на коже по всему телу Робина то проступали, то снова исчезали какие-то разводы… Так проявлялась то «нечто», для которого в самом деле не существовали никакие людские понятия, но были как-то другие, можно даже сказать свои собственные. Что «оно» ценило и считало важным, Гай не знал, пока не знал, но собирался это выяснить. А еще он чувствовал, что за той — иной, нечеловеческой природой — все равно был и навсегда останется Робин, а это было главным. Сколько прошло времени Гай не знал, но вдруг этот сына леса поднял глаза и посмотрел на него — «иди ко мне, я хочу тебя» — и мига хватило, чтобы его угасшее желание вспыхнуло с новой силой, и он тут же опрокинул Робина на их ложе. Но в сознании возникла жуткая мысль, как с тем могли обойтись в Кирклисе, и Гай замер в нерешительности. — Нет, твои опасения напрасны. Они этого не делали, — услышал он в ответ. И как Робин знал о чем он подумал? — Но… Тебе все равно будет больно, я знаю. — Как ты сказал? Переживу. Зимние сны обретали реальность для Гая прямо сейчас и как и в них, начал он с поцелуя… Но что потом? Наяву тело Робина может ответить совсем не так, но Гай все равно решил рискнуть. Он провел кончиком языка по шее, по ключицам, поцеловал ямку между ними и шевелил дыханием волоски на груди. И, похоже, Робину понравилось — он сладко вздохнул и запустил пальцы ему в волосы. Воодушевившись этим, Гай обвел языком и слегка прикусил сначала один сосок, а потом второй, и вздохи Робина перешли в стоны. Он осторожно касался его страшных шрамов и проделал дорожку из поцелуев вниз от груди до паха, вдоль и по обе стороны темной полоски волос, и стоны стали громче. Гай краем глаза заметил свою фляжку и, на миг отвлекшись от ласк, метнулся за ней. Вино, конечно, не подходит в качестве смазки, но уже кое-что. Ну, слюна собственная еще… Но все равно этого мало, и Гай, чтобы хоть как-то смягчить предстоящее вторжение, принялся ласкать пальцами, языком и губами раздвинутые бедра Робина и все, что между ними. И старался при этом не сойти с ума от его запаха. В нем был и лес с ароматом земляники, по которому Гай узнавал «присутствие» Робина, и обыкновенный человеческий — сам тоже пахнет. Но ко всему этому примешивалось еще что-то, и это невозможно было даже описать, и похожий аромат исходил из лона самых желанных ему женщин. Ото всех один и тот же, но Гай только сейчас понял это… А чем они пахли? И могут ли пахнуть так мужчины? Видимо, могут, и сейчас от тела Робина исходил тот же самый запах, оно словно… светилось этим. А Гай намеревался взять Робина именно как женщину… И в тоже время нет, не как женщину. И нет, не взять! Он вдруг понял, что никого на самом деле не берут, тем более женщин: они — дверь в какой-то другой мир, он просвечивает через их глаза, угадывается в движениях и в том запахе… Некоторые называют то место царствием небесным, а некоторые — дорогой в ад. И даже если оно и не первое, то точно никогда не было вторым, и Гай это тоже понял, как и то, что в попытке попасть туда, мужчины проламывают эти «двери» и оказываются в пустоте, потому что дверь должна открываться сама и у каждого она… своя. И ей невозможно владеть. Никак. И еще он теперь точно знал, что не только женщины обладают этим свойством, и лично для него такой дверью стал Робин. И жаль, что никогда не будет наоборот, но это не главное. Только дальше тянуть уже невозможно и он плеснул немного вина в ладонь… Раздался сдавленный крик и самое прекрасное для Гая лицо в мире исказила гримаса боли, а сам он замер, боясь пошевелиться. В голове пронеслось — вот как был непроходимым дураком и бесчувственным чурбаном, так и остался… И это неизлечимо! Неужели не понятно, что бы там в Робине еще не сидело и какими бы возможностями и свойствами не обладало, и что бы он сам по этому поводу не говорил — его человеческому телу и ему как человеку будет слишком больно? Что, сбылась мечта идиота? Достучался до небес? Теперь надо как можно осторожней убраться оттуда, чтобы не сделать еще больнее и забыть про этот способ навсегда… Что, другого не существует? Вот неужели без этого нельзя было? И тут Робин повернул голову и его огромные широко распахнутые зеленые глаза уставились прямо на Гая — «Нет, нельзя было!» — и ему показалось, что его словно засасывает в темную бездну стремительно расширяющихся зрачков… Он почувствовал, как Робин обхватил его ногами, вцепился руками в его плечи и вонзил зубы в шею. Из дальнейшего Гай помнил только сладкую ломоту внизу живота и как в тот же миг словно нырнул в воду… или его накрыло волной? Тело делало все само, и с каждым толчком те волны становились все сильнее, где-то вдалеке он слышал стоны Робина, и ему даже казалось, что в них нет боли… И еще он помнил свою мысль, что если Робину сейчас хорошо, то это главное, потому что сам он не мог остановиться и прекратить. Просто не мог… Когда именно Гай очнулся, он сказать затруднялся, только внезапно понял, что лежит на том самом ложе из шкур абсолютно вымотанный и опустошенный, и смотрит на игру теней и бликов света от очага и факелов на стенах пещеры. А рядом, прижавшись к нему всем телом и пристроив голову у него на плече, лежит Робин, да еще и ногу на него закинув. Так значит… все в порядке? Все хорошо? И услышал в ответ тихий шепот: — Более чем… Робин сам в этот момент думал, как хорошо, что Гай не видит его неприлично довольной физиономии, а то тут же начал бы что-то подозревать. А Гай чувствовал как пальцы этого лесного божества — или кто он там? а, впрочем, не важно, — слегка царапают его по груди, но не просто так, а словно рисуют что-то на коже… — Что ты там пытаешься выцарапать?… Робин усмехнулся — вот Гай уже и начал подозревать, так что кое-что сказать придется: — Твое каменное сердце, мой рыцарь… Шу-чу! Один очень древний символ, Гай… и он гораздо древнее христианства, такой же древний как эта земля, этот лес… И как Хэрн. Этот знак дает увидеть и понять свой путь и свою цель, не потерять ее, не сбиться… — Путеводная звезда? — Можно и так сказать. Гай задумался. Он вдруг вспомнил и странный разговор с матерью и все произошедшее. Ведь как только он понял, что Робин, возможно, жив, главной его целью было найти его. Может, так и проявилась его «путеводная звезда»? И почему так вышло, что он неосознанно привязался к Локсли, причем именно к нему самому? Робин словно понял эту его мысль: — Знаешь, со мной тоже самое… иначе я не пришел бы к тебе тогда, а ты не почувствовал бы меня… и ничего бы не получилось. При мысли о таком развитии событий Гая неслабо передернуло, а Робин встрепенулся и настороженно уставился на него. И вдруг подумалось, что если Рогатый еще тогда все знал, но почему-то не стал вмешиваться? Решил как-то использовать эту случайно образовавшуюся связь? И снова услышал ответ на все эти незаданные вопросы: — С Хэрном все может быть. Он никому и никогда не говорил и не скажет всей правды. Даже мне не сказал. До сих пор. — А ты? Ты скажешь эту самую правду? И кому? Робин уперся подбородком Гаю в грудь: — Я? Тебе. А остальным ни к чему. И умолк на миг, а потом сказал: — Цели приходят и уходят, Гай, потому что на каждом этапе они разные, но вот путь остается. Он идет сквозь все, а этот знак… в общем сам путь он не дает, но словно снимает повязку с глаз и позволяет подняться над, увидеть что именно есть этот путь. И как идти по нему. — Иные связи вещей, смыслы, уровни и прочее… ты так кажется сказал. Это оно? — Теперь ты сам начинаешь понимаешь. Так и должно быть, Гай. — Достучался… — Что? — в зеленых глазах светилось искреннее любопытство. — А? Ох… нет, ничего! Робин задумчиво улыбнулся и вновь положил голову на плечо Гаю, взял его руку в свою и сплел их пальцы. И подумал, как странно получилось: всю его прежнюю жизнь в лесу и карьеру Человека в Капюшоне его люди и все остальные… сочувствующие, то есть получившие с него свою выгоду, пытались рассмотреть в нем нечто мистическое, магическое, эльфа из народа Холмов, воплощение Дубового Короля и Рогатый знает кого еще… Все, кроме Гая Гисборна. А потом никто кроме Гая не смог принять в нем вот эту всю его иную природу, которая всплыла на поверхность, и божественное дитя под названием Сын Хэрна и Король Шервуда внезапно оказалось слишком непонятным и очень неудобным для… да для всех и всего, если уж на то пошло! Но Гай не только принял, но и продолжал видеть за всем этим просто человека по имени Робин Локсли… И вот эта тонкость и особенность оказалась принципиально важной, даже можно сказать — основополагающей и непреходящей. Вот поэтому Гай ошибся и не ошибся одновременно, когда говорил, что для Робина нет своих. То, что в любых обстоятельствах они оба оказывались разным образом, но все равно рядом друг с другом, как раз и делало их по настоящему своими. Тогда как остальные оказались именно что преходящими. Разница между видимостью и действительностью… И тут тоже. Гай тем временем закрыл глаза и глубоко вздохнул… Он вдруг почувствовал, как где-то в глубине него «то» прошлое — его прежняя жизнь — становится призраком, истончается и исчезает, окончательно уходя в небытие, оставляя их… Да, их с Робином общему будущему, в котором они… вот так же как их тела сейчас в объятиях друг друга. Почему-то другого сравнения не нашлось, впрочем, Гай и не искал — его и это вполне устраивало. Он знал, вот просто знал, что пойдет с этим загадочным существом куда угодно, но не за ним, а рядом с ним — это его путь… А все остальное не имеет значения и, скорее всего, не имело никогда, но понял он это только сейчас. И не заметил как легкие царапины на его груди, там где сердце, вдруг вспыхнули на миг и засветились, сложившись в рисунок из трех спиральных лучей…