Цикл "Игрушки богов". Часть 1. Призрак

Зима в этом году похоже уходить не собиралась вовсе, а весне на это было наплевать и все равно — Остара пришла и прошла, а в Шервуде даже отдаленно теплом не пахло. Ну хорошо хоть снег растаял, а то совсем тоскливо было бы. Глядючи на эту неприглядную картину и поеживаясь от холода, Эдвард все чаще вспоминался странный разговор с Робином Локсли, случившийся аккурат после Самайна: Сын Хэрна сидел за столом и держал в руках кружку с горячим травяным отваром, а староста не знал как начать разговор — Спрашивай уже, — грустно улыбнулся Локсли — Я знаю твое любопытство. И Эдвард решился задать свой вопрос: — Робин, что происходит? Тот пригубил отвар и коротко ответил: — Зима. Но староста не отставал: — Нет, с тобой? — Говорю же — зима. Просто моя зима еще и внутри. — Это из-за того, что Марион ушла? — Нет, Эдвард, она здесь не при чем. Но так в самом деле лучше всего. Для всех. — Было бы лучше, ты не был бы в таком состоянии. Робин лишь вздохнул и попросил: — Налей мне еще. Радушный хозяин тут же принялся за выполнение его просьбы, но когда он с кувшином в руках обернулся к гостю, то увидел только недопитую кружку. Про увиденное после Йоля, когда Эдвард ходил к капищу с подношением Рогатому и его Сыну, он старался и не вспоминать даже мельком. Но в этот раз он вообще не видел никого из них, только вот на миг отвернулся, чтобы подношение положить, а на алтаре кубок стоит с варевом. Эдвард, как должно, выпил это зелье. «Хэрн защищает вас», — прошелестело где-то рядом и он, немного успокоенный, вернулся домой. Но по дороге все вспоминал тот старый разговор и гнал мысль, а не мог ли зимний холод в сердце Сына Хэрна и Короля Шервуда вот так отразиться на… в общем, на всем? И если да, то что теперь делать? А через пару дней он принимал в гостях Маленького Джона, который как раз пришел сообщить о радостном событии — рождении сына. Вид свежеиспеченного папаши был несколько всклоченный, невыспавшийся и даже замученный. Но несмотря на все это — благостный и довольный. Как положено отмечали и в процессе вспоминали про события недавнего прошлого. И вот под очередную кружку эля Маленький Джон, поведал, что Робин навестил их недавно, как тогда и обещал. Был он, правда, совсем один и не мига лишнего не задержался, наоборот, постарался уйти как можно быстрее. Эдвард при этих словах непроизвольно поежился, припомнив свое, а Джон на его эту реакцию довольно странно покосился, но ничего не сказал. Только обмолвился о сложившихся у него впечатлениях от встречи со своим бывшим вожаком: — Чота с Робином лучшей не становится… — Ну… после того как Марион ушла на Самайн, многое наперекосяк пошло, — осторожно заметил Эдвард, но уточнять не стал. — Да там все раньше началось, — вздохнул Джон в ответ и махом опрокинул в себя кружку. — Это она ищщо долго терпела. Староста быстренько наполнил пустую посудину из бочонка. — Ну скажешь тоже! — Я чего вижу, то и говорю. И Робин, когда провожал Марион в Кингс-Мид, вернулся почти через неделю… Туда день пути и обратно день. Ну, ночевка. Остальное время где он был и что делал? Не в монастыре же там жил! — Ну первое, что в голову приходит — ездил еще куда-то. — Куда и зачем? — Попробовал утешиться с кем-нибудь? — Может, и попробовал… — задумчиво пробормотал Джон и почесал в бороде, — только неудачно, потому что вернулся он чернее тучи. — Ох, выбрал бы он уже себе, если иначе никак нельзя, и успокоился бы… — А может, он и выбрал?.. Не знаю как сейчас, но он ходил куда-то, а когда возвращался вид у него получше был, чем обычно. На пару дней хватало. Только выяснить, с кем он встречается, у меня так и не вышло. Может, какие разговоры в деревне? — Никаких. И это всего подозрительней. — Не иначе как он ее прячет, и с одной стороны это понять можно, а вот с другой… ох, как бы этот его выбор нам всем боком не обернулся! А енто запросто! Помнишь как у него с Марион все начиналось? Как он ради нее в замок Беллема один поперся? При одном воспоминании в дрожь бросат. — Ну, будем надеяться, что в этот раз… обойдется без такого. — Вот сильно мне сомнительно. Особенно если у него все всерьез. А там кажись серьезней некуда… не иначе как она единственная, кто его закидоны выдерживать может, но что-то меньше их от этого не становится… — А я вот сейчас подумал… может, на самом деле нету никого? Может, он ждет, когда Марион вернется? И от того в таком состоянии? Ну не может же быть, чтобы такая любовь вот так вот и закончилась? — Ну… Все когда-то кончается. — А может, Марион все-таки вернется? — Ну… оно, конечно, всяко может быть, только я бы на ентот вариант сильно не надеялся… Староста тяжело вздохнул и налил им обоим еще эля, а про себя подумал, как бы в дело не встрял Роберт Хантингтон. Насколько он уже успел изучить «второго» Сына Хэрна, так просто тот не отступится, да и вообще ему палец в рот не клади… Тут как бы хуже не обернулось, и что Роберт добровольно отдал Альбион — еще не значит ничего. Про свои эти соображения говорить не стал, да и не до того сделалось — прибежал его сын Мэтью и рассказал про очень странную вещь. На опушке Шервуда он видел всадника на вороной лошади и если бы на этом человеке был плащ синего цвета, то сын старосты был готов поклясться, что видел бывшего помощника шерифа Гая Гизборна. Но проследить куда поехал всадник и рассмотреть его поближе у Мэтью не получилось: этот человек исчез в лесу, и следы обрывались на лесной тропе. Так что кто это или кем он не является — пока не ясно. Староста и его гость переглянулись, а Эдвард попросил своего сына показать то место и никому не рассказывать про увиденное, даже матери. Сначала надо все выяснить наверняка. Но как не искали следов на тропе, так ничего и не нашли. И Эдвард всерьез задумался, что бы это могло быть…

***

Гай стоял перед входом в обитель Рогатого и не знал, что ему делать дальше. Вот опять тоже самое: надо как-то свой визит обосновать и сказать про… Про сны вот эти постоянные? Про видения в лесу? Про свои ощущения, что Хэрн чего-то хочет от него? Про наблюдающее за ним «нечто»? Про свое беспокойство, а все ли с Робином в порядке? Про… что? Собравшись с духом он шагнул в проем пещеры. Некоторое время у него ушло, чтобы привыкнуть к темноте. Гай вздохнул, кашлянул, чтобы прочистить горло и громко спросил: — Ты звал меня, Хэрн? Тишина. Собственно, чего и следовало ожидать. И глупо все просто до невозможности — не звали его сюда и не ждали, но Гай все равно сделал еще одну попытку, просто из упрямства и… потому что. Но ответа не последовало, и Гай решил сам поставить точку в этом «разговоре» и сказал: — Если это из-за твоего сына, то ты же знаешь, что я больше не враг ни одному из них, и на службу к шерифу я возвращаться не буду, так что… Он не успел договорить, как услышал шорох и дернулся, обернувшись на звук. И увидел как из темноты пещеры выступил Робин Локсли. — Это я позвал тебя, а не мой отец. — Но… я же тогда видел… То есть я подумал, что твоего отца. То есть, это уже не важно. Робин выглядел почти как прежде, вновь полный жизненных сил и энергии, словно… ничего не было. Все та же буйная грива и точеное с тонкими чертами лицо. Стройное, гибкое тело и грациозность и с изяществом движений. Но кое-что все-таки в нем отличалось от прежнего — взгляд. Точно так же Робин смотрел на него в тот раз, когда они вынужденно повстречались прошлым летом, при не самых приятных обстоятельствах. — Но все таки звал тебя именно я. — А… зачем? — Главным образом почему. И причин очень много, Гай… Пусть для начала будет, не смог поблагодарить тебя, когда я еще все помнил, а потом… И хочу попросить прощения за себя непомнящего. Я тогда не сообразил, что что-то тут не так и только потом понял причину твоего странного взгляда, словно… Почему ты молчал? — А как бы я это объяснил? При твоих людях особенно? Я тогда подумал, что, наверное, так будет лучше. И вообще не рассчитывал, что ты… хоть что-то вспомнишь. — А я не сам… Я заставил Хэрна помочь мне в этом. Некоторое время Гай потратил на понимание услышанного — Заставил? Разве такое возможно? — хотя бы попытаться представить себе, как можно заставить Хэрна что-то делать, у Гая не вышло совсем, как и понять. — И… зачем? Робин Локсли улыбнулся — Я его сын, и это он сам так решил. А я решил, что должен знать все и он должен мне в этом помочь. Но у Гая все равно не вышло уложить в голове, как Рогатый мог быть кому-то и что-то должен. Зато вдруг пришла очень нехорошая мысль и он осторожно спросил: — А твой отец тебе не сказал, что именно теперь ты ему должен за эту его… кхм… помощь? И ты сам его, конечно, тоже не спросил? — Но ведь и ты не спросил, что Херн захочет за свою помощь тебе. Гай только грустно усмехнулся: — А у меня еще есть что-то отобрать? И подумал, что кроме… ну да, кроме дома у него ничего нет. Да и тот не его родовой майорат — Гай обязан этим графу Честеру. Так что дом у него есть исключительно пока он служит Ранульфу, но если вдруг придется выбирать между службой и жизнью Робина, то как не хотелось бы иметь свой угол, для него это не будет имеет смысла, если… Додумывать мысль Гай не стал, просто понял, что его статус лорда Хантингтона не то, чем он будет в этом случае дорожить. Лицо Робина в свете факелов, вдруг стало… очень печальным. Гай не понял почему и удивился. Но все же не удержался и сказал про свои опасения: — Речь тут не обо мне, а о тебе и может получиться так, что… в общем, как в тот раз с твоей женой, если не хуже. А то помочь Херн поможет, но не слишком ли дорого тебе это обойдется? Особенно если снова что-то случится с ней.… — Не беспокойся, не обойдется, — ответил Робин — И она тут больше не при чем. Отец мне сказал, что с ней все будет хорошо, а если он так сказал, то так оно и есть. — А где она, кстати? И только сейчас Гай наконец сообразил, что ни Марион, ни остальной своры тут нет, а должны быть. Особенно она. Они же с Робином все время были вместе. Что-то тут не так. — Она в монастыре. Ушла в конце осени. — То есть как… ушла? Зачем ей в монастырь? — Мы расстались. Некоторое время Гай не мог произнести ни слова, а потом тихо и растерянно спросил: — Этот ее уход был… платой за то что все будет хорошо? — Нет, — ответил ему Робин. — Я потом расскажу тебе, почему так получилось и что это вообще было, и почему по-другому не могло, причем с самого начала, но сейчас не это главное. — А… что? Робин медленно сделал несколько шагов к нему. — Помнишь ты спрашивал меня зачем я прихожу и почему ты? Гай сначала кивнул, а потом смог произнести, хоть и с большим трудом: — А ты говорил, что я знаю ответ. Из-за того, что я мог тебя найти, потому что… знал где? — И это тоже, но не только. Далеко не только. Оказалось, что ответ состоит из двух частей, и одно не сработало бы без другого. Когда я это понял, для меня многое встало на свои места. — А… но я не понимаю… Робин, я честно не понимаю о чем ты! — Сейчас объясню. Ты как-то спросил меня, помню ли я тебя. Но этот вопрос ты задавал мне дважды и при двух очень разных обстоятельствах. Первый раз я даже вспоминать не хочу, а второй… вот его ты помнишь? Гай только и смог, что кивнуть… Робин встал рядом с ним почти вплотную — То, что ты сделал тогда, и почему ты это сделал… вот оно и было твоей частью. И все твои вопросы сейчас и беспокойство во что мне обойдется помощь Хэрна — это тоже она, просто сразу в глаза не бросается и выглядит своеобразно. Я не сразу догадался. Но тогда ты ушел, а у меня не получилось попросить, чтобы ты остался — я был настолько слаб, что даже говорить сил не хватило. Так что моя часть так и осталась неотданной. Но я не забыл про нее и не забуду, потому что она никуда не делась. И не денется никогда. Это уже давно живет во мне, просто понял не сразу. Как оно там образовалось, я не знаю, но точно не за один день. И у тебя тоже. — Робин?.. Глаза этого сына лесного божества мерцали в полумраке пещеры. И невозможно сказать наверняка: пламя факелов в них отражается или там… другое, то, которое идет изнутри. Робин осторожно коснулся его волос, убрав со лба непослушную прядь, провел пальцами по щеке, и Гай вдруг почувствовал запах земляники. Все происходящее казалось сном… Робин запустил руку в его волосы на затылке и притянул к себе, прошептав: — Вот она — моя часть. И поцеловал. Эти несколько мгновений казалось длились вечно, но вдруг Локсли отстранился, и Гай, смутившись, выпустил его из объятий, вернее свои убрал руки с его задницы. Но сам не удивился — оснований изменить намерения и желания у Робина более чем достаточно, особенно если учитывать Кирклис и что там происходило, а происходить там могло… кхм… всякое. А тот бросил взгляд на расстеленные в углу шкуры и облизнул губы, а потом посмотрел прямо в глаза Гаю и спросил очень серьезно: — Ты не отступишь? Не испугаешься? — А… Чего? Гай сначала не сообразил, о чем речь, а потом до него дошло, и что конкретно ему предлагает Робин, и что опасается именно его отказа. И понял почему. Но все-таки решил уточнить чего именно, по мнению бывшего привидения всея Шервуда, он должен был испугаться: — Такого соития или тебя, что ли? — Такого соития со мной, — глухо произнес Робин и его глаза снова вспыхнули в полумраке. — Я хочу тебя, Гай, но боюсь отвратить своим… я и сам не знаю, кем я стал после всего этого. Не уверен, что только человеком… — А… И что? — Оно проявится сейчас, а я не смогу этому помешать и повлиять на это. И ты должен знать про… вот эту мою часть. И что оно всегда со мной и никуда не денется тоже должен знать… Так будет честно. Я не могу утаивать от тебя такие вещи, не после всего, что с нами произошло. Сейчас мы оба еще можем остановиться. Гай слушал и не знал как сказать то, что он думал по поводу всего этого… И еще он нутром чувствовал, что отдать сейчас верхнюю позицию и свое тело будет не просто лучшим, а вообще единственно возможным вариантом. А все потому что… да, вот именно, что Кирклис! Ориентируясь на так называемые «свои» воспоминания, Гай не мог ничего сказать наверняка, это были короткие вспышки и что происходило между этими эпизодами было совершенно непонятно. Где гарантия, что в том приюте Робина не насиловали? Нету. Гарантировано тут как раз обратное. А если Робин вспомнил все, значит, и это тоже. И ведь предпочтет умереть, но никогда не скажет об этом, а Гай его никогда не спросит по той же причине. Значит другого способа нет. А если это еще и предпочтение той стороны про которую Робин его только что предупредил… Только как же сказать? Гай никогда не отличался красноречием и изяществом выражения своих мыслей, а порой вообще не мог облечь их в хоть какие-то слова и предпочитал помалкивать — во избежание. Но сейчас-то так не выйдет! — Знаешь, Робин, если уж ты про честность… И вот как раз после всего произошедшего… Для меня важнее, что ты живой, и что у тебя все в порядке. А если ты еще и хочешь, чтобы я был с тобой, то кто из нас кого и каким образом для меня совершенно не имеет значения… короче, как тебе захочется, так и будет. И кто ты теперь для остальных, мне тоже все равно. Помнишь, как ты все спрашивал меня: «Для тебя это что-то меняет?» — Помню… — Так вот, не меняло. И не поменяет. Ничего. Для меня ты — это ты. Всегда. Хоть в каком обличье. И увидел как воздух вокруг этого Сына Хэрна стал настолько плотным, что его можно было потрогать. И что Робин дрожит как от холода, но Гай вдруг понял, что это не холод, а сам снова чувствовал уже знакомое «нечто», давно наблюдавшее за ним. Оказывается оно живет в Робине… или Робин живет в нем? Впрочем, не важно как именно они связаны, но сейчас «оно» показывало себя, и сквозь человеческий облик проступало то, что Гай уже видел у Хэрна. И что тогда, что сейчас, оно не было приступом одержимости… Гай затруднялся сказать что именно он видел — не было ни рогов, ни копыт, ни хвоста, ни крыльев, ни оскала зубов — ни единого «проявления» обычно приписываемого нечеловеческой, а значит… нет, природа вот «этого» вряд ли была дьявольской! Но какой тогда? Из лица не начали расти листья и ветки, как в легендах о Зеленом Человеке, и кожа не стала походить на кору дерева. Только вот глаза и… ощущения от взгляда. Словно сам лес сейчас смотрел на Гая, как тогда, на опушке Шервуда, но смотрел уже через глаза Робина. По сути перед ним стояло воплощение границы двух миров — людей и… другого. Настолько древнего, что Гай даже боялся представить и вообразить. И вот «оно» сейчас тоже «спрашивало» согласия, а не только Робин сам. Но Гай не знал как ответить, чтобы не только быть понятым, а понятым правильно. Существует ли для этого «нечто» человеческий язык? Может, да, а может, и нет. Гай тогда в Честере так и не понял этого. Поэтому просто кивнул и снял с себя всю свою одежду— не имело смысла больше ничего скрывать ни своего собственного возбуждения, ни телесных изъянов… Он надеялся, что «оно» примет такой ответ. — Если хочешь, я… буду сзади, — прошептал Робин. — Ну, чтобы… если вдруг мой вид… — Нет, не надо. Я хочу тебя видеть. Любого.

***

Робин понял все как только почувствовал вдруг посреди леса запах яблок… и этот аромат привел его к озеру. Конь стоял неподалеку от входа в пещеру, значит его хозяин внутри — Гай все-таки услышал зов и пришел — значит, шанс есть и теперь главное его не упустить… Вот так монета встала на ребро и только сейчас стал ясен истинный смысл слов отца, что изменить полученный результат будет невозможно. Как бы потом не хотелось это сделать и какие бы усилия не прилагал — оно будет навсегда. Выстраивалась связь между ними обоими и какая она будет зависело от их выборов, действий, реакций… Вот прямо сейчас. А все, что было до — путь к этой двери. Робин так уже думал, впервые увидев Марион. Он был уверен, причем абсолютно, что вся его жизнь была лишь прологом к той минуте и той встрече, а вышло… Но тогда все было по-другому, проще и легче в разы, ведь он не сам открывал эту дверь, ее открыли для него. Оно было прекрасно до умопомрачения, почти идеально, но спланировано и создано. Не ими, да и не для них… Они-то как раз должны были это все это демонстрировать. И они оба с удовольствием и самозабвенно во все это играли… пока не заигрались. С Гаем связь изначально была другой и по-другому — изломанное и кривое не пойми что, загнанное под спуд сознания, похожее на жуткое чудовище из ночных кошмаров, оказалось спасительным в самой страшной ситуации, когда потребовалось… а что? Марион как-то рассказывала, что стала жертвой колдовства, когда ее похитил лорд Клан и еще что-то про развеивание чар силой истинных чувств. Робин тогда не стал ни расспрашивать, ни уточнять, он вообще не придал значения этим ее словам. Его в той истории больше удивило, что Хантингтон сначала отказался стать Человеком в Капюшоне и Сыном Хэрна, а потом он все-таки пришел в Шервуд. Только сначала он отправился спасать Марион. Но сейчас Робин понял почему все произошло так как произошло, причем со всеми ними. Роберт Хантингтон уже тогда испытывал к ней эти самые истинные чувства, возникшие сами по себе. Точно так же, как и они с Гаем друг к другу… Какие именно оказалось совершенно не важно, главное что истинные. В результате и в том и в другом случае сработало именно это. И сейчас все с неимоверной легкостью могло полететь к чертям. Робин это прекрасно понимал и боялся, что Гай отвергнет его предложение, даже несмотря на плотское желание, которое у них обоюдное и очень сильное — Робин это ясно ощущал. И сейчас он раскрывал перед Гаем именно самого и всего себя — единственное, что он мог предложить, потому что другого у него нет и не будет. И свою нечеловеческую часть тоже, потому что ее тем более уже никуда не деть, и в соитиях, да еще в такой позиции, эта «другая» сторона проявлялась сильнее и явственней всего. Вот тут уж либо да, либо нет. Но если Гай примет ее в этом, значит и в другом тоже. Но это будет не просто соитие двух мужчин. И это не будет слиянием, то есть ущемлением внутренней сути одного для и ради другого, это будет связь душ, хотя эти состояния очень легко спутать. Выглядит как, но видимость и действительность вещи разные — Робин сам так некоторое время принимал одно за другое, пока разницу не почувствовал и не понял… на собственной шкуре. То что сейчас произойдет и если произойдет…Готов ли Гай сделаться ради него в каком-то смысле язычником? Ведь над ним может возобладать его католичество. От перспективы такого развития событий Робина внутри трясло как в лихорадке, но повлиять на ход дела он не мог. Просто не мог — все в этот момент зависело не от него. Гай должен сделать все это сам и добровольно, потому что себя для него ломать Робин не сможет, даже если бы и захотел — слишком глубоки произошедшие изменения. Да ему не позволят это сделать — он не совсем сам изменялся, его изменили. А заставлять Гая, то есть ломать уже его, Робин не будет ни при каких обстоятельствах… Только не после того, что с ними обоими произошло! Собрав все свое мужество, Робин задал страшный вопрос и теперь ждал ответа, готовясь принять любой. И ждал не только как человек — его нечеловеческая часть ждала тоже. И ответ получили они оба.