красная шапочка

Гаджиева привыкла делать всё, что угодно, лишь бы окружающие обратили на неё внимание. Демонстративно, назло, неумело, неуместно и крайне раздражающе, но привыкла, и отвыкнуть уже навряд ли получится. Мишель последние несколько лет перманентно забывает о том, что у неё есть мозги и инстинкт самосохранения в то время, как родители блондинки изо всех сил хотят забыть, что у них есть дочь. У них получается лучше. Они по ночам не рыдают и всякую хуйню не творят. Наверное. С Лизой Мишель забывается. Тонет в теплоте янтарных глаз, начинает по-новому дышать в кольце тонких рук и едва ли не дрожит от волнения, заправляя прядь выкрашенных в чёрный волос ей за ухо. — Твоё имя? — совершенно дежурно поинтересуется Гаджиева у той самой ямы. — Лиза, — неуверенно и быстро бросит ей в ответ Андрющенко, протягивая дрожащую ладонь и чувствуя, как мочки ушей стремительно краснеют. Блондинка улыбнётся и мысленно отметит, что актриса из неё получилась бы гениальная, потому что имя «красной шапочки» она запомнила ещё при первой встрече. И забыла бы, скорее, своё собственное, чем королевское Елизавета. У Андрющенко с интеллектом всё в порядке, с эмоциональным в том числе, так что заинтересованность во взгляде Мишель не остаётся незамеченной. Брюнетка вообще считает, что такая девушка, как Гаджиева, не может остаться незамеченной в принципе, в отличие от неё самой. — Ты правда не пьёшь? — светловолосая голова незаметно укладывается на чуть дёрнувшееся плечо. Андрющенко усмехается. Выходит неискренне, но ей, в общем-то, не привыкать. — Правда, — кивает и шумно сглатывает, когда Гаджиева пододвигается ближе. — И не куришь? — Мишель изображает искреннее удивление в то время, пока Лиза изо всех сил пытается изобразить незаинтересованность в блондинке дальнейшем диалоге. — И не курю, — вторит, уже чувствуется на своей шее горячее пьяное дыхание. Андрющенко хочется унять в ушах невозможно быстрое сердцебиение. Андрющенко сейчас в шаге от того, чтобы расплавиться под кошачьими карими, стекая лужицей на ледяные ступени. — А сексом хоть занимаешься? — Гаджиева решает добивать. Наматывает выжженный дешёвым осветителем локон на указательный палец и облизывает шершавым языком пухлую нижнюю губу. Добила. — Ты просто поинтересоваться? — Лизе каждое слово даётся титаническим трудом. — А тебе есть, что мне предложить? — блондинка обжигает горячим дыханием её ухо, языком едва касаясь мочки. — Впрочем, мне больше нравится, когда предлагаю я. Мишель кокетливо улыбается, пока Лиза пытается вспомнить, как ей дышать. — Ещё увидимся, красная шапочка, — напоследок выпалила Гаджиева, задержав свою ладонь на плече брюнетки и поправив воротничок сиреневого пиджака. Увиделись, к слову, буквально через пару часов. Андрющенко забывает обо всём на свете, в том числе и о своей мнимой асексуальности, когда блондинка только появляется на горизонте. У Лизы получается чувствоваться себя живой, у Мишель — чувствовать себя нужной. И обеим кажется, что это если не навсегда, то очень надолго. Кажется. Андрющенко приоткрывает тонкие губы, порционно ловя воздух, пока Гаджиевая языком очерчивает каждую букву набитого на шее «индиго». На второй «и» с губ срывается хриплый стон. На «о» — почти крик, благо, Мишель успевает среагировать и закрыть рот брюнетки своей ладонью. У Мишель вообще с реакцией всё в порядке, зато в голове творится полнейший пиздец, даже малой частью которого она не готова ни с кем делиться. Пальцы свободной руки проникают под юбку Лизы, и она уже не может удержать ничего: ни криков, ни равновесия, ни льющегося потока ванильных признаний из недавно прочитанных книжек, на которые Гаджиева хотела класть большой и толстый хуй, так как большую часть из них не понимала. Но почему-то, когда говорила Андрющенко, понимать вдруг захотелось. — Я вообще мечтаю жить по-другому, — шёпотом поделилась Андрющенко, сидя на кафеле того самого туалета, у стенки которого полчаса назад чуть не потеряла сознание от оргазма. — Работу эту дурацкую бросить и новую жизнь начать. Счастливую. С тобой. Мишель в очередной раз заправила прядь пшеничных волос за ухо и посмотрела на Лизу в упор, параллельно о чём-то задумавшись. Снова позволяла утонуть в своих кошачьих карих. Андрющенко свой цвет глаз терпеть не могла, но оттенок радужки Мишель находила безупречным и неповторимым. Красивым настолько, что ни один художник не мог бы передать, а Лиза и подавно. Куда уж ей. — Мечтам вообще свойственно сбываться, — изрекла наконец Гаджиева, щёлкнув её по носу. — Если ты не лохушка какая-нибудь. А ты не лохушка. Ты ахуенная, Лиз. Мишель в ту ночь вырубается сразу, а Андрющенко ещё полтора часа прокручивает в голове «ты ахуенная», мечтательно прикрывая глаза. Брюнетка всегда считала подобные комплименты мерзкими и отвратительными. Больше не считает. Лизе кажется, что она в этой жизни уже не понимает абсолютно ничего. Мишель кажется, что ей не кажется. Гаджиева решила перестать накручивать себя, как только съехала от родителей, но за последние несколько дней, наверное, «наверстала» всё упущенное. Уверена была лишь в одном — Лиза действительно ахуенная. Это было своеобразной аксиомой, вокруг которой сейчас вертелись все мыслительные процессы. Впервые не вокруг самой Мишель. Андрющенко, безусловно, ахуенная, умная, начитанная, интересная, не похожая ни на одну из других девушек, с которыми у Гаджиевой были отношения. А девушек, к слову, как бы сказала сама Лиза — более, чем достаточно. Но Мишель — не Лиза, так что она предпочитает прямо говорить «дохуя». Блондинка впервые в жизни задумывается о том, что у них могло бы получиться что-то большее, чем мимолётная интрижка. Могло бы, если бы всех бабочек в животе Мишель не сожрали тараканы из её же головы. Гаджиева всегда находила своему языку более интересное применение, чем пустые разговоры о чувствах в безуспешных попытках что-то решить. У неё вообще что-либо решать получается, как бы сказала Лиза, весьма посредственно. Но Мишель — не Лиза, так что предпочитает честно говорить «хуёво». За показной уверенностью скрывается такая гора комплексов, что по сравнению с ней Эверест кажется маленьким и ничтожным. Такой же себе вдруг кажется и Мишель. Поверхностная, зависимая от алкоголя, табака, веществ потяжелее и адреналина, она не нужна даже собственным родителям, куда уж ей до ахуенной и правильной Андрющенко. Между ними — пропасть, которую они смогут преодолеть в лучшем случае, когда Мишель стукнет девяносто. Хотя, учитывая её образ жизни, стукнет навряд ли. С Кристиной всё намного проще. Рядом с ней Гаджиева чувствует себя привычно, комфортно и мега-уверенно, ведь Захаровой только по паспорту внушительные двадцать семь, а по умственному развитию — едва ли пятнадцать. С Крис проще. Но не лучше. Андрющенко устала видеть их обжимания и милые смешки. Андрющенко вообще очень сильно устала. Мишель покорила её мягким шёпотом, кошачьими карими глазами и своей непредсказуемостью. Лиза головой понимала, что ожидать чего-то серьёзного от Гаджиевой — невероятная тупость, но голова рядом с блондинкой отключалась. У Мишель вместе с инстинктом самосохранения отсутствуют ещё эмпатия и минимальная ответственность за свои слова и действия. Так что не сказать, что поведение блондинки удивляло Лизу, но безусловно, огорчало. Если раньше Андрющенко просто не слишком доверяла людям после единственных абьюзивных отношений, то теперь не верила вообще никому. Брюнетка не знает, чего от неё ожидать. Она вообще, оказывается, очень многого в этой жизни не знает. Лиза замыкается. Лиза всё чаще сидит на ледяных ступенях и думает о чём-то своем в то время, как другие её одноклассницы далеко не с первой попытки падают в кровати и моментально впадают в алкогольную кому крепкий сон. Андрющенко кладёт голову на колени и размеренно дышит, прокручивая в голове то самое «ты ахуенная», так невзначай слетевшее с припухших от долгих поцелуев губ Гаджиевой. Чужая холодная ладонь приземляется на её плечо, и Лиза рефлекторно вздрагивает. Ей овладевает стойкое чувство дежавю. Мишель садится рядом и около минуты молчит, тяжело дыша. — Чего тебе? — Андрющенко пытается придать голосу напускной грубости, но блондинка, кажется, ей не верит. Кошачьи карие смотрят прямо в душу. Гаджиева видит в ней невероятное обаяние, титаническую силу и невозможную глубину. Гаджиева до дрожи в разбитых после пьянки коленях боится, что Лиза не видит в ней ничего. Только пустоту и обиду на весь мир, которые сжирают Мишель изнутри. — Прости меня, красная шапочка, — на выдохе шепчет блондинка, протягивая Андрющенко раскрытую ладонь. Лиза этот жест успешно игнорирует. — Есть сигарета? — вдруг интересуется брюнетка, всматриваясь в тёмное ночное небо, на котором сегодня нет ни единой звёздочки. — Ты же не куришь, — горько усмехается Гаджиева, чувствуя подступающую к горлу тошноту от переизбытка не самого качественного алкоголя. — С тобой, видимо, начну.