Счастливого кинктября!

— Значит, тебе, м, не нравится диск? Локи думает что не вздрагивает, — вернее, что никто этого не поймёт — но, о, он вздрагивает, вздрагивает, Эн-то это видит. Локи хитрый, умный, Локи так хорошо себя контролирует, что Эну почти (почти) стыдно, что он слишком древний и видел такое многие тысячи раз. — Я плохо переношу боль, — Локи звучит почти пристыжено, словно он рассказывает какой-то большой секрет. — Может. Есть ли вариант его… извлечения? Безусловно, я не настаиваю, Грандмастер. О, его голос ломается идеально — эта маленькая задержка перед самой сутью, словно он не хочет о ней говорить, а не завёл ради этого весь разговор. И лицо! Эн вообще любит его лицо — точёные черты и эти трогательные глаза с опущенными уголками — но то, что Локи может с ним делать, это что-то совсем иное. То, как он на доли мгновений отводит взгляд, как улыбается, выверено, чтобы улыбка точно передавала неуверенность, неуместность самой его просьбы. Локи должен был быть богом актёров, вот что. И всё же кое-что в этом всём настоящее. Локи тревожно — но не только из-за темы, или надежды, или него. Локи не нравится боль — это Эн может сказать точно. Вернее, Локи не нравится боль, когда он о ней не просит. Это не значит, что Локи не хочет её вообще, или что он не наслаждается ей, когда чувствует, что может её прекратить в любую секунду. У Локи, ну, есть пунктик на контроле, по мнению Эн Дви. Локи избегает неконтролируемой боли — это заметно под всей его ложью и всякой его игрой, и Эн конечно это заметил. Эн вообще, ну, наблюдательный, когда хочет того. — Звучит, звучит ужасно, Ло-ло, — Эн поправляет ему волосы и касается пальцами основания шеи. Диск под кожей Локи едва ощутимо вибрирует в ответ. — Я, эм, я не хочу ничего ужасного. Это, знаешь, неприемлемо. Локи задерживает дыхание — словно ему нужно вообще дышать. Регулярно разоблачающая его привычка, если бы он спросил Эна. Диск вибрирует активней. Локи натянутый, как струны древнего инструмента, Локи ждёт, приоткрывает рот, так и не начиная дышать, и зрачки его медленно расширяются. Локи стонет. И пугается — очаровательные несколько секунд чистого изумления и ужаса, без притворства и мыслей о, ну, Эне. Эну нравится, конечно, что Локи о нём думает — но это когда о нём, а не когда Локи снова и снова безуспешно пытается залезть к нему в мозги без телепатии. Эн ждёт «простите, Грандмастер», «не знаю что на меня нашло, Грандмастер», гладких, скруглённых углов и всего такого. Глаза Локи полыхают на него искренностью — впервые с их первой встречи. Вместо попыток его умаслить только острое, резкое: — Что это? По позвонкам Эна пробегают искры. — О, ну. Ты же, знаешь, не хотел боли. И я подумал, эм, подумал использовать другой режим. Некоторые виды лучше подкрепляются, подкрепляются удовольствием, знаешь? Эн запускает импульс диска сильнее, и Локи буквально падает ему в руки, путаясь в резко подкашивающихся ногах. С силой сам себя закусывает — Эн не видит, но чувствует запах крови из его рта. Локи, ну, почему-то стесняется своих звуков (прекрасных звуков), и даже с кровью и всеми этими острыми зубами непроизвольно мычит в его одежды. — Ну-ну, — Эн поглаживает его скулу и Локи извивается, чувствительный, удивительно холодный, подаваясь к прикосновениям и одёргивая себя. — Не надо, знаешь, не стоит от меня прятаться. Посмотри. Он поднимает Локи голову, и глаза у Локи тёмные. Почти красные, Эн бы сказал. — Это, — Локи выдыхает, выгибается, следуя ритмам разрядов диска. — Подло, Грандмастер. — Неужели? — Да. И голос Локи твёрже, чем все дни до этого, несмотря на диск, удовольствие и то, как они близко друг к другу. Честность Локи распаляет в нём жар и вызывает дрожь в глубине грудины. И кто, спрашивается, управляет кем.