Болеутолитель

      «Темнота. Не поддаются руки. И ноги. И всё тело», — поочередно сознаёт Уильям, сквозь сон ощущая реальность. Просто сонный паралич, который продлится от силы несколько минут, не более. Втягивает носом воздух: холодная сырость, какая бывает в операционных и в моргах. Больничный запах для Уильяма привычен, но теперь вопреки логике вызывает тревогу. Напрягает слух, чтобы лучше сориентироваться. Рядом, может, в паре метров, отчётливым становится металлическое позвякивание и тихий непринужденный напев. — I wanna be loved by you, just you, and nobody else but you… — обладатель голоса вычурно вздыхает, играет низкими нотами, подражая Монро. «Похититель», — яснеет в голове трезвое понимание. Уильям прерывает поток негативных ассоциаций, отказывается раньше времени представлять внешний вид этого человека, дабы не поддаться панике. Фрейд называл беспомощность главным источником страха, и неспособность его в себе подавлять — пережиток эволюции. Эта аксиома помогает собраться с силами. — Кто здесь? — сглотнув и выровняв дыхание, спрашивает в темноту. Молчание. Радостный присвист, обращённый в его сторону. — Ты проснулся, Уилли? Я успел соскучиться. С Днем святого Валентина тебя, милый, — манерно-ласковый голос в ответ. «Уилли…»Терпеть не может эту форму имени. Тем более в сочетании с пошлым акцентом Восточного Лондона. Шаги, издевательски медленные. Чтобы насладиться трепетом жертвы перед неизвестностью. Но Уильям трепета не испытывает. «Опасности нет, если её не видишь», — неплохая психологическая кодировка. Он близко. Прикосновение металлического предмета к шее мгновенно активирует сотни нервных окончаний. Нож? Нет. Вроде колечки ножниц. Проводят вверх по горлу, упираются в подбородок. Смешок, похожий на стон вожделения. Улыбка, такая ощутимая, такая близкая к губам Уильяма. Ножницы с хрустом режут плотную ткань повязки. — Ах, да! Чуть не забыл. Сейчас, подожди секундочку… — с веселым нетерпением вскрикивает похититель. Заботливо пригладив волосы Уильяма, надевает на него очки. Размытые очертания постепенно становятся ясными. В приглушенном жёлтом свете настольной лампы — он. Красные волосы, собранные в небрежный полупучок, — материализованный символ насилия. Лицо уродует похоть, прочно, болезненно въевшаяся в морщинку между бровей и в губы, большие, вульгарные, как и веснушки у носа. Застиранная майка никак не скрывает его тонких, но жилистых рук. В крови Уильяма адреналин подскакивает до предельных значений, как бывало в детстве при встрече с каким-нибудь уличным мальчишкой, непременно несущим в себе физическую и моральную нечистоту. «Откуда он знает моё имя?» — запоздалый вопрос в голове. Бойкие глаза как будто читают мысли. — Ух ты. Водительские права, — отвечает парень, показывая Уильяму его удостоверение. — И тут твоё имя. В голосе слышится глумливое восхищение, которое можно толковать как презрение к богатству. — Мистер Ти Спирс… — пробует на вкус каждую букву. — В скором времени доктор Ти Спирс. Как мило. Ты непременно продолжишь свою династию, иначе быть не может. Кончик языка проводит по острым зубам с тем же наслаждением, с каким смаковал имя. Уильям поневоле вжимается в спинку стула, когда концы ножниц обводят контуры гейдельбергской эмблемы на жилетке. — Я тоже хотел стать доктором. Одна проблема… — злоумышленник с обидой поджимает губы, чтобы эффектнее растянуть их в улыбке. — Не прошёл бы психиатрическую комиссию. Вид его острых, крепких зубов размораживает страх перед укусом уличной собаки. Уличные собаки, как и уличные мальчишки, — объект одной и той же фобии. Психическое расстройство — неоспоримый признак дефектного, не достойного ничего, кроме презрения. Рука парня скользит под майку, приподнимает. Внутреннее сопротивление переполняет Уильяма до краёв. Он замечает рёбра и впалый живот, отводит глаза с резким ощущением чего-то стыдного, запретного. — Очень оригинальная попытка самоубийства. Я попытался вырвать себе сердце, — произносит маньяк с гордостью. — Но я не умер. А может, и умер. Не помню. Уильям наконец задерживает взгляд в его глазах, надеется увидеть там что-то, кроме извращённого наслаждения. Надеется хоть ненадолго установить ментальный контакт. — Как тебя зовут? — спрашивает негромко и вкрадчиво. — Зови меня Болеутолитель, — отвечает тот, кокетливо накручивая на палец прядь волос. Он способен причинить боль, но никак не утолить её. Подчёркнутая самоирония как способ защиты от собственных комплексов. Перебирает, как бы от скуки, медицинские инструменты на столе, изящно склоняется к мутному настольному зеркалу, чтобы обвести губы красной помадой. Острые позвонки торчат через майку. Татуировка на голой пояснице блестит от пота. Всё его тело — воплощение грязи, бунта, несовершенства. Художники-нонконформисты могли бы признать его эстетичным. А Чезаре Ламброуз описывал его типаж в трудах о специфической внешности психопата. — По правде сказать, ненавижу День всех влюблённых. Все эти открытки, помпезные сердечки, огромные плюшевые медведи, постель, усыпанная розами… Все вокруг становятся такими противно счастливыми, ходят на свидания, а потом засыпают вместе… Так больно, если ты в этот день неожиданно остаёшься совсем один, — голос маньяка вздрагивает и переходит на шепот. — Верно говорят врачи, влюбленность — это зашкаленный инстинкт продолжения рода, который притупляет остальные и делает человека ненормальным. Нужно оставаться нормальным. Нужно быть таким, как все. Умельцы придумали удалять долю мозга через глаз. Но если удалить сердце?.. Без него не живут, как жаль. Или может, есть способ? Никогда не задумывался, Уилли? Он смотрит в зеркало неподвижными, широко раскрытыми глазами, как будто пытается сдержать слёзы. Та самая спасительная ниточка, за которую непременно нужно ухватиться. Или ловушка? — Тебе нужен человек, который заставит… — негромко начинает Уильям, но осекается. — Который поможет снова полюбить День всех влюблённых. Который разделит с тобой эту боль, и она станет исцелением. Прозвучало как намёк на себя? Очень рискованный ход. «Чтобы пациент тебе поверил, ты должен поверить сам себе», — вспоминает. И не верит. Болеутолитель тоже не верит. Тянется к ножницам, озлобленно сжимает их, что белеют побитые костяшки пальцев. — Умница, Уилли. Ты как всегда прав. Я рад, — отвечает в зеркало, скалится в улыбке, скосив на Уильяма бдительные, как у хищника, глаза. Вероятно, психологическая травма в результате неудачных отношений. Уильям только спровоцировал его. До чего обидный провал! Раскрыв ножницы, парень подходит близко, почти касается уха губами, тщательно обнюхивает, совсем по-звериному. Большие, мозолистые ладони вызывают у Уильяма паническое отвращение. Только бы не дотронулся ими до голой кожи… Запрет застревает в горле. Ведь сейчас Уильям в чужом мире, где для хозяина нет запретов. — Сегодня я сделаю тебе подарочек в качестве исключения, Уилли. И себе заодно, — шепчет, голодно сглатывая слюну. — Я навсегда избавлю тебя от боли. Шёпот протыкает позвоночник, как игла. Ударяет по ушам волной ультразвука. Ножницы аккуратно разрезают жилетку по швам. Видимо, чтобы не развязывать руки. В глубине рассудка оживает новая фобия — в память прочно врезалось наказание родителей за испорченную школьную форму. Болеутолитель чует это и довольно жмурится. — Тшш… Нельзя нервничать, Уилли. У тебя пойдёт носом кровь, и ты испачкаешь рубашку. Это очень, очень плохо, Уилли, ты ведь понимаешь?.. Уильям машинально приподнимает голову, чувствуя, как в носу начинает мерзко щекотать. Больше не может держаться. Срывается. — Послушай меня. Тебе нужна серьёзная помощь. У моих родителей есть деньги и связи с лучшими психиатрами… — голос проседает. Заведомо проигрышная позиция — Уильям понимает. Но страх берёт над ним контроль, переходит в стадию тяжёлой паники. Судорожно вспоминает технику общения с душевнобольными, но мысли путаются. Качая головой, Болеутолитель разочарованно щёлкает языком. — Я понимаю, тебя воспитали в таких традициях, что всё продаётся и покупается. Но к сожалению, в жизни не всё так легко. Разрезанная по кускам рубашка падает на пол. Мышцы голого торса сводит болезненной судорогой, когда к груди прикасается горячая ладонь. Лезвия ножниц проводят между рёбер. Уильям всегда был лучшим по всем учебным дисциплинам. Он и представить себе не мог, что однажды столкнётся лицом к лицу с опасностью, которая в теории казалась совсем простой. — Потерпи ещё немножко, мой милый, — нежно просит мучитель, будто чувствует, как у Уильяма затекли связанные руки. — Скоро я освобожу тебя. Как только пойму, что твоё тело в нужной мере беспомощно, чтобы оказать сопротивление. Как мне, так и собственным чувствам, которые ты тщательно скрывал от себя… Невидимая игла вновь протыкает позвоночник. Холодный пот струится по лбу и спине. Что он имеет в виду? Уильям хорошо знает, после чего человек не может «оказать сопротивление». После травмы спинного мозга. Искушённые маньяки нередко прибегают к этому методу. Уильям закрывает глаза, чтобы Болеутолитель не увидел в них испуга. Но тот всё видит. Всё. Чует адреналин по запаху, как собака, и сильнее распаляется. — Ну-ну… Не бойся. Надо быть сильным мальчиком, Уилли. Нельзя плакать — это недостойно. Мне придётся сделать тебе больно, если будешь плакать. Знает слова, в которых зашифрована особенная боль жертвы. Но откуда?.. Без труда отыскивает все слабые места и снимает с них анестетическое действие. В горле першит. Уильям глубоко вдыхает, чтобы преградить путь слезам. Воздуха чудовищно мало. — Что это такое? Что ты собираешься делать?.. — голос Уильяма сходит на хрип. Не может кричать, разучился ещё в детстве, потому что мужчине завопить от страха — верх неприличия и трусости. Грубые, узловатые пальцы ловко вынимают из герметичного пакета толстую иглу, сантиметров десять длиной. — Не бойся, она стерильная. Я при тебе достал её, видишь? Ты не получишь заражение крови, если будешь меня слушаться, — предупреждает Болеутолитель. Вспыхивают глаза, дрожат пальцы в маниакальной жажде её вонзить… С садистским удовольствием обрабатывает руки «Деттолом» и надевает медицинские перчатки. Кожа — особая гордость Уильяма, генетический дар, оболочка бесчувственного совершенства. Родители всегда страшно ругали, даже если он позволял себе пробыть на солнце больше положенного времени. Щелчок в голове. Новый уровень самозащиты внезапно встаёт барьером в мозгу — перестать сопротивляться. Чтобы не потерять себя. Нет смысла давить на милость, нет смысла хитрить, нет смысла, поддаваясь самообману, казаться сильным. Нет смысла быть тем, кем здесь не является. Болеутолитель, подойдя к нему, садится на корточки, глядит своими огромными, блестящими глазами — в них трогательное, совсем детское требование: «Подыграй мне. Я знаю, у тебя нет выбора. И мне страшно нравится это». Жмурясь, трётся щекой о колено, мурчит. Однако не выпускает из рук ножниц. Это его игра, его правила, соблюсти которые в интересах жертвы. Но доктору по-прежнему трудно их принять. Прикосновение чужой ладони к затылку — этого достаточно, чтобы Уильям склонил усталую голову, а потом и вовсе опустился грудью на придвинутый стол. Голова кружится, будто уже потерял много крови. Тело не настолько гибко, и связанные за спиной руки выкручивает резкая боль. «Выдержат ли плечевые суставы?» — навязчиво вмешивается в мысли глупый вопрос. — Это просто соматофория. Игра воображения, понимаешь? Тело симулирует боль, не испытывая её, — уверенным тоном успокаивает Болеутолитель. — Я не испорчу твою прелестную кожу. Расслабься и слушайся меня. Ты ведь умеешь? Уильям умеет. Умение слушаться — основа его натуры. На спину обильно течёт антисептик, кажется просто ледяным, пробирает до костей. Бьёт озноб от холода, от страха неизвестности. Что теперь? Что дальше? — Теперь вдохни. Медленно… задержи дыхание. Уильям вдыхает, но зажмуривает глаза, приготовившись к кинжальной боли. Волнуется, что не вытерпит и закричит. Трапециевидную мышцу сводит ноющей судорогой. Игла со щелчком пронзает кожу с другой стороны. Доктор пытается повернуть голову, увидеть, что случилось с его спиной. — Не двигаться! — запрещает истязатель, ударив по щеке. Ударяет снова, когда Уильям приподнимается, не без ужаса увидев, как рука в перчатке тянется к лотку с медицинскими инструментами. — Некоторые делают это с анестетиком. Но я… — Болеутолитель задумчиво облизывается, обрабатывая металлический крюк. — Я предпочитаю естественность чувств. Во всём. Холодный кусок стали тупым толстым концом входит в свежую рану. Уильям не знает, чего больше боится: заражения крови, физического увечья или боли, которая пока остаётся терпимой. Примерно понимает, что его ждёт. Пробует переключить внимание. Невольно думает о свиных тушах, которые подвешивают на крюки. Задумка Болеутолителя похожа на акт унижения. Уильям перебарывает тошноту вместе с внезапным отвращением к самому себе, сдвигает моральные принципы в дальний угол сознания. Вновь сосредотачивается на ощущении иглы, что пронзает плоть. Смазанный вазелином крюк растягивает кожу. Боль из «просто терпимой» переходит в «интересную». Руки безумца справляются, на удивление, умело и быстро. Он не хочет покалечить. Пока не хочет. Пока жертва во всём устраивает его. Стоит ли доверять минутному предположению? — Ты же доктор, Уилли! Разве тебе можно бояться уколов? — вернув голосу ласковую издёвку, удивляется Болеутолитель. — Я слышал, в Гейдельбергском университете один профессор как-то придумал для студентов занятную практику. Проводили вскрытия живых девушек. Наверное, бездомных, потерявших родных и всё такое… Чтобы привить будущим медикам беспристрастность в работе. Он рассказывает это по-своему небрежно, с долей задора. Уильям выдерживает паузу. Любое напряжение причиняет боль в спине. — Студенты к этому не причастны, — отвечает спокойно, даже холодно, чтобы Болеутолитель не услышал в его голосе беспокойства. — Я и не виню тебя! — возмущённо повышает голос Болеутолитель. — Его идея вполне… Мм… не такая уж и убыточная. Но мне жаль тебя, Уилли. Нелегко вернуть чувства, которых тебя планомерно лишали в течение долгого времени… Грустно вздыхает. Удивительный. Он увлекает молодого доктора всё больше и больше. С одной стороны, тип его личности налицо — возбудимый психопат, склонный к физиологическому аффекту, одолеваемый энергией собственных влечений. Но абсолютное противоречие являет то, что в нём ещё уживается довольно изобретательная, творческая натура с интеллектом выше среднего и явным мотивом похищения. Уильям точно его желанная, а не случайная жертва. Укол последней, четвёртой, иглы сбивает с мысли. Уильям механично задерживает дыхание. — Вот та-а-ак… вот так, — приговаривает Болеутолитель, проверяя свою работу на прочность. Склонившись к лицу доктора, касается его уха кончиком языка. Прикосновение — ожог. — Не переживай, крови почти нет. Конечно, кровь — это красиво, но… Выпустив её, я не лишу тебя боли. К сожалению. Он куда-то уходит, и за спиной слышится звук упавших на пол верёвок. Всё приготовил заранее. Уильям осторожно привстает, морщится от хруста в плечах и шее. Боль уходит, остаётся только неудобное чувство тяжести. Уильям старается отключить воображение, не представлять, как проворные пальцы прикрепляют крюки к карабинам. — Болеутолитель, — тихо обращается. — Почему я? Роковой вопрос. Настойчиво, без дрожи в голосе. Как выстрел с закрытыми глазами. В минуты успокоения возвращается способность хладнокровно мыслить. Уильям понимает, что этот вопрос может стоить ему жизни, но может и перевести общение с психопатом на новый уровень. За спиной — молчание. Шаги. Короткий лязг ножниц, разрезавших воздух у горла. Выдох в висок. — Потому что ты нравишься мне, — отвечает как что-то абсолютно очевидное. — И… я хочу убить тебя. Такое жутко противоречивое чувство. Мм… Не передать, как здорово! Фрейд писал об этом, верно? Ох, его трудно понять, пока самолично не испытаешь. Уильям здраво осознаёт, как ошибался, думая, что сможет легко постичь образ мышления любого на свете психопата. Любопытство окончательно вытесняет тревогу и презрение. Уильям никогда не позволял себе сдаться, уступив кому-то первое место. Надо проникнуть в сознание Болеутолителя любой ценой. Всё ещё хочет освободиться и убежать?.. Ноги вдруг испытывают долгожданную свободу — веревка перерезана. «Что дальше?» — лихорадочный вопрос в мыслях. В ту же секунду ладони ложатся на голые плечи. Уильям крупно вздрагивает — от внезапности, но уже не от отвращения. — Теперь придётся встать, Уилли, — говорит со вздохом (конечно, не искренним), словно понимает, как нелегко будет человеку в таком положении подняться на ноги. Зловещий скрип лебёдки вспарывает тишину. Уильям задерживает дыхание, всё напряжение сосредотачивает в лицевых мышцах, готовый, что его сейчас со всей силой вздёрнет к потолку и разорвёт на куски. Чувствует кожей натянутые до предела веревки, но ноги до сих пор касаются пола. Отработанное движение ножа освобождает руки от давления мерзкой, тонкой, тугой бечёвки. Облегчение, испытанное почти одновременно с ожиданием мучительной боли. — Господи… — сдерживая дрожь дыхания, непроизвольно шепчет Уильям. — Вспоминаешь Господа? Занятно. И когда ты последний раз его вспоминал? — слышно лукавое удивление. — Никогда, — на автоматизме слетает с языка Уильяма. Осязательные рецепторы улавливают ещё один дюйм, на который поднялись крюки. Кончики пальцев ног вытягиваются до острых спазмов, только бы не потерять опору. Уильям расставляет руки, чтобы удержать равновесие. Болеутолитель неторопливо ходит, оглядывая жертву со всех сторон. Подходит совсем близко, снова садится на корточки и пристально, будто даже доверчиво, глядит в глаза снизу вверх, как ребёнок, демонстрируя свою беззащитность. Уильям замечает, что в его руках (даже не спрятанных за спину) нет ножниц, и наконец приходит понимание. Он демонстративно наслаждается собственной властью над жертвой, фактически свободной, тем не менее не способной оказать сопротивление. Уильям счастлив, что стал на шаг ближе к разгадке. — Ты хочешь узнать, что я сейчас чувствую? — внятно спрашивает доктор, готовый продолжать игру. Нервничает, оттого что не найдет правильных слов на его потенциальный ответ. Болеутолитель распутно запрокидывает голову, откидывая назад волосы и показывая тонкое, уязвимое горло. Доктор медленно отводит взгляд, потому как чувствует предательскую тяжесть в паху. Но Болеутолитель, поравнявшись, поворачивает к себе его лицо. — Я и так всё узнаю, Уилли, — отвечает прямо в губы. — Тебе больше не придётся напрягать свою умненькую головку. Будет лучше, если ты вообще не будешь ничего говорить. И снова будто прочитал мысли. Острые зубы кусают воздух в миллиметре от губ Уильяма, которые тотчас обжигает фантомная боль. Услышав скрип лебёдки, доктор поднимает настороженные глаза к высокому потолку. Ступни продолжают отчаянно тянуться к полу. — Нет… нет, нет, — умоляет мысленно. Руки сжимаются в кулаки в пустой попытке удержаться за воздух. Под кожей спины — дикое жжение, словно там разгорается живое пламя. Мышцы тянет медленно, но неустанно. Вот-вот надорвутся. Вот-вот — и боль достигнет границы терпимого. Или это только самовнушение?.. Доктор не смотрит вниз — взгляд замирает в тёмной пустоте. Замирают движения. Сердце. Время. Слюна проходит по горлу, отдаваясь гулким ударом в ушах — звуковая волна, отключающая отделы мозга, ответственные за мысли. Слух. Зрение. Металлические крюки больше не мешают, вовсе не чувствуются. По спине бегут иголки, на акупунктурном уровне несущие расслабление. Медленно. И всё быстрее, чаще… Материализуясь из подкожного пламени. В чистом виде энергия струится из глубины. Из самой души, хоть Уильям всю жизнь ставил её существование под сомнение. Поднимает руки, необъяснимо лёгкие. Всё тело теряет вес вопреки законам физики, которые больше не властны над ним. Замечает, что опустился вниз, только когда ноги едва задевают пол. — Почувствуй меня, — чуть слышно, горячим дыханием по губам. Категорический приказ, посланный в мозг. Болеутолитель берёт его руки и сам кладёт себе на талию. Пламя спускается по позвоночнику, охватывает низ живота. На какое-то мгновение Уильям смущается. Но погружает в забытье поцелуй, становящийся укусом. Вкус собственной крови на губах. Когда-то он приводил в ужас. От страхов остаются смутные воспоминания. Миг внезапного пробуждения — Уильям понимает, что должен держаться. Сохранить разум. Не дать позволить маньяку себя сломать. Но чужая ладонь скользит под брюки, сжимает место, ставшее невероятно чувствительным — буквально комок оголённых нервов. Болеутолитель в два счёта справляется с пряжкой ремня. Убирает руки, не позволяя насытиться. Уильям полностью обнажён перед ним. Уязвимее некуда. Жар чужого тела сменяет холод раскрытых ножниц под кадыком. — Хочешь, чтобы я отпустил тебя? Уильям слышит его голос, но уже не различает в нём ни ехидства, ни агрессии, ни других опасных оттенков. Теперь это голос, подчиняющий себе все рефлексы, всю личность жертвы. — Я твой. Я твой, мой Болеутолитель. Возьми меня. Всего, — произносит, клочками хватая воздух. Он не похититель. Он не объект вожделения. Он неведомая сила, которой подконтрольно сознание. Он воздух. Он кровь. С кошачьей ловкостью обхватывает горячими бедрами, скрепляет единение долгим укусом в шею. Уильям чувствует его зубы. Боль от них тягучая и жаркая, как и от крюков, оттянувших кожу под весом двух тел. Прекрасная боль. Другая. Особенная. Им созданная. Нет страха — есть только она. И он. И новый приказ: — Войди… — шёпотом, поцелуем. Или мыслью — телепатически, прямиком в голову. Его запах — убойная доза феромона в кровь. Тот самый момент, когда предел. Натянутые нервы, как веревки, как нить, связующая обоих. Слишком жарко, тесно. И эти чувства множатся на сотни, тысячи единиц, когда Уильям толкается с желанием вывернуться из собственной кожи. И наверное, выворачивается. Освобождается. Он не ощущает движений — Болеутолитель направляет их сам. Не ощущает земли под ногами — в ней нет необходимости. Кажется, он и вовсе не человек, а сгусток мощной энергии, готовой излиться в своего обладателя. — Не смей. Приказ всем свойствам живой материи. Эти секунды, минуты остаются провалом в памяти, пока Болеутолитель не дает разрешение. К Уильяму возвращается способность кричать. Или стонать. Или издать отчаянный, ещё отдалённо похожий на человеческий, звук. И, не выдержав экстатической силы, провалиться в бездну. Уильям открывает глаза. К ощущениям не надо прислушиваться: они обострились настолько, что прикосновение чужих пальцев к спине отдаётся в мышцы долгой, сладкой судорогой. Последний крюк вынут. Ледяной салфеткой по горячей изнуренной коже. Тело налито такой сильной тяжестью, что с пола не подняться. — Уилли… Голос, неимоверно сладостный и бесстыжий. Язык щёлкает по нёбу, с упоением растягивая гласные звуки. Его имя как любимая игрушка Болеутолителя. Уильям чувствует, как лезвия ножниц холодят кожу и рассекают двумя длинными полосами. У самого сердца, которое пока бьётся. Наверное. Собственное равнодушие немного удивляет. Острые концы упираются аккурат между рёбер, чтобы вонзиться ровнее. «Может ли человек жить без сердца? Очень любопытно», — успевает задуматься. Не судорожно, а как-то совсем отстранённо, как задумывался в университете над вопросами профессоров. В глазах напротив блеск искренней радости ребёнка, который наконец получил желанный подарок. — Спасибо, Уилли. Ты самый лучший на свете.

***

      Уильям тщательно оглядывает спину в зеркало, берёт очередную салфетку — промокнуть уже затягивающиеся следы от крюков. Спасибо регенерации. Только краснота пока не сошла, будто натёрли перцем. Перфекционизм сильнее природной чёрствости. Уильям целую неделю до сего дня измучивал себя мыслями, что оплошает в его новой игре, ибо не умеет ни играть, ни импровизировать. Зато умеет быть идеальным. Измучивает и теперь, но другим: не слишком ли увлёкся? До сих пор не понимает, каким чудом, но отыграл безупречно. Гордится собой. Не даёт покоя ещё один вопрос. Откуда Грелль взял информацию о профессоре и его экспериментах на живых девушках? Не просто ведь выдумал?.. Да ведь на большее, чем «просто выдумать» он не способен. Спросить или не стоит?.. Не стоит. Пусть для него игры остаются беззаботными играми. — Давай я! Ну Уилли!.. Тебе же неудобно себя сзади протирать! — канючит Грелль, выхватывая бутылку с антисептиком из рук. — Что ты там высматриваешь? Ничего не осталось. Ох, как Уильям «обожает» этот назойливый, визжащий прямо в уши голос. Морщит лоб, отодвигая от себя красноволосую бестию. Пристально вглядевшись в зеркало, качает головой. — Останутся шрамы. Я так и думал. Надеюсь, ты доволен, — сказав, сжимает губы и долго выдыхает через нос. — Уилли… Не останутся. Ты же сам просил на День святого Валентина придумать что-нибудь оригинальное, на мой вкус, — обиженно скрещивает руки на груди, поджимает губы и хлопает накрашенными ресницами. Знает свою беспроигрышную позицию — она у него заложена на подкорке. А Уильям прекрасно знает, что под этой маской прячется неуправляемый монстр, не понимающий, в какой момент кинется и вопьёт в горло клыки. Чудовище. Вульгарная дрянь. Безмозглое, надоедливое дитё. Обиднее всего, что каждая из его личностей безнадёжной болезнью вросла в сердце Уильяма. Нужен. Каждодневно. В один и тот же час. Как поддерживающее жизнь лекарство. Проклятье из проклятий!.. Уильям смотрит ему в глаза. Знает, что собственный взгляд никогда не выражает нежности. Но Грелль научился чудесным образом находить её в нём. И по возможности, выгрызать зубами. Уильям никогда не целует первым — боится разомлеть. Даже на одну минуту. Это равно позору. Поэтому позволяет это сделать ему. Лишь клюёт в тёплую макушку. Поддаётся всем ипостасям его безумства. — Мой самый-самый… Арр… моё. Никому не отдам, — Грелль утыкается лицом ему в грудь, по-кошачьи трётся, урчит от счастья. Кажется, скоро он и вовсе разучится выражаться человеческим языком. «Люблю», — одно и твёрдое слово. Уильям мог бы произнести его вслух, но, конечно, не произносит. — И даже не думай сослаться на День святого Валентина, чтобы завтра не пойти на работу, Грелль. А то я уже предвижу твои предсказуемые уловки.