Четыре раза, когда Стид не заметил флирт, и один, когда флиртовал сам

1.

— Я веду к тому, что главная заслуга Шекспира не в том даже, что он был гением — это дано от рождения, — и не в том, что он смог вывести театр на новую ступень развития, но в том, что он поднял уровень всей литературы. Он привнес в культуру такую глубину и такую философию, на которую никто не осмеливался до него и на которую все еще мало кто может опуститься… Стид широко повел бокалом. Глаза его сверкали ярко, как и всегда, когда он начинал говорить и чувствовал, что его слушают. Эд слушал. Он подался вперед, уперев подбородок о сложенные ладони, и что-то поддакивал. На самом деле, ему было плевать на Шекспира и уж тем более на новые глубины культуры. Единственное исследование глубин, в котором он был заинтересован, было то, насколько далеко он сможет засунуть в рот Стида свой язык. Или член. Нельзя было сказать, что Эд вообще Стида не слушал — нет, он внимал его голосу, полному восхищения, звенящему от радости и чуть дрожащему от спешки, с которой он проговаривал каждую следующую мысль. Смотрел на бесконечно живое лицо, на шевелящиеся губы, на опускающиеся ресницы и раздувающиеся ноздри. Смысл слов ушел куда-то в белый шум, слился с плеском воды за окном, и Эд подался вперед, накрыл ладонью колено Стида и потянулся к его губам, чтобы изучить, наконец, глубины. Стид махнул бокалом и врезал не успевшему отшатнуться Эду по носу. — И Гамлет, как, осмелюсь сказать, наиглавнейший герой всего творчества Шекспира, недаром задает этот пресловутый вопрос… — продолжал он, так и не заметив ни разочарованного взгляда Эдварда, потирающего нос, ни почти случившегося поцелуя. Эдвард чуть было не сплюнул на пол от досады и продолжил угукать через каждые полминуты.

2.

В следующий раз Эд решил быть очевиднее. Вообще-то ему по какой-то причине было боязно до мурашек намекать Стиду на что-то большее, чем дружба — и в то же время он не мог этого не делать. Когда флирт вырывался сам собой, то Стид каждый раз отвечал так, что было непонятно: то ли он флиртует в ответ, то ли просто аристократ. Когда Эд тянулся за поцелуем, то получал либо бокалом по носу, либо недоуменный взгляд и шаг назад. Идея пришла к нему в будуаре, когда он разглядывал бесконечное количество флаконов и пузырьков. Он быстро добежал до капитанской каюты. — Стид! — Да? Ты что-то хотел? «Ага, тебя, прямо в этих чулках. Можно без них. С разведенными ногами», — подумал Эд. Вслух он сказал, даже не пытаясь скрыть хрипотцу, которая прорезалась в голосе от этой картинки: — Ага, теб… — Он понял, что начал озвучивать мысль, и быстро поправился: — тебе не было бы сложным показать мне, что вы, аристократы, делаете с волосами? Стид улыбнулся так ярко, что Эд даже зажмурился. — Ого! Эдвард, ты начал говорить почти так, как принято в высшем свете! Конечно, мне не сложно, пойдем, устроим необычный урок! Эдвард ухмыльнулся. Он уже предвкушал, как будет медленно раздеваться перед Стидом, чтобы залезть в ванну, как тот будет краснеть и отворачиваться, а потом трогать его волосы… — Наклонись над ванной, мы сейчас вымоем тебе голову. — А как же принять ванну? — спросил Эд, еще надеясь. — О, это займет так много времени… Кроме того, у тебя такие длинные и густые волосы, что нам потребуется пара часов только на них. — Беззаботно махнул рукой Стид и поднял ковш с водой. Эд вздохнул и сделал, как ему сказали. Ласковые пальцы, прочесывающие пряди, массирующие кожу — о, это все равно было прекрасно. Ладонь на лбу аккуратно отсекала поток воды от лица, когда Стид опрокидывал очередной ковш. Стид весь состоял из предупредительности; наклонялся низко, почти шепотом уточняя, все ли в порядке, хорошо ли все, не попала ли вода в глаза. И Эд, жмурясь от удовольствия (и немного — от боли в затекшей шее) отвечал, иногда не совсем впопад. — А теперь развернись ко мне спиной, мы нанесем масло. — Стид помог ему сесть, потянув вверх, и Эд откинул голову ему на плечо, не открывая глаз. — Тебе придется держать голову прямо, чтобы я смог продолжить. — Стид отстранился и поднял его голову двумя руками. Эд промычал что-то, наполовину довольно, наполовину разочарованно и снова отдался прикосновениям умелых рук. По крайней мере, он смог заставить Стида прикасаться к нему в течение целого часа. Это уже была какая-никакая, а победа.

3.

К третьему разу Эд собрал в своей голове все обрывки знаний о том, что делают люди, когда хотят сказать кому-то «я бы хотел трахнуться, а потом, наверное, провести остаток жизни с тобой», почерпнутыми в основном из пьяных размышлений Люциуса о «романтике». Он решил подойти серьезно. Так что он пошел к Роучу и попросил его приготовить на ужин любимые блюда Стида. Роуч ухмыльнулся: — Планируете что-то особенное? Эд хищно улыбнулся: — Если я увижу, услышу или учую у дверей каюты кого-то из команды, я велю Фэнгу этого кого-то освежевать. Ясненько? Роуч нервно сглотнул, схватился за мясницкий нож, как будто он мог ему помочь, и быстро-быстро закивал. — Ну вот и ладно. Дальше надо было как-то вытурить Стида из каюты и устроить тут что-то красиво-романтичненькое в его отсутствие. Эд соврал, что команда горит желанием устроить чтения Шекспира, и Стида как ветром сдуло. Это было легко. Часть с красивеньким была несколько сложнее. Эд вспомнил о лепестках цветов, чертыхнулся: цветы взять было неоткуда. А даже если бы и было, то обрывать у них лепестки казалось немного жестоким. Потом он подумал о свечах, перерыл несколько ящиков, с радостным кличем вытащил несколько штук из третьего и постарался упихать все остальное обратно так же, как оно лежало. Он не был уверен, что преуспел в этом, но решил, что и так сойдет. Эд поставил свечи на стол. Подумал, переставил их по-другому. Потом еще подумал, вернул как было. Потом еще подумал, понял, что занимается херней, и выругался. Что там еще включалось в понятие романтичного? Возможно, стоило переодеться? Эд с сомнением посмотрел на Стидов тайный гардероб, представил себе, как будет сейчас напяливать дорогущие вещи непослушными пальцами, и скривился. Пока он размышлял, в дверь прошел Роуч с тележкой еды. — Команда не простит Шекспира, сэр, — мерзко ухмыляясь, заявил он, выставляя тарелки и сервируя стол. — Поверь, я сам не прощу Шекспира, — ответил Эд, нимало не испуганный, и потер нос. — Позови Стида сюда, это освободит вас от страданий. Стид пришел через пару минут, за которые Эд успел несколько раз передвинуть кресла, сесть красиво, потом пересесть еще красивее и окончательно известись. — О, ты решил показать мне результаты твоего обучения? — воскликнул Стид, увидев накрытый стол. — Прекрасно! — Нет, Стид, это не… — начал было Эд, но Стид перебил его: — Что ты! Не надо стесняться, конечно же, я прощу тебе любые ошибки! Эд скрипнул зубами и вцепился в вилку для улиток, согнув ее в кулаке.

4.

Эд дозрел до четвертой откровенной попытки, когда они причаливали к порту (спустя семь не-романтических ужинов, с десяток не-поцелуев и бесконечное количество разговоров). Он отчаялся настолько, что перед отбытием на берег припер к стенке Люциуса. — Твоя романтика нихуя не работает, — прорычал он. Люциус посмотрел испуганными глазами и пискнул. — Я не понимаю, но если ты не будешь меня убивать, то я смогу что-то придумать? — Придумай мне, черт подери, как донести до твоего капитана одну простую мысль! — Которая о том, что ты от него без ума? — Люциус перестал бояться, что его прирежут, и его губы растянулись в манерной улыбке. Эд ощерился, а потом потряс головой. — Ну… Ты пробовал ужин? — Да, блядь! Еще есть какие-то идеи, которые никак не будут связаны с аристократичностью? — Эм… Мы сейчас пойдем в город — сними какую-то шикарную комнату, не знаю, пригласи его туда, подари ему цветы? Купи кольцо, встань на колено? Эд прижал Люциуса сильнее к стене, чисто для острастки, а потом отпустил. В целом, идея с комнатой ему понравилась — для кольца он еще недостаточно отчаялся. — Молись, чтобы это сработало, — сказал он. Пробегав несколько часов в поисках подходящих комнат и идеальных цветов, он, наконец, остался удовлетворен и тем, и другим, и отправился вылавливать Стида. Цветы он решил оставить в комнатах: все же Черная Борода, шатающийся по улицам с веником из красных гладиолусов*, был несколько чересчур в понимании Эда. Он обнаружил Стида в ювелирной лавке, где тот перебирал какие-то цепочки и медальоны. — Хей, Стид! Стид быстро обернулся, закрывая собой прилавок, и почему-то покраснел: — Привет! А я тут… — Я подумал, — перебил его Эд, опасаясь, что если дать тому волю заговорить, то снова ничего не выйдет, — что мы могли бы провести ночь на берегу и снял нам комнаты. Только ты и я. Хочешь? — Это так мило с твоей стороны! — сказал Стид. А потом добавил: — может, через пару часов? Видишь ли, мне нужно еще кое-что сделать. Эд пожал плечами: — Ладно. Пойду пока пропущу стаканчик-другой, томясь в ожидании. Стид неловко засмеялся: — Мое общество не настолько ценно, чтобы кто-то вроде тебя мог томиться, но спасибо, что льстишь мне. Ты такой хороший друг, Эд. «Друг, Эд», — эхом отозвалось в его голове; Эд постарался ничем не выдать той бури эмоций, что одолевала его, и быстро вышел из лавки. Все равно он, по крайней мере, проведет время со Стидом… Когда он успел превратиться в страдающую девицу?! Это все было так безнадежно. Последний раз, решил он, это вот — последний раз, и дальше он просто уплывет нахер с «Мести».

+1.

Стид не то, чтобы не замечал того, что делал Эдвард — он, в конце концов, не был совсем слепым. Он не позволял себе надеяться и потому придумывал невинные объяснения даже самым очевидным действиям. Сколько раз ему хотелось обнять Эда, сколько раз он не мог сдержаться и все же прикасался к нему. Сколько раз ему хотелось сказать что-то действительно важное — и как он обмер внутренне, когда увидел стол со свечами и все свои любимые блюда разом! И он струсил, отступил: вдруг это было чем-то иным, а он, дурак, принял это за выражение чувств, которых и в помине не было? Сегодня они сошли на берег, и Эд сразу же куда-то испарился. Это было ожидаемо, но очень грустно: Стид надеялся провести с ним день. Люциус дернул его за руку, отвлекая от печальный размышлений, и прошипел на ухо: — Капитан, меня убьют, если вы и сегодня продинамите Эдварда. Стид нахмурился: — Что ты имеешь в виду? — Так. Ладно. Я вообще не хочу вмешиваться. — Люциус всплеснул руками. — Но ваш со-капитан только что угрожал мне, чтобы я посоветовал ему что-то достаточно очевидное, что поможет донести одну простую мысль: он от вас без ума. Я уверен в том, что даже самый очевидный жест вы можете воспринять как что-то иное, так что говорю вам прямо: он от вас без ума, вы от него, очевидно, тоже, так что просто, блядь, сделайте так, чтобы я не умер! Так что в ювелирной лавке Стид пытался выбрать какой-то подарок для Эда. Сердце его трепетало одновременно от восторга и страха, и он наконец-то увидел то, что хотел, как пришел виновник всех его чувств. Он даже не помнил толком, что наговорил Эду — но быстро купил медальон, а потом выскочил вслед за ним. — Эд, погоди! Эдвард резко остановился и развернулся: — Да? — Знаешь, я подумал… Нет таких дел, которые не могли бы подождать до завтра. — Стид, внутренне умирая от собственной смелости, подошел к Эду и взял его за руку. Почувствовал, как ладонь сжали чужие сильные пальцы, и на не пойми откуда взявшейся отваге спросил: — Скажи… А в комнатах, что ты снял, большая кровать? Эд странно поперхнулся и закашлялся — больше было похоже на то, что он пытается скрыть смех. Он притянул Стида ближе, к теплому и такому надежному боку, положил руку ему на поясницу. — Пожалуй, стоит научить тебя флиртовать, — сказал он, отдышавшись, и в его голосе Стид не мог найти насмешки — только нежность и веселье.