The Incantation of the Oak-Priest

После того, как целый мир Тома стал ускользать из его рук, у него не хватает сил даже на то, чтобы удивиться случившемуся. Том никак не мог предположить, что когда-нибудь наступит день измены от самой Выручай-комнаты. Он не ожидал, что это настолько опустошит его и поставит на нём клеймо. Это была его последняя ночь в Хогвартсе перед тем, как поезд вернул его обратно к магглам; в Лондон, на войну. Правда, несмотря на горькое послевкусие окончания года, он всё-таки смог обрести некую надежду от него. Неделей ранее, когда Том отправлялся на экзамен по Рунам, мимо проходивший в коридоре Дамблдор внезапно остановил его. Это произошло в один из жарких июньских дней. Он положил на плечо Тома руку и слегка наклонился к нему, пристально взглянув в глаза юноши. — Ты совершаешь великие дела, Том, — сказал он. Тот лишь молчаливо кивнул, зная это без всякого сомнения. Дамблдор продолжил: — Я горжусь тобой. Помни это, — его взгляд смягчился, а вокруг глаз появились небольшие морщинки. — Если тебе что-то понадобится, мой мальчик, только попроси. Том с негодованием проглотил застрявший комок в горле, наблюдая, как Дамблдор удаляется в вихре шартрезных и мандариновых мантий. Тут же он вспомнил о том, как четыре года назад Дамблдор впервые обнял его, несмотря на то, что бросил его в сиротском приюте. Том не забыл и о Фоуксе, мирно сидящего у него на плече, и о той душевности, с которой его хвалили на уроке Трансфигурации. «Если тебе что-то понадобится, мой мальчик, только попроси». Когда давнишние мысли Тома об освобождении из сиротского приюта вновь пришли ему в голову, он не смог на сей раз от них отказаться. Том быстро сдал экзамены по Рунам и Защите, а на следующий день — по Истории магии. После завершения всех экзаменов он оказался в общей, полной слизеринцев, гостиной совершенно один, пока остальные никак не могли перестать говорить о том, как они были рады освободиться на оставшееся лето. Он делал всё возможное, сдерживая себя от того, чтобы не огрызнуться в сторону довольных студентов. Когда на следующее утро он упаковывал свои вещи для отправления на поезд, упование Дамблдора насчёт Тома, словно змея, воодушевлённо шипело, свободно обвиваясь вокруг его сердца. Решение пришло в голову само собой в тот момент, когда Том подошёл к праздничному столу, занимая своё место между Гидеоном Ноттом и Саймоном Эйвери, и принялся далее за стоящее перед ним капустное блюдо и пирог с заварным кремом. Том никогда раньше не просил об одолжении. Во всяком случае, это была не та услуга, от которой кому-то стоило отказываться. Больше всего он ненавидел ощущение того, что продолжает находиться во власти Дамблдора, но маячившая на горизонте угроза возвращения в приют и постоянные упования на лучшее не позволили ему отступить. После того, как поток смеющихся студентов, наконец, покинул Большой зал, а Том разделался с последними кусочками сладкого яблочного пирога, он бросил взгляд в сторону преподавательского стола и неожиданно поймал на себе пронзительный взгляд голубых глаз Дамблдора. Он подошёл к главному столу, пытаясь вести себя так, будто сковывающая дрожь в коленках не останавливала его от наступавшего унижения. Том старался не смотреть на мантию Дамблдора и его волосы, сосредотачиваясь только на пристально смотрящих глазах, за которыми скрывался загадочный разум сидящего человека. — Мне нужен дом на лето, сэр, — сказал он. Как Том ни старался репетировать заученное «вы можете его предоставить мне», у него так и не получилось произнести это вслух. Какой бы загадкой не оставался разум Дамблдора, но появившееся на его лице выражение скорби и печали красноречиво давало понять Тому, что не стоило даже и начинать этот разговор. Он больше не слушал жалкие оправдания старика, мысленно убивая рухнувшие в одночасье мечты на лучшее. Теперь же они должны были послужить напоминанием о том, что никогда и никому нельзя доверять. После словесного инцидента Том не пытался скрыть сердитого выражения лица даже в общей гостиной факультета, пока к его одиночной компании не подошли Гидеон и Саймон. Не переставая улыбаться своему другу, они мягко обняли его за плечи, но Том, к сожалению, даже в хороший день не мог вынести подобной фамильярности к своей персоне. Он с некоторым отвращением посмотрел им в глаза, ощущая в мыслях Гидеона некоторую жалость, а в разуме Саймона — терпкий аромат огневиски. Лучшее, что мог сделать Том, — сбежать туда, где он будет скрыт от посторонних глаз. Выручай-комната, расположенная высоко над подземельями замка, была непоколебимым доказательством того, что Хогвартс принадлежал ему. Её главный секрет он смог открыть лишь в Святочный день, и то, только после недельных поисков этого тайного убежища. Как будто бы заранее зная, что лучше всего успокаивает Тома, комната предстала перед ним в виде Тёмного Леса. Как только Том опустился на покрытый мхом пол, он сразу почувствовал, как его настроение в разы улучшилось, напряжение в плечах практически спало, и стало намного легче дышать. Когда он не мог выбросить из головы то и дело крутящиеся в голове мысли о Дамблдоре, комната давала ему прекрасную возможность выплеснуть свои эмоции наружу. И часто на место гнева сразу же приходило другое чувство — сострадание. И неожиданно Том оставался один — появлялась странная тоска, следующая за ним словно по пятам, и праздная, такая отчаянная надежда на то, что комната попытается укрыть его на целое лето… Вместо этого он делает немыслимое. Внезапно Том слышит странный щелчок и свист перед тем, как дверь Выручай-комнаты распахнулась, являя на пороге мальчика в свитере ручной вязки со свободно свисающим с его руки плащом, который больше всего походил на мерцание лунного света. — Том Реддл, — говорит мальчик, лицо которого искажается уродливой гримасой. Том медленно повернулся к нему лицом. Мальчик выглядел несколько моложе самого слизеринца — возможно, он учится на третьем курсе — волосы в полном беспорядке, а опасно смотрящие зелёные глаза были увеличены за счёт толстой оправы очков. Несмотря на то, что комната открыла перед ним свои двери, Том нисколько не узнал в нём знакомого ученика. Складывалось впечатление, что этому тощему мальчику в свитере с рисунком дракона и не по размеру больших брюках следует позволить войти в скрытое пространство Тома, убежище самого сердца школы. Недавно стихнувший гнев слизеринца вернулся обратно, заставляя Тома чуть ли не задыхаться от возмущения. Нет, принципы Тома всё же велели ему быть вежливым, деликатным со всеми; он должен всегда изображать хорошего мальчика для других волшебников. Но как такое могло случиться, что Том совершенно не узнаёт этого мальчика? Он облизывает губы и уже более спокойно проводит рукой по волосам, смягчая черты лица и включая всё своё прелестное обаяние. Тёмный Лес начинает постепенно оказываться позади Тома, освобождая пространство около каменных стен и дверного проёма, где парит мальчик. — Я не могу поверить в то, что ещё не имел удовольствия с тобой познакомиться, — говорит Том, медленно подбираясь к мальчику и следя за тем, чтобы не повышать на него голос. В этот момент Лес полностью исчез из комнаты. В глазах мальчика постепенно нарастала паника; Том же заметил, как палочка в руке ученика направляется в его сторону. Однако Том реагирует на это движение спокойно: он всего лишь протягивает руку для приветствия. Мальчик осторожно переложил палочку в другую ладонь и, установив с ним зрительный контакт, пожал ему руку. После этого Том проскользнул в его разум и едва не выпрыгнул обратно от обрушивающегося на него потока пробирающей до костей ненависти. Почему? Он не отступает и проникает ещё глубже, продираясь сквозь этой ненависти. Там. Белая, точно бумага, маска, плоская и с острыми костями, на которой буквально горят безумно смотрящие красные глаза. Огромный клык, торчащий из смугловатой худой руки ребёнка. Мальчик, оседающий на землю от смертоносного луча Авады. В следующую секунду зеленоглазый мальчик резко отпрянул в сторону, очутившись за пределами комнаты — в коридоре замка. Нет, спасибо, Том. Мне нужно всё осмыслить. Ты не можешь уйти. Схватив мальчика за руку, Том попытался вернуть его обратно в комнату. Внезапно в районе его живота возникло странное болевое напряжение, словно от использования портключа, а в том месте, где рука сжимала запястье мальчика, появилась жгучая боль. Взрывная волна, ощущение полёта — и всё погружается в блаженную черноту.

***

Овца мягко покусывает руку Тома. Он шипит на неё, делая всё, чтобы отогнать животное, но, казалось, она была довольна своим занятием. Том недовольно выплёвывает слова на парселтанге, и в этот момент овца поворачивается к нему: её глаза выглядели до боли пустыми и какими-то чужими. Он замечает, что на её пасти давно запеклась кровь; и Том только сейчас начинает осознавать, что его рука горит огнём, как и сама овца, и… Его глаза мгновенно распахиваются. Сон отступил, оставляя его наедине с болью в правой руке и вялым ощущением тревоги. — Отлично! Мы до конца надеялись, что твой мозг не умрёт, — говорил странный, щебечущий голос. Из-за полученных травм Тому не удалось полностью сесть; морщась, он поднял только голову и увидел пару фигур в капюшонах, возвышавшихся у подножья кровати. Один из них наклонился ближе, такой безликий и тёмный, словно тот был похож на слепого червя. Подавив крик, Том попытался отползти назад, но его тело никак не реагировало. Паника снова стала нарастать, охватывая всё его сознание ещё с тех пор, как ему приснились окровавленные острые зубы этой овцы, со всей жадностью впивавшиеся ему в горло. Его голова безвольно опустилась на подушку, пока Том отчаянно пытался найти свою палочку. Её, как нарочно, не было под рукой. Её вообще нигде не было. Фигура подкрадывалась всё ближе, угрожающе размахивая папкой с бумагами. Паника Тома настолько усилилась, что он практически потерял контроль. В следующую секунду произошёл магический выброс, энергия которого заполнила затемнённую комнату. Он коснулся пачки разлетающихся во все стороны бумаг, от чего они превратились в стаю чёрных, как сама смерть, птиц, кружащих под потолком в сильном порыве ветра. Том содрогнулся, находясь в состоянии сонного паралича и с диким удовлетворением наблюдая, как одна из искажённых страниц опускается к голове первой фигуры. Его наполовину сформированные когти безжалостно вцепляются в то место, где должны быть их глаза. По взмаху палочки второй фигуры произнесённые заклинания растворились в воздухе, словно сахар в чае, и снова превратились в обычный поток бумажной волокиты. — Министр не шутил, когда говорил о силе этого человека, — невозмутимо говорит первая фигура, нисколько не удивляясь нападением. Ещё одна фигура молчаливо подходит слева от Тома к перевёрнутому столу и начинает возиться с какими-то инструментами: мелом, скальпелями, другими предметами, чем-то напоминавшими руль маггловской машины… Первая фигура сняла ритуальный атам с дальней стены, делая некоторые заметки в своих бумагах. — Правда, он совершенно забыл упомянуть об эмоциональной неустойчивости данного объекта. Лёжа на кровати, где-то позади себя Том услышал, как открывается дверь. Взгляды фигур направились в сторону вошедшего. — Министр! — раздражённо говорит один из них, — вы как раз вовремя! Наш первый объект в сознании, и, судя по состоянию его магии, он, похоже, на пути полного выздоровления. — А другой? — спрашивает до боли знакомый голос. — Мы можем только надеяться, сэр. В его состоянии не произошло никаких изменений… И если это продолжится, он останется в нынешнем вегетативном состоянии примерно на три месяца, прежде чем магия покинет его тело. Тогда-то мы прекратим все наблюдения над ним с этической точки зрения. Некоторое время Том мысленно обдумывал услышанную фразу «прекратить с этической точки зрения», прежде чем его внимание привлек новый человек, который по определению не являлся министром Спенсер-Мун. Этот человек был одет в солидные сине-чёрные одежды. На его голове покоились длинные седые волосы, а на лице — возрастные морщины. Он никак не мог быть Альбусом Дамблдором. — Привет, Том, — сказал мужчина, пока в голове Тома происходила явная путаница. У Дамблдора есть старший брат, но никто в здравом уме не стал бы, конечно, называть Аберфорта «министром». Человек-который-не-Дамблдор нежно кладёт руку на плечо Тома и приветливо улыбается. В его глазах мелькало что-то странное, то, что Том не мог определить, но его взгляд такой же яркий и неуязвимый, как и всегда. Никто и никогда не улыбался Тому так, как это делает Дамблдор. — Профессор Дамблдор, — говорит он, взволнованный тем, что его голос звучал довольно хрипло и вяло. — Как… Где… — Мы находимся в Отделе Тайн, в лаборатории человеческих исследований Сектора Времени. Сейчас — 1995 год. Том почувствовал, как по его телу распространяется ледяной шок. Он всё также пытался согнуть парализованные пальцы, но они по-прежнему оставались неподвижными и ледяными. Проницательный от природы, Дамблдор взмахнул над Томом незнакомой ему палочкой, прекращая, тем самым, то заклинание, которое держало его прикованным к кровати. Том свернулся клубочком, на мгновение чувствуя облегчение от того, что может двигаться, но затем принимает сидячее положение, удобное для демонстрации праведного гнева. Каким бы старым ни был этот Дамблдор, он всё ещё обманывал Тома таким образом, что ему хотелось вновь пустить свою магию по маленькой исследовательской комнате, желая хотя бы так всем отомстить. — Я не хочу быть объектом исследования на людях, сэр, — ровно говорил Том, с облегчением отмечая, что его голос звучит гораздо увереннее. — Это обычная процедура для случаев с перемещением во времени, мой мальчик. Ситуации, подобные твоей, случаются чаще, чем можно было бы ожидать, особенно в стенах Хогвартса. — В таком случае, уместно ли с точки зрения данной процедуры освобождать испытуемых после того, как они были проинформированы об этой ситуации? Том пытался забыть о тревожно взволнованном взгляде фигуры в капюшоне и с блокнотом — теперь он понимает, что вся эта система — отвратительное служение Невыразимых Министерству, — но они, похоже, не могли не ответить на поставленный вопрос. — Мистер Реддл, мы не можем отпустить вас до тех пор, пока должным образом не рассмотрим ваше дело! Путешествие в будущее на пятьдесят три года — это существенное изменение в тех данных, которые мы собрали за всё время. Один из Невыразимых безмолвно кивает в сторону какого-то графика, который ничего не значит для Тома, и чётко указывает на точку в правом верхнем углу. Том устало сжал пальцами переносицу и спросил, не позаботится ли Министерство о том, чтобы накормить его. Дамблдор склонился к Тому как можно ближе. — Я так рад, что ты вернулся к нам, Том. Я очень боялся, что ты можешь совсем потеряться… этот страх преследовал меня в течение пяти долгих десятилетий, — его голос был достаточно мягким и тихим, чтобы никто из Невыразимцев не услышал их. — Спасибо, сэр, — отвечает Том, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Сможешь встать? Том попытался самостоятельно подняться, но небольшая страховка Дамблдора удерживала его на ногах. Невыразимый каждый раз издавал что-то вроде кудахчущего звука, когда Том совершал любое движение, но особо не встревал из-за уважения к Дамблдору. Снова выпрямившись, Том, наконец-то, рассмотрел свою раненную правую руку. Шрамы были похожи на какое-то странное произведение искусства; хирургические нитки, фрагментарно переходящие от розового к белому цвету, аккуратно обвились вокруг обнажённой до костей кожи. Складывалось впечатление, что из его руки сделали прекрасную стеклянную скульптуру, по которой ударили молотком, из-за чего та разбилась вдребезги, а после собрали так, что все трещины были видны. Он осторожно прикоснулся левой рукой, чувствуя шероховатость и бугорки нитей. Для него это было странно. Дамблдор наблюдал за его задумчивым взглядом с какой-то печальной нежностью, от которой Тому становилось не по себе. — Значит, вы — министр? — Том слышал свой голос словно с большого расстояния. — Должно быть, это были странные пятьдесят три года. — Невыразимых Спэйвина и Фоули я попрошу оставить нас одних, — кинул Дамблдор через плечо, и фигуры в капюшонах, словно тени, немедленно вылетели в коридор. Дамблдор повёл Тома обратно к кровати и сел вместе с ним. — С твоего позволения я поведаю тебе историю о положении нашего мира. Дамблдор рассказал Тому, что после его встречи с зеленоглазым мальчиком за пределами Выручай-комнаты, война против Гриндевальда продолжалась ещё три года. Дамблдор, наконец, осознал: Тёмного волшебника нужно было остановить. Он повёл отряд британских магов на Континент в поддержку Союзного Магического фронта. Гриндевальд, доведённый до полного отчаяния американским вмешательством в его войну, согласился сразиться в магической дуэли с Дамблдором. Последний всё же победил. С окончания войны наступил мирный период, охвативший всё европейское магическое сообщество. Дамблдору предложили пост министра, но он отказался, сославшись на то, что хотел бы остаться в Хогвартсе и занять кресло директора вместо старого Диппета. Однако после семи лет в Хогвартсе на данном посту он, в конце концов, принял приглашение Визенгамота на должность министра. — Какой позор, — вздыхает Дамблдор. — Как министр, я должен одеваться так… скромно. — Да… — произносит Том практически беззвучно, мысленно подумав о том, что Дамблдор уже как тридцать три года на этой должности. Теперь он смотрел на него совершенно по-иному. — И всё это время был мир? — Более-менее. — А кто-нибудь… — замолкает Том, проверяя, плотно ли закрыта дверь, и понижает голос. — Кто-нибудь открыто носил Мантию со времён Гриндевальда? Всего лишь на миг глаза Дамблдора казались какими-то незнакомыми в рассеянном свете палаты Тома. Ему чудилось, что они совсем не голубые, а скорее… Несколько раз моргнув, он заметил, как иллюзия странного цвета пропадает. — Где бы ни была Мантия — а фактически их две — они не проявляют себя. Том чувствовал лёгкую слабость. Ему нужно было хоть как-то заполучить несколько книг по нынешней истории. — Я сейчас оставлю тебя, чтобы ты спокойно отдохнул, — говорит Дамблдор. — Но я думаю, будет лучше, если мы сначала проконсультируемся с твоим другом-пациентом. Дамблдор быстро поднялся на ноги и наколдовал изысканную трость для Тома. Ему оставалось лишь ковылять за своим наставником, следуя за ним в коридор с полированными чёрными поверхностями. В этот момент Том подумал, что, если бы не тяжесть и форма дверного проёма, он бы не смог отличить пол от стен и потолка. Освещение отсутствовало, но Том и без него прекрасно видел. Дамблдор, словно почувствовав его очарование пространством, послал ему весёлую улыбку поверх очков-полумесяцев, прежде чем провести его более коротким путём к нужной двери, идентичной той, из которой они только что вышли. Невыразимые уже находились внутри, во всём своём величии нависая над такой же кроватью, как и у Тома, за исключением нацарапанных вокруг неё круговых рун, таких же, как и на стенах и полу. Запрет — читает про себя Том. — Тишина. НЕ ПРИКАСАТЬСЯ. Использование рун осталось для него загадкой. — Ты знаешь этого ребёнка? — говорит Дамблдор. Том заставил себя посмотреть в сторону мальчика, лежавшего на кровати, словно труп. Этично прекратить — мысленно подумал Том. Это вполне себе мог быть он. И он мог быть мёртвым. — Я его не знаю, — сглотнул Том. — Но я видел его раньше. Он знал меня. Он произнёс моё имя. — Мы считаем, что он из этого времени. Из 1995 года. Видишь ли, в чём дело, в Хогвартсе учится мальчик того же возраста, который удивительно похож на него, правда, по некоторым… физическим показателям, — Дамблдор откинул чёлку мальчика назад, открывая перед слизеринцем неровный бледный шрам. Взгляд Тома блуждает по мальчику, останавливаясь на его правой руке. На ней виднелись точно такие же шрамы от осколков стекла, как и у Тома. — Так он, что, тайный близнец студента Хогвартса? Не вижу в этом никакого смысла. Невыразимый, внимательно наблюдающий за Томом и министром, шумно прочищает горло. — На данный момент, это четвёртый зарегистрированный случай перехода из одной реальности в другую за последние семь столетий. Мы считаем, что этот ребёнок — версия Генри Поттера из временной шкалы, отличной от нашей. Том подходит намного ближе к кровати мальчика. — И ни один из них… прыгунов во времени… никто ещё не проснулся? — Считалось, что их души убегают при прыжке между мирами. — А у вас разве нет заклинаний, чтобы проверить это? — рука Тома неожиданно нависла над рукой мальчика. Два похожих друг на друга близнеца, и оба в осколках. — Оно было изобретено только в прошлом веке после того, как все три предыдущих объекта успешно вернулись. Мы проверили этого, и, как оказалось, у него есть своя душа. Она… непостоянна, конечно, но есть. Том осторожно прикоснулся израненной правой рукой к тыльной стороне ладони мальчика, также покрытой шрамами. Внезапно глаза мальчика, зелёные, как смерть, распахнулись. Особо разговорчивый Невыразимый оживился с невероятным восторгом. Его коллега нетерпеливо делает пометки на графической бумаге. Том… Том пристально смотрит.

***

Гарри проснулся от того, что Том Реддл — не снова — нависал над ним в виде безобразной костлявой массы, с таким же бледным лицом и тёмными, как гниль, глазами. Гарри помнил, как размышлял о том, насколько Реддл-из-дневника был красивым, но в простой больничной одежде, с растрёпанными волосами и синяками под глазами от недосыпа, он сильно уменьшился. Гарри хотел бы, чтобы тот перестал так нагло пялиться своим убийственным и заинтригованным взглядом. Как будто между ними двумя Гарри становился слишком невероятным. За Реддлом стояли две фигуры в капюшонах. Жуткий приступ страха мурашками пробежал по Гарри — возможно, после той недели, как кладбище было всего лишь обычным сном — Волан-де-Морт смог каким-то образом не только захватить его, но и оживить Реддла-из-дневника — а те фигуры вполне могли быть Пожирателями Смерти, замаскированные тьмой, а не масками. Гарри попытался вскочить на ноги, чтобы дотянуться до своей палочки, но в ту же секунду оказался обездвиженным. — Чёрт, — произнёс Реддл, отступая на шаг. Гарри догадывался, что что-то в его выражении встревожило тёмного волшебника. Хорошо — подумал он на мгновение, прежде чем на ментальном уровне Гарри пришёл в полный шок от того, что лорд Волан-де-Морт использует маггловское ругательство. Спустя время Гарри заметил Дамблдора, одетого в профессиональный костюм и вполне себе удобную шляпу, а за его плечами — Пожирателей Смерти. В конце концов, всё это осталось за пределами понимания Гарри. К тому же, Дамблдор никогда бы не надел что-то настолько скучное и — откровенно говоря — маггловское. Гарри закрыл глаза и попытался глубоко подышать, дабы отгородиться от всей этой невнятной бессмыслицы. Прошла минута, после чего Дамблдор начал говорить: — Мистер Реддл ушёл, чтобы как следует подготовиться и отдохнуть. Невыразимый Спэйвин всё ещё здесь, чтобы присматривать за тобой. Однако Невыразимый Фоули ушёл с Томом. Нам нужны твои свидетельства, мой мальчик. Ты можешь рассказать нам, что произошло? Гарри потихоньку открыл глаза. Дамблдор по-прежнему одет в странные цвета и выглядит довольно презентабельно, но справиться с этим ему всё же было под силу. Тома Реддла больше нет, и это были вовсе не Пожиратели Смерти, а просто чересчур покрытые тайнами и секретами работники Министерства. Хорошо. — При всём моём уважении, сэр, я уже рассказал вам всё, что случилось на кладбище… Если Министерству так нужны мои показания, почему же они не могут получить их от вас? Похоже, Дамблдор выглядел на этот раз довольно ошарашенно. — Прошу тебя, давай начнём с самого начала. Мне не нужно знать о… кладбище. Нахмурившись, Гарри закрыл рот. Что могло бы… — Как тебя зовут? Дамблдор никогда не казался Гарри тем человеком, который был способен на подобные жестокие шутки. Это что, какой-то протокол сотрясения мозга, вроде того, которым всякий раз дразнился Дадли, избивая Гарри по голове? Сколько пальцев на руке я показываю? Нет, давай попробуем что-нибудь попроще. Мертвы ли твои родители? Наверное, Гарри ударился головой. Тогда бы это всё имело больший смысл. — Меня зовут Гарри Джеймс Поттер. — Хорошо. Как зовут твоих родителей? — Джеймс Поттер и Лили Поттер. — Сегодняшнее число? — Июнь… 26 июня 1995 года. — Что последнее ты запомнил? Гарри слегка расслабился. Это действительно было похоже на протокол сотрясения мозга — причём, по-настоящему, а не тот бред, который Дадли перенял от реслинга. — Я был на улице — после отбоя, — говорит Гарри, проверяя, не выглядит ли Дамблдор сердитым. — Я просто собирался прогуляться по замку. Я хотел попрощаться перед тем, как мне пришлось бы вернуться на всё лето к Дурслям. Неожиданно я увидел дверь, которая никогда прежде не показывалась мне — «даже на карте Мародёров», — и мне стало любопытно, потому я открыл её. Дамблдор наклоняется вперёд: Гарри никогда ранее не замечал такой напряжённости в его глазах. — Что ты увидел? — Лес. Тома Реддла. Он тоже увидел меня — он выглядел очень злым, но затем решил пожать мне руку. Я взял его за руку, но он сжал её так сильно, что я испугался, что на ней останутся синяки. Я отступил назад из комнаты с лесом — но он почему-то исчез — и всё резко взорвалось. — Это была комната на седьмом этаже? Сбитый с толку, Гарри согласно кивнул. — Хорошо. Итак, кто такие Дурсли, мистер Поттер? — Мои тётя и дядя. Я живу с ними, — сказал Гарри, но злоба потихоньку накрыла его — с головой у него явно было всё в порядке, и сейчас он не желает говорить о своей семье. — Почему ты не живёшь с Лили и Джеймсом? — Потому что Волан-де-Морт убил их тринадцать лет назад, — огрызнулся Гарри. — У меня, чёрт возьми, нет сотрясения мозга, ясно? Я не знаю, почему я здесь, но этот допрос явно не помогает разобраться. — Спэйвин, у тебя имеется под рукой Веритасерум? — спросил Дамблдор, глядя поверх Гарри. Его глаза выглядели настолько ледяными, что Гарри едва узнал их. Невыразимый же в тени злобно усмехнулся: — Думал, ты уже никогда не спросишь! Они ввели зелье с помощью шприца в его обездвиженную руку, а не через рот, как обычно. Укол причинял боль даже через паралич воли. В какой-то момент Гарри подумал, что он может бороться с зельем так же, как и с заклятием Империус. Но он так устал, что ему пришлось отдаться опьяняющему разум невидимому туману насильного повиновения, который вызывает Веритасерум. Гарри рассказал им о своём детстве, о Волан-де-Морте, о Квирреле и Сириусе и о пародии на Святочный бал. Он рассказал им о дневнике, василиске и о той ужасной Тайной Комнате, что была заперта глубоко под школой. Он говорил до тех пор, пока зелье, наконец, не начало действовать, оставляя его горло пересохшим и ноющим. Дамблдор всё это время оставался молчаливым. — Я не понимаю, сэр, — хрипит Гарри. — Вы были там… — Мистер Поттер, — подаёт голос Дамблдор, — я боюсь, что вы, к сожалению, стали жертвой редкой формы того, что Отдел Тайн называет перемещением во времени. Сегодня 28 июня 1995 года, но ни один Тёмный Лорд не ступал на британскую землю уже более века, Джеймс и Лили Поттер живы, а Том Реддл пропал без вести пятьдесят три года назад. — Мои родители живы? — это всё, что Гарри смог вымолвить. Глаза Дамблдора потеплели. — Я уверен, они будут в восторге от встречи с тобой, Гарри. Невыразимый завопил. — Министр, это противоречит всем нашим правилам! Неужели они для вас ничего не значат? — Гарри провёл пальцем через перчатку по ряду совершенно непонятных для него рун, нарисованных под потолком. — Эти правила предназначены для случаев путешествия из будущего в прошлое в непрерывной временной шкале. Мы призываем их только потому, что у нас нет правил для путешественников во времени. Кроме того, мы говорим о Лили и Джеймсе. Если мы не можем доверять и этим двоим, мы действительно лишимся всех данных. Гарри был измучен и совершенно сбит с толку, а его рука чувствовала ноющую боль, словно её забодал венгерский Рогохвост, однако до него начал доходить кое-какой смысл сказанных слов Дамблдора. Но всё это было ничем по сравнению с той светлой надеждой, которую он испытывал при мысли о встрече со своими родителями. Он снова ощущал себя одиннадцатилетним, сидящим в пыли и смотрящим на призрачную семью. — Мистер Поттер, — серьёзным тоном сказал Дамблдор, от которого Гарри чувствовал, как он немного просыпается, отбрасывая свои фантазии. — Во время диагностики мы обнаружили кое-что странное, о чём вам следует знать. Согласитесь ли вы на то, чтобы к вашей душе мы привязали полуразумного магического паразита? — Чёрт, — вырвалось у Гарри, прежде чем он успел прикусить язык. — Что это вообще значит? Я… нет… Гадость. Дамблдор добродушно улыбнулся. Судя по такой реакции Гарри посчитал, что тот не возражает против использования ненормативной лексики. — Вы хотите, чтобы его убрали? — Да? Я думаю. А что это? Магический паразит звучит — дурно. Очень дурно. Дамблдор продолжительное время смотрел ему в глаза. Вот и всё — подумал Гарри. Вот, что кажется странным в его глазах. Они не горят так, как это было раньше. Как странно. — Ладно, мы оставим тебя отдыхать, Гарри. Мы обсудим тему твоей души позже, — сказал Дамблдор. — Будь храбрым, мой мальчик. Невыразимый, который недавно казался таким радостным от перспективы накачать Гарри Веритасерумом, задержался у его постели. Из-под опущенного капюшона показалась женщина с жёлтыми глазами и с перьями на голове, растущими в том месте, где у большинства людей растут волосы. — Хотите, я заколдую вас, чтобы вы уснули, мистер Поттер? Теперь, когда он смог увидеть её лицо, она казалась намного добрее. — Да, пожалуйста. Странная, небольших размеров, комната Министерства медленно растворялась в пепельном пейзаже грёз, когда Гарри позволил заклинанию Спэйвина, наконец, погрузить его в сон.

***

Гарри пришёл в себя с резким ощущением оживляющего заклинания Реннервейта. На одном дыхании он почувствовал, как магия, удерживавшая его тело в оцепенении, рассеялась, давая ему свободу методично двигаться и растирать костяшки пальцев, позвоночник, шею и пальцы ног. Реддл вернулся. Он внимательно посмотрел на пальцы Гарри с ужасом. Стоявший рядом с Реддлом Дамблдор, словно журавль, казался восхищённым. Невыразимый радостно что-то строчил в своём блокноте, без сомнения, записывая ритуал пробуждения Гарри. Он тоже, ради них, специально хрустел пальцами. — Что случилось с моей рукой? — спросил он, бросая взгляд на правую руку, похожую на лоскутное одеяло из расползающихся в разные стороны шрамов. — Я не помню этого. — Мы думаем, это побочный эффект мощной магии времени, которую вы вызвали. Том тоже отмечен, — Дамблдор тихонько подтолкнул Реддла, побуждая его поднять такое же искалеченное предплечье. — А теперь вернёмся к делу! — Невыразимая Спэйвин, снова натянувшая капюшон на лицо, вышла из тени и встала рядом со своим молчаливым коллегой. Она хлопала в ладоши с явным восторгом, наполняя Гарри сильным, сковывающим страхом. — Время бумажной волокиты и ограничений! Дамблдор сиял. — Я с нетерпением этого жду. Но сначала, могу ли я пригласить Лили и Джеймса? Молчаливый Невыразимый настойчиво указывал на одну из рун, которая на этот раз находилась на полу. Реддл хмурился, прищуриваясь на поверхность пола. — Это что-нибудь говорит о китовых органах? — Отличный перевод, Том! Но нет, Невыразимый Фоули указывает на символы немного правее, которые служат ключом к третьему руническому кругу. Мы обнаружили, что сочетание… — Нечего тратить время попусту, министр. Мистер Поттер, если вы просто подпишите здесь, мы все можем двигаться… Гарри взял документ, который предлагал ему Спэйвин, всё ещё ломая голову над «органами кита» и отчаянно желая поскорее выбраться из душной комнаты. Между Веритасерумом и предстоящей работой Реддла в качестве Тёмного Лорда он никому не доверял в своём окружении. Поставив свою подпись, Гарри решил прихватить с собой страницу из книги фальшивого Муди и проявлять постоянную бдительность, пока ему не удастся выбраться из этой передряги. Да, никто из этой воображаемой временной шкалы не сможет переиграть его, только не снова… — Отлично! — кричит Спэйвин, выхватывая соглашение из рук Гарри. — Теперь у нас есть законное согласие на клеймирование! Все готовы? Когда они снова парализовали Гарри, убрали растущие на затылке лохматые волосы и приложили к коже что-то обжигающее, Гарри понял, что совершил ошибку. Мгновенно до него доходит запах обожжённой плоти, и Гарри чувствовал, как его мысли медленно расползаются. Он провёл на этой земле более четырнадцати лет. Сколько же времени потребовалось ему на осознание того, что он невероятно глуп? Молчаливый Фоули подошёл к нему. Они не произносили свои заклинания вслух, но Гарри чувствовал, как его повреждённый затылок срастается, а боль постепенно переходит в некоторое онемение. Он попытался сказать «спасибо», но внезапно понял, что паралич охватил не только тело, но и его голову, и рот тоже. Через мгновение Дамблдор что-то стал бормотать себе под нос, и Гарри распознал похожее на обратное действие Петрификуса Тоталуса. Гарри поймал себя на мысли, что он смотрит в пустые глаза Реддла, в которых ничего не выражалось, ни единой эмоции. На его лице теперь чуть больше румянца, но каждый раз, когда Гарри встречался с ним взглядом, он по-прежнему казался всё ещё ужасным. Гарри очень осторожно потянулся рукой к шее, чтобы прикоснуться к затылку. — Что… — Обычная печать от некоторой болтливости, — лениво сказал Спэйвин. — У каждого в Отделе она есть. Это то, что даёт нам имя — просто останавливает нас от разглашения внутриведомственных секретов кому бы то ни было, кроме нас самих. Такое же клеймо применяется и к людям, которые пришли из будущего — это способ защитить временную шкалу, — она повернулась к Гарри. — Однако, то, что мы не хотели причинить вам вред, не означает, что вы должны волей-неволей подписывать обязательные договоры. Тень самодовольной улыбки коснулась губ Реддла. Гарри же ненавидел его всеми фибрами своей души. Дамблдор бесцеремонно ворвался в мысли Гарри об убийстве. — Внутриведомственные секреты включают в себя большинство сведений вашего… ммм… внутреннего измерения. Полагаю, мы могли бы назвать это так. — О, вы читали ту маггловскую научную фантастику, которую я вам одолжил, министр? Дамблдор загадочно улыбнулся. Выражение его лица казалось пустым, учитывая непривычную холодность его глаз. — Гарри, я полагаю, теперь мы можем пригласить Лили и Джеймса внутрь. Я предоставил им выходной для встречи с тобой. — Они здесь работают, сэр? — Джеймс — своего рода восходящая звезда среди Авроров. Твоя мама работает в Отделе Архитектуры. Они — выдающиеся волшебники, и оба отлично взаимодействуют с Отделом Тайн. Спэйвин тревожно произнёс: — Мы ещё не отработали основные протоколы для того, чтобы объект мог подвергаться воздействию внешнего мира. Я встречалась со своим начальством, и, возможно, в данном случае мы можем обойти некоторые обычные процедуры, но мы не намерены терпеть определённые исключения из правил, нет… — Джеймс и Лили уже достаточно знают об этом Отделе, чтобы прибегать к таким мерам. Когда мы будем объяснять наши дальнейшие действия мистеру Поттеру, будет намного проще и лучше, если они будут в комнате. Фоули, похоже, согласился с Дамблдором, подходя к двери и открывая её. Гарри повернулся в их сторону и наблюдал за каждым шагом — у него перехватило дыхание, когда двое взрослых вошли внутрь. Они выглядели намного старше, чем Гарри ожидал. Как и на фотографиях, они навсегда сохранились в его сознании счастливыми в свои двадцать лет, охваченных той любовью, что заканчивает войны. Лицо той Лили искрилось смехом под яркой, как у тигра, копной волос — теперь же она подстригла их достаточно коротко, из-за чего они едва касались её плеч. Однако данное обстоятельство нисколько не мешало Гарри её воспринимать как родного человека. На висках у Джеймса появилась седина, а на лице — аккуратно подстриженная борода. Возможно, из-за его растительности на лице Гарри не испытывал того же ощущения, что когда-то было при просмотре старых фотографий. — Святой Мерлин, — бормочет Лили, оглядывая комнату. — Он же мальчик, а не какая-то бомба; не слишком ли много этих рун? — В некотором роде всё-таки он — бомба. Наша задача была обезвредить его, — говорил Спэйвин таким голосом, будто бы она пыхтела под плащом. — Э-э… как всегда, спасибо, Фоули, — кивнул Джеймс безмолвному Невыразимому, избегая небольшой размолвки Лили и Спэйвина, чтобы опуститься на колено возле Гарри. — Даже не верится, насколько ты похож на Генри, — он прочистил горло и одарил его мягкой улыбкой, такой же, какую Гарри всегда посылал своим близким. — Как ты держишься, друг? Я понимаю, что, вероятно, тебе сейчас очень тяжело, и что мы — уже не те родители, которых ты знал, но в качестве некоторой компенсации министр позволил дать тебе дом, если, конечно, ты этого хочешь. Гарри почувствовал, как у него в горле образовался не позволяющий нормально дышать комок. Он быстро моргал, чувствуя, как по его лицу скатывается слеза. Джеймс выглядел несколько ошеломлённым такой реакцией парня. Он обеспокоенно смотрел в сторону Лили, посылая ей невербальное сообщение о помощи, но Спэйвин перехватил эту инициативу. — Я вижу, в нашем отчёте упущена пара важных деталей. Приношу вам свои извинения, мистер и миссис Поттер! Гарри осиротел в возрасте одного года! Полный анализ его показаний под действием Веритасерума ещё не завершён, но одно мы знаем точно, что он подвергался жестокому обращению в раннем детстве и, вероятно, имеет небольшие комплексы… связанных с семьёй. Рассерженный таким отношением к себе, Гарри вытер слезу кончиком больничного халата. — У меня нет комплексов. И я бы не стал характеризовать поведение Дурслей как «жестокое обращение», просто… Не знаю, может, пренебрежение? Спэйвин игнорировал его. — Я рекомендую начать посещение Целителя Разума, чтобы помочь ему разобраться с этими проблемами. — Я всё-таки убью Петунию, — в этот момент лицо Лили стало бледным. Гарри мысленно задался вопросом, почему никто никогда не рассказывал ему о том, насколько она была ужасной. Слишкой ужасной. Гарри, к своему сожалению, снова обнаружил, что плачет. Джеймс осторожно сел на кровать рядом с ним, одной рукой обнимая за плечи и прижимая к себе. Это успокаивало. Никто никогда не делал для него ничего подобного, по крайней мере, с такой нежностью и любовью. Настоящему сыну Джеймса — Генри — лучше бы знать, как ему повезло. Джеймс прервал Лили, что неустанно засыпала вопросами Спэйвина о «засекреченных» подробностях детства Гарри. — Когда мы сможем забрать ребёнка из этого места? Внезапно Гарри обнаружил, что его отвлекает притаившийся в углу Реддл. Рука Дамблдора всё также лежала на его плече, то ли в знак утешения, то ли словно сдерживая его от чего-то. Выражение лица Реддла было более человеческим, чем Гарри мог предположить. Он вообще не знал, способен ли Том на такое чувство, как сожаление, но явно не желал в этом разбираться — это было за пределами его понимания. Возможно, это ревность? Может ли быть такое? Лили, похоже, сильно встревожила Спэйвина, который жаждал ответить на вопросы Джеймса. — Гарри нужно соблюдать несколько пунктов в постановлении о сохранении Временной Шкалы от внешних угроз. Один из них мы прошли вчера. — Хорошо. И что это значит? Настойчивым жестом Спэйвин подозвал к себе Фоули, чтобы тот передал ей обычный на вид кулон. — Первое требование: маскировка! Объект не должен быть распознан так называемым «временным клоном», или той версией человека, которая уже присутствует на временной шкале. У Генри и Гарри достаточно разные фенотипы, чтобы их можно было различить, но они всё равно являются по отношению друг к другу генетическими близнецами. Этот кулон заколдован, чтобы придавать иное «лицо» своему владельцу. Фоули сейчас продемонстрирует! Невыразимый надел подвеску на себя. Однако на его лице не было видимых изменений из-за темноты, создаваемой капюшоном. — Отлично! Как видите, это довольно эффективно. Гарри является счастливым обладателем этого кулона, ведь он не появится в продаже ещё примерно год, — Спэйвин очень громко щёлкнул пальцами. Фоули вернул кулон, который изначально предназначался для Гарри. Спэйвин надел его на шею парня. Гарри осторожно дотронулся пальцами до своего лица, но на ощупь он ничего не почувствовал. Реддл пристально наблюдал за ним. Гарри же не выдержал его взгляда и отвёл глаза в сторону. — Теперь всё, что нам нужно, — это хорошая легенда. Совет Времени постановил, что вы будете выдавать себя за однокурсника Тома Реддла, который путешествовал с ним во времени! Теперь ваша новая фамилия — Патридж, и вы последний член семьи, которая погибла в пятидесятых годах и не имела особого веса в политике. По-моему, звучит хорошо, да? Это было не так, но Гарри всё равно молча кивнул, перебирая в пальцах кулон для маскировки. Лили хрустела костяшками пальцев. — Итак, с этим мы разобрались. Какие ещё имеются требования? В ответ Фоули быстро протянула ей лист толстого пергамента. Лили перечитала его по несколько раз, хмурясь над некоторыми предложениями. — Всего три сеанса в год? Почему? — Для проведения научных исследований! — Спэйвин хлопал в ладоши от восторга. — Мы уже многому научились у Гарри. Обычно, мы не так много получаем от путешественников из будущего в нашей временной линии, но хотя бы что-то, — её капюшон на мгновение поворачивается в сторону Дамблдора и Реддла. — Но, безусловно, достаточно информации для направления необходимых данных в Министерство, чтобы в ближайшие несколько лет их можно было изучить. Джеймс мягко улыбался Гарри, смотря на него сверху вниз. — Что ты об этом думаешь, мой оленёнок? Выдержишь три сеанса в год с Невыразимыми? — Э-э, да, конечно. — А, Том? — обратился Лили к Реддлу, её голос звучал очень нежно, словно она разговаривает с диким животным. — Я понимаю, что ты тоже находишься в затруднительном положении, как и наш Гарри. Мы спросили у министра Дамблдора, можем ли мы предоставить и вам наш дом. Мы будем искренне рады принять вас в нашу семью. Реддл открыл рот, чтобы что-то сказать, но, посмотрев на Дамблдора, он замолк. На мгновение Гарри стало интересно, чувствует ли Джеймс напряжение в плечах самого Гарри. — Спасибо, Лили, — мягко говорит Дамблдор. — Я думаю, это хорошее соглашение для всех сторон. Реддл скривил губы в ухмылке, и всего на секунду Гарри забеспокоился за безопасность Дамблдора. — Конечно, сэр, — это было всё, что он произнёс. В ту же секунду он повернулся к Поттерам, и на его лице появилась обаятельная улыбка, которую Гарри помнил ещё со второго курса. — Для меня было бы честью разделить с вами дом хотя бы на лето. — Что ж, полагаю, всё улажено, — весело сказал Спэйвин, стирая окружавшие Гарри руны. — Увидимся через два месяца, мистер Патридж! Мы понаблюдаем за магическим паразитом, дадим вам ещё Веритасерума и отлично проведём время. Поздравляю вас с появлением родителей! Будь добр к Тому! А теперь прощай!