Salmon & consequences

      Тим осторожно расстегнул молнию на москитной сетке, высунул голову из палатки и огляделся: рассвет только начался, и зарево на востоке было совсем бледным — узкая полоска света розовела, как долька грейпфрута, — но небо уже светлело, и можно было двигаться без фонарика. Тим понюхал сырой ночной воздух, поежился и тихонько пополз сквозь открытую застежку наружу.       — Ты куда? — сонно пробормотал отец, а рука внутри палатки сцапала его за щиколотку.       — По маленькому. — Прошипел Тим.       Хватка на ноге ослабла, папа поворочался в своем спальнике, покряхтел ворчливо и затих. Тим выбрался, для верности подождал минуту, пока из палатки не донёсся размеренный папин храп, и крадучись, чтобы ветки не хрустели под ногами, спустился к берегу реки.       Роса на высокой траве моментально намочила кеды и штанины джинсов. Тишина вокруг была ещё немного пугающей, не утренней, а скорее ночной, у берега в зарослях урчали лягушки, а в небе над головой мерцали на светлеющем небе остатки звезд.       Идея отправиться ночью на рыбалку, без спроса, к тем самым порогам, к которым отец не хотел спускаться, родилась из чувства уязвленного самолюбия. Дело в том, что папе удивительно везло: за день стоянки в этом месте он выловил пару действительно здоровых рыбин, в то время как Тим довольствовался форельками сильно мельче, которых из жалости все равно пришлось отпустить. Невезение — не более того, но несправедливость требовалось исправить! В том, что на подаренный отцом суперсовременный спиннинг можно поймать рыбу куда крупнее, Тимоти не сомневался, всего-то и нужно было — сменить место ловли, а там уж Тиму наверняка бы повезло, но отец уперся, сказал, что двух больших форелей им за глаза хватит, а спускаться к порогам, куда звал Тимоти, опасно.       Лодку они с папой вечером втащили на берег, и пришлось изрядно попотеть, пока её резиновое дно не плюхнулось на воду. Удочка, снасти, катушка лески, садок для рыбы — это всё Тим приготовил ещё вчера, обернув ветровкой и спрятав под сиденьем. Он забрался внутрь лодки, оттолкнулся от берега и осторожно, стараясь не хлопать веслами по воде, пошел по течению вниз — там, где-то в полумиле от их с отцом стоянки, было чудное место: река перед порогами раздавалась вширь, течение замедлялось, и по всей рыболовной науке именно там должно было резвиться до черта форелей, из которых парочка-троечка уж точно окажется больше папиных, их-то и стоит как следует проучить.       Река несла лодку сама, грести почти не приходилось, Тим лишь иногда выравнивал курс — нос так и норовил вильнуть в сторону быстрины. На всё про всё Тимоти отвёл себе два часа — старик утром спал особенно крепко, и вернуться нужно было до его пробуждения, а уж потом гордо продемонстрировать улов. Кстати, стоило глянуть который час.       Тим привстал, хлопнул себя по заднему карману штанов, потом по другому — телефона не было. Он чертыхнулся, оглядел дно лодки, пощупал без особой надежды карманы ветровки — пусто. Видимо, смартфон выскользнул, пока он выбирался из палатки, и так и остался на надувном матрасе. Ну и ладно, ничего страшного — он управится даже быстрей, чем надо, отец и проснуться не успеет.       Речка вильнула, и течение вынесло лодку почти на середину — конечная остановка, то самое место. Пришлось поработать веслами, чтобы пристать к берегу. Тим привязал лодку к коряге, забрался на высокий камень, торчащий из воды, собрал спиннинг, проверил леску и снасти, нацепил блесну. Забрасывать, конечно, надо было подальше, на другом берегу было подходящее место — тихая заводь меж крупных валунов, заросших мхом. Удилище свистнуло, блесна на конце лески чмокнула по воде, леска натянулась — Тим, как учили в интернете, стал по чуть-чуть подтягивать приманку против течения.       Клёва не было. Рыба плескалась в воде, именно там, где секунду назад проходил поплавок, словно гадкая форель специально издевалась. Рассвет с каждой минутой разгорался сильнее. Лягушки замолчали, зато проснулись комары и слепни. Тим поднял воротник ветровки, закутался в неё как на морозе, но пищащие и жужжащие твари кусали за пальцы и лицо.       Время шло. Катушка тихонько трещала, комары вились вокруг юного рыболова, форель в реке резвилась. Тим забрасывал снова и снова. Солнце поднялось и теперь красиво светило сквозь лес на том берегу реки, разбрасывая по воде слепящие блики.       Тим поменял блесну, стал водить приманкой медленней. Поединок с рыбой затягивал, он даже перестал обращать внимание на комаров — пусть кусают, лишь бы клевало.       Наконец, кончик удилища дернулся, леска натянулась, поплавок ушел под воду, спиннинг выгнулся — клюнуло. Тим подсек и вытащил недоросля, едва ли больше своих вчерашних. С досады он хотел было пихнуть его в садок, чтобы не возвращаться с пустыми руками, но жалость взяла верх — отец учил отпускать маленьких. Следующей клюнула рыбка уже покрупнее, затем ещё одна и ещё, но до нужного размера было ещё далеко, словно блесной соблазнялись только форели-подростки, — один за другим отправлявшиеся с крючка обратно в реку.       Тим уже совсем отчаялся, когда на конце лески оказался достойный представитель семейства лососевых — не меньше тех, папиных рыбин. С первой удачей он совсем потерял счёт времени: рыба теперь клевала как сумасшедшая, только успевай подсекать и вынимать, садок размером с ведро наполнился доверху. Из десятка форелей разного размера Тим выбрал парочку самых жирных и крупных, а остальных отпустил.       Солнце уже стояло высоко, когда он опомнился, и суетливо покидав в лодку спиннинг и снасти, взял курс обратно к стоянке.       Грести против течения оказалось тяжело, лодка шла медленно. Рыба в садке возилась, пот градом струился по лицу, и привлеченные им комары устроили пир на лбу и щеках. Тим то и дело бросал весла, чтобы почесаться и отогнать мошкару. В самом узком месте, где течение то и дело сносило назад, пришлось даже пристать к берегу, вылезти на сушу и тащить лодку вручную — так было быстрее.       Дорога домой заняла ужас сколько времени, и Тим устал грести, так что, когда на берегу, наконец, показалась их с папой стоянка — палатка, открытый багажник внедорожника, раскиданные по земле вещи и сам папа, стоящий на берегу с биноклем, — у него от облегчения открылось второе дыхание.       Папа стоял, уперев руки в бока, и вид у него был спокойный и мирный — Тим даже удивился. Он-то думал, что предстоит выволочка, всё-таки рискованно было плыть к порогам, да ещё одному, да ещё без спроса… Но настроение у старика, судя по всему, было хорошее — видимо, выспался. Ну и славно!       Едва причалив, Тим сразу победно поднял над головой свой улов и торжествующе улыбнулся от уха до уха. Папа молча кивнул, помог вытянуть и привязать лодку и, пока довольный сын выбирался на берег, зачем-то открутил у спиннинга удилище.       — Видел? — Тим приплясывал от радости и держал перед собой рыбин, как спортивный кубок — золотой, не меньше. — Здоровенные! Гораздо больше твоих!       — Хорошие, да. — Смит кивнул без особого энтузиазма. — Где поймал?       — У порогов! Ну там, — Тим махнул рукой, — где я ещё вчера хотел, а ты… ну ты…       — А я был против. — Подсказал папа.       — Ну, да... Зато видишь? Видишь какие?       — Большие. — Отец зачем-то стегнул удилищем воздух, будто стряхивая с него воду.       — Большие?! Ха! Да они просто гиган… Ай, пап, ты что? — удилище в руках отца свистнуло ещё раз и впилось в зад Тима с такой силой, что пацан едва устоял на ногах. Даже через плотные джинсы резкая волна боли сразу же выбила из глаз слезы.       — И ты решил сплавать туда один, да, сынок? За рыбой, да?       Теперь стало ясно, что папино спокойствие было фальшивым. Никогда ещё Тим не видел его таким сердитым: он не просто злился, он был в ярости! Удочка опять свистнула, отец целил по заднице, и Тим отскочил в последнюю секунду. Дальше погоня пошла по берегу, Тим показал чудеса изворотливости и проворства, но папа всё-таки попал пару раз самым кончиком удилища по пятой точке, что, само собой, только добавило Тиму скорости.       — Я чуть с ума не сошел! Я чуть не умер здесь, я уже думал.. Нет, куда? Погоди, засранец! — кричал вдогонку отец. — Ничего не сказал, телефон оставил, лодки нет! Я думал поседею, я думал чокнусь!       Тим не спорил и не оправдывался. Во-первых, нечего было сказать, а, во-вторых, все силы уходили на то, чтобы увеличить отрыв и не допустить контакта удочки с задницей.       — Рыба ему нужна! Да пропади она пропадом, рыба эта! Ты хоть знаешь, который час? Ты представляешь, что я пережил?!       Разыграйся эта драма дома, в четырех стенах, у Тима было бы мало шансов — Смит, несмотря на возраст и растущий живот, двигался проворно и пацана ловил в два счёта, это они выяснили опытным путем — и во время игр, и во время семейных разборок. Но здесь, на лоне природы, приходилось перепрыгивать через коряги и жилистые корни сосен, Тим петлял как заяц, а Смит еще и целился по тощей мальчишечьей заднице, так что отрыв нарастал. С берега погоня перешла на лужайку — сперва вокруг машины, потом вокруг палатки, — Тим убегал молча, а Смит ругался и грозил страшными карами:       — Ну, погоди, поймаю! Мерзавец! Ты у меня месяц на задницу не сядешь! Год из дома не выйдешь!       Ярость вместе с руганью и угрозами выходила из него помаленьку, как воздух из дырявого колеса. Одышка заставила притормозить. Удочку Смит кинул на землю и взялся рукой за ноющий бок.       Тимоти тем временем заложил крутой вираж в сторону ближайшей сосны и со страху взобрался на неё так ловко и проворно, что сам не ожидал. На толстой ветке он, наконец, смог сесть и отдышаться. Отец внизу походил вокруг ствола, попытался было уцепиться за ветку и подтянуться, но силы были не те. Тогда он пнул сосну носком походного ботинка, посмотрел строго на мальчишку и поманил пальцем:       — Слезай!       Пацан в ответ помотал головой.       — Слезай, хуже будет!       Смит отошел к берегу реки и вернулся через минуту с пучком ивовых прутьев:       — Спускайся, Тим. Всё равно по заднице получишь, лучше не тяни время, не зли меня. — Папа стоял против солнца, задрав голову, и, чтобы лучше разглядеть сидящего на сосне сына, щурился и прижимал ладонь ко лбу. Тим сидел, обняв дерево руками, и слезать не собирался, перспектива получить по заднице, да еще и розгами, его не прельщала.       Минуты тянулись. Рыба, в брошенном на берегу садке, перестала трепыхаться. Папа мерил шагами землю под сосной, иногда взмахивая пучком прутьев и поглядывая наверх. Тим устроился на ветке поудобней, прикидывая — пришло время начать диалог или еще нет.       — Паап, — пискнул он, наконец, — может быть, я уже достаточно наказан, а? Удочкой было очень больно! Уверен, у меня там и так кровь!       — Нет там у тебя ничего!       — Есть! Ужас, как жжет! — врал Тим жалобным голосом.       — Жжет, говоришь? Я тебе покажу «жжет»! Я тебе устрою! — папа стегал пучком розог воздух и пищащих комаров. — Слезай, я сказал! Хуже будет!       — Нет. Ты сперва успокойся! Ничего ведь не случилось…       — Не случилось? Вот как? — папа вдруг швырнул прутья на землю и пошел к палатке. Тим забрался на ветку с ногами, встал во весь рост, чтобы рассмотреть, что он будет делать.       Отец принялся собирать вещи и раздражённо кидать их в багажник машины. Потом стал вынимать стальные колья, державшие палатку, и сворачивать спальники.       — Всё. Отпуск окончен. — Крикнул он Тиму. — Слезай, поможешь собираться. Едем домой.       Это был удар под дых. Тиму очень понравилась поездка, он был в восторге от гор, реки́, палатки и костра и готов был провести здесь всю жизнь, — ну, по крайней мере, ближайшие три недели, — и вдруг всё, конец всему. Он спустился по стволу ниже, спрыгнул на землю. С опаской подошел к отцу.       — Пап. Ну, мы же только приехали…       — И сразу уезжаем.       — Пап! Ну ладно тебе… Я виноват, ну. Давай не будем горячиться!       — Матрас сдуй. Там надо клапан пальцем держать, а то заедает. — Отец на полном серьезе паковал вещи в джип. — Лодку затащим на крышу, поможешь стропами привязать.       — Пап! Ну не сердись… — канючил Тим.       — Я не сержусь. Собирайся, Тимоти.       Делать было нечего. Смит был серьезен, матрас ручным насосом надували два часа — сдуть его значило сжечь мосты и правда уехать. Тим горько вздохнул, буркнул: «Ладно» и, повесив голову, поплелся к поваленному дереву возле кострища, на котором еще вчера вечером они с отцом сидели и любовались на тлеющие угли. Ветровку Тим подложил под живот, штаны спустил и улегся, выпятив зад.       — И что это значит? — спросил Смит.       Тим поерзал на бревне, устраиваясь поудобней.       — Бей.       Отец постоял молча, явно обдумывая предложение.       — Пап? Только давай не удочкой, а? Очень больно. — Жалобно попросил Тим. Смит чертыхнулся, вынул из штанов ремень, сложил вдвое:       — Ты хоть понимаешь за что?       — За то, что опоздал? Ааай! — ремень звонко хлопнул по заднице.       — Неправильный ответ. Ещё одна попытка.       — За то… за то, что взял лодку? Ааааай! — удар ремня отозвался эхом над широкой рекой.       — Думай, Тим.       Сын наморщил лоб.       — За то, что пошел без тебя? Ай!       — Горячо.       — Ещё как горячо! — Тим потёр ладонями зад. — За то, что ушел без спроса? За то, что не предупредил? — он сжался, но удара не последовало.       — Если сам всё понимаешь, как ты мог так со мной поступить? Представляешь, как я перепугался?       — Я думал, я успею вернуться. Не думал, что ты так рано проснешься, не думал, что задержусь… — Тим шмыгнул носом.       — Не думал. — Согласился Смит. — Вот за это ещё десять. И учти, это я ещё тебя жалею!       Десяток горячих Тим вытерпел с трудом. Скулил и вопил, вертелся на бревне так, что чуть шею не сломал, на пятом ударе сунул руку под ремень и получил-таки по ладони. Когда порка закончилась, зареванный и несчастный забрался в палатку, разлёгся там на матрасе, попой вверх, и хныкал как маленький минут пятнадцать. А когда боль от ремня стала отпускать, он неожиданно крепко уснул — видимо, сморили переживания или сказалась ранняя побудка.       Разбудил Тима папа. Он перебирал волосы на его затылке:       — Вот теперь, доброе утро. Хотя уже пора обедать.       Тим обиженно молчал и даже повернулся на бок, всем видом демонстрируя страдания.       — Хватит притворяться. — Папа мягко хлопнул его по ещё ноющей заднице. — Досталось тебе едва ли четверть того, что причиталось. Пошли обедать, я испёк на костре твою форель и бобы разогрел.       Папа первым вылез из палатки и, ухватив Тима за ногу, потянул наружу, пока не услышал недовольное «Иду».       Обед вышел королевский. Свежая рыба была приготовлена в фольге с тонкими ломтиками лимона и розмарином. Её розовое мясо таяло во рту.       — Мы ведь здесь останемся? — спросил Тим после трапезы.       — Останемся, раз ты хочешь. Но к порогам больше не пойдем. — Смит подмигнул.       Тим хотел было обидеться, но отец продолжил:       — Представь, сынок, что у тебя есть воображаемая линейка для измерения уровня стресса и паники, от нуля до десяти, где «ноль» — это глубокий сон, в котором тебе на всё пофиг. Обычный, довольно спокойный день будет где-то между «двойкой» и «тройкой», потому что если ты живой человек, тебе всегда есть чего бояться, если не за себя, так за близких. Так сказать, фоновая тревога. День в школе, если тебе предстоит нежданная контрольная, — это, допустим, «четыре-пять». Напряженный день на работе — что-то между «пятеркой» и «шестеркой», и просто поверь мне, на работе всегда больше стресса, чем в школе. Если случилось что-то плохое, по-настоящему плохое, и ты весь на нервах, это «семь» или даже «восемь». А ещё есть «девятка» — это настоящая паника, когда ты в ужасе мечешься, как курица с отрубленной головой, — это то состояние, когда страх берет верх, и ты больше себя не контролируешь. И, конечно, есть ещё «десять» — просто, чтобы всегда был технический запас, чтобы не выяснилось вдруг, что ты в приступе паники упёрся в край линейки, и дальше нервничать некуда. Представил?       Мальчишка молча кивнул. Отец глядел на него ласково и немного насмешливо, но Тим почувствовал, что папа говорит серьезно.       — Так вот, парень. Если у тебя вдруг пропадает ребенок, это не «десять». Всю жизнь ты готовишься к этой «десятке», представляешь одну историю страшнее другой, прикидываешь, как это будет, когда дойдет до самого края, а потом раз — и ты не можешь найти своего пацана! — Смит схватил мальчишку за капюшон худи и притянул к себе, обняв за плечи, — и этот долбаный паникометр крутится как ненормальный! Двадцать, тридцать, пятьдесят, сто — тот случай, когда стрелка выскакивает за шкалу и вертится-вертится, как чокнутая, и уже совершенно неважно, какие там были цифры, это все равно, что падать в бездонный колодец, понимаешь? Дна нет. Ты летишь, ослеплённый ужасом, в бесконечность, и когда драгоценное дитя наконец найдено — всё. Нет больше никакой физики, никакой линейки! Понимаешь? Все те ступени, на которых ты знал, как взять себя в руки, остались бесконечно далеко позади! Понимаешь?       Смит ткнулся носом в лохматый загривок Тима, обнял его так крепко, что тот тихонько заскулил.       — Вот каково это! И в следующий раз, когда ты вздумаешь исчезнуть, просто помни об этом! Помни, что твой полоумный старик сходит из-за тебя с ума!       Тим, зажатый крепкими папиными руками, буркнул: «Прости, пап».       — Простил. Но выкинешь такой номер ещё раз, пеняй на себя.