Sonne

Rammstein — Sonne

      Желтоватый свет небольшой лампочки, что на голом проводе свисает с потолка, отбивается от голых и холодных бетонных стен. На деревянном стуле посреди комнаты сидит пухловатый альфа средних лет, жидкие волосы зачесаны назад, но несколько прядей выбиты из прически, по лбу и груди стекают соленые капельки пота, от чего на белой рубашке красуются мокрые пятна. На правой скуле расплывается огромный синяк, а с разбитой губы по подбородку стекает кровь. Руки кожаными ремнями привязаны к подлокотникам, а ноги — к ножкам стула. Он тяжело и громко дышит, ведь несколько минут назад ему прилетел тяжелый удар прямо в солнечное сплетение, что выбил из легких весь воздух, боль молнией пронеслась по телу доходя до пальцев на ногах, а содержимое желудка грозилось вылезти наружу и только сейчас альфа может нормально глотнуть воздуха, что своим холодом обжигает. — Ладно, мразь, — зло выплевывает высокий черноволосый альфа, что смотрит на второго свысока и прокручивает массивные серебряные кольца на пальцах, — не хочешь по-хорошему — будем по-плохому. — Скалится. Брюнет заводит руку за спину, отстегивая что-то на ремешке, а после громкий крик боли пронзает тишину. На пол падает пухлый палец, оставляя на чужом лице алые брызги. Альфа на стуле кричит и плачет, пока тот, что моложе, отрезает еще несколько. — Нет-нет, пожалуйста! Это китайцы! — Вопит. — Кто? — Со сталью в голосе. — Цзи Янг. Триаде не нравится то, как далеко вы пролазите. — Роняя слезы на дрожащие колени отвечает. В глазах мутно, в ушах бешено стучит пульс, а боль только нарастает. — Вот молодец, — ядовито ухмыляется, играясь с лезвием, — а теперь… — Нет! Господин Чон, я умоляю вас! У меня семья, у меня дети. — С проблеском надежды в глазах смотрит в черные напротив, но осекается сразу же. В тех глазах беспросветный мрак, там такой холод, что леденеют внутренности. Там мертвая, сто раз дотла выжженная земля и кресты, что в нее воткнуты, не кончаются, они раскинулись далеко за горизонтом. Та земля света никогда не знала, она промерзла до самого ядра. Чон стоит и душу жадно пожирает, а рядом с ним смерть свои руки костлявые обугленные тянет, по волосам проводит и глазницами пустыми нежно смотрит. — Я передам твоим детям, что их отец был жалким куском дерьма, что продался задешево. Чонгук вонзает холодное лезвие прямо в сердце, прокручивает, чувствуя, как оно трется о ребра и смотрит, как из чужих глаз стремительно утекает жизнь. Скрип железной двери разрезает тишину и впускает чуточку свежего воздуха. Уверенные шаги эхом отбиваются от стен, а после замирают рядом с Чоном. — Фу, ты чертово животное, угомони своего волка, я его с улицы слышал пока по телефону с Сокджином разговаривал. — Пинает носком дорогих лаковых туфель один из пальцев, валяющийся на грязном полу, Намджун. Он достает из нагрудного кармана пиджака платок и протягивает Гуку, который тот сразу берет и вытирает лицо от россыпи кровавых веснушек. — Что узнал? — Как мы и думали, похерили все китайцы. — Зло выплевывает. Я же блять говорил, что нужно было поменять маршрут. — Ладно, разберемся с этим завтра, рассмотрим несколько новых, а после слетаю в Гонконг, у меня там люди, хочу изнутри все подорвать. — Почему завтра? Мы можем сейчас вернуться в офис и начать работать. — Возмущенно спрашивает Чон. — Не можем, — спокойно отвечает, — Сейчас почти полночь, а значит скоро у Чимина в клубе начнется движ, он долго это готовил, да и ты ему обещал сходить. Он мне все уши прожужжал своим новым солистом, а значит мы обязаны там быть, чтобы он не обиделся и не игнорировал нас весь следующий месяц. Чонгук тяжело вздыхает, да, точно, он обещал там появиться, а видеть весь грядущий месяц угрюмую мордашку с тяжелым взглядом он не сможет. — Почему мой брат первым делом все тебе рассказывает, а я узнаю последним? — Тяжело вздыхает, надевая пиджак и следуя к выходу, спрашивает Гук. — Потому что тебе хрен дозвонишься, о личной встрече можно и не мечтать, в твой «плотный» график он не влезет, ах да, а мне он все рассказывает потому что я его муж. — Ярко улыбается Джун, на что Чон лишь закатывает глаза и выходит на улицу.       Они стоят под маленьким козырьком, что едва скрывает их большие фигуры от проливного дождя и наполняют легкие ядовитым дымом, что так нравится обоим. Раскаты грома и искристые молнии сотрясают все вокруг, казалось, еще немного — и небо расколется напополам и падет. Капли бились об асфальт мощным тяжелым потоком. Сегодня небо плакало. Затушив сигареты носками туфель, альфы быстрыми шагами направились к автомобилю Чона, что был припаркован неподалеку. Хлопнув дверьми, оба оказались в теплом салоне, что пах кожей, табаком и запахом самого владельца. — Гук, ты только езжай через мост, из-за погоды большая часть города стоит, а это единственный вариант, который позволит нам не опоздать, иначе Минни с нас шкуру спустит. — Говорит Намджун, смотря на дороги в приложении, что сплошь залиты красным.       Несясь по шоссе, что ведет к мегаполису, Чон смотрит на желтые огни небоскребов разрезающих облака, что являются сердцем города, а сейчас по сторонам видны лишь серые пятиэтажки, что изрисованы граффити и два-три работающих фонаря на целую улицу. Там царит бедность, жуткая тоска, в которой спокойно можно утонуть, да игла, с которой все с удовольствием спят. Он-то знает. Знает, ведь они оттуда. Из этой дыры. Гук и Намджун дружат больше 15 лет. Старший альфа подобрал их с Чимином на улице, когда Чон рылся в баках, в попытке раздобыть что-то съедобное, в первую очередь, для брата, а уж потом для себя. Голодные, грязные и худые — три слова, которыми их можно было описать. Ким не жил хорошо, нет, но крыша над головой была, горячий ужин всегда был на столе, а постель была постелью, а не картонкой. Тогда он взял их под свое крыло. Чона брал подрабатывать в мастерскую, где денег хватало на минимальные нужды, а Минни пристроили в местную школу. Но Гуку быстро надоело копаться в железе и быть вечно перепачканным машинным маслом, оказалось быть перепачканным по локоть алой кровью ему куда приятнее. Ким не знает, как Чон так быстро сколотил небольшую банду у него под носом, но когда тот принес первую толстую пачку денег домой — не устоял перед соблазном, тогда-то он и увидел в глазах младшего настоящую тьму, холодную, липкую и всепоглощающую, от которой хочется дверь на все замки запереть да молиться, лишь бы последняя свеча не погасла. Они занимались разбоями, толкали непонятную наркоту, что все равно разбирали очень быстро. Уже сколотив небольшое состояние открыли подпольное казино, что изначально представляло собой два потертых стола со стульями, но, на удивление, толстым кошелькам такое заведение пришлось по душе, а после появился бойцовский клуб, что приносил огромные деньги, а потом и вовсе торговля оружием, но одно оставалось неизменным — альфы всегда держали Чимина в стороне от этой жизни. Омега с отличием закончил школу, заставив их гордится им до невозможности, а вот университет бросил на третьем курсе, заявив, что хочет открыть клуб. Ким подарил тот ему на день рождения. Но омега всегда прекрасно знал, чем занимаются старшие, где по нескольку дней пропадают, они по глазам его видели, что знает, но он никогда в их дела не лез. И вот сейчас они живут там, в тех огнях, что когда-то казались недосягаемыми. Под ними весь ночной город. Но они никогда не забывают откуда пришли, ведь следы, что багровой кровью оставлены, всегда укажут дорогу.       Остановившись прямо пред большими готическими дверьми, альфы выходят из автомобиля, Чон отдает подбежавшему бете ключи и те проходят внутрь. Пройдя буквально десять шагов до них доносится родной, но очень злой голос, откуда-то справа. — Явились. — Омега испепеляет их взглядом, руки сложены в замок за спиной, а поджатые губы сигналят: «беги». — Минни, родной, — первым подает голос Намджун, — мы задержались, потому что нужно было разобраться с одной проблемкой. — И как? Разобрались? — Изогнув бровь смотрит уже на брата. Чон жестами показывает ножницы, а после делает вид, что отрезает пальцы на другой руке. — Он жив? — Скептически осматривая одежду Гука, спрашивает. — Завтра утром отправится на дно залива. — Ясно, — закатывает глаза, а после быстро подходит и подхватив обоих под локоть ведет в вип-ложу, — первым будет выступать моя находка, — хитро улыбается. — Ты мне весь вечер про него рассказывал. — Легкая улыбка появляется на лице Джуна, а после он прижимает Минни ближе к себе, укладывая свою большую ладонь на узкую талию. — Что в нем такого особенного? — Не особо заинтересовано спрашивает Чон. — Вот посмотришь, послушаешь — сам поймешь. — Шикает на брата Чимин.

Lana Del Rey — Gods & Monsters

      Темнота окутывает зал, теплый желтый и красный свет прожекторов устремляется на сцену, они окутывают невысокую хрупкую фигуру, что стоит у микрофона и держит его обеими руками. Угольные пряди падают на лоб, молочные ключицы выглядывают из-под черной майки, с острого плеча спадает рубашка с животным принтом, а ножки обтянуты узкими черными джинсами, Музыка плавно льется из динамиков, омега начинает петь. Его голос заполняет помещение, он медом льется внутрь, проникает в организм, заражает словно вирус, от которого нет лекарства, а оно и не нужно, никогда не было и не будет нужно. Чон словно зачарованный смотрит на хрупкую фигуру и не может увести взгляд, он будто под гипнозом. — Это то, о чем я говорил, — шепчет на ухо Джуну Чимин, не сдерживая хитрую улыбочку, поглядывая на брата. — Ты посмотри, он глазами его уже сожрал с костями. — Посмеиваясь отвечает. Омега поет своим хриплым голосом и смотрит на Чона глазами цвета янтаря так, что у Гука демоны в голове затихают, волк внутри перестает выть и ребра когтями острыми царапать, он покорно к ногам этим изящным ложится. В тех глазах солнце, светом своим его жуткую тьму внутри озаряет, грудь с ледяным сердцем лучами теплыми оплетает, топит эту холодную корку, пуская горячую кровь внутрь, да такую, чтобы обжигала все внутри, чтобы помнило сердце, что оно живое, что все еще бьется. — Как его зовут? — Разлепив губы и не сводя глаз с фигуры омеги, что кружит по сцене, спрашивает у брата Чон. — Юнги. Мин Юнги. — Тихо отвечает. Юнги обводит взглядом всех присутствующих, он водит ладонями по своему телу, касается пальцами острых ключиц, покачивает бедрами, а после возвращает взгляд к альфе, что своими черными глазами сверлит в нем дыру, омега готов поклясться, что и вправду чувствует, как огонь облизывает своими пламенными языками все его тело от этого взгляда. Они смотрят друг на друга. Глаза в глаза. Беспросветный мрак и яркое солнце. Юнги чувствует, как волк внутри скулит, как о ребра бьется и заходится в сильном вое, что аж уши закладывает, требует того альфу, говорит, что он нужен, его аромат должен по венам вместе с кровью бежать. Видит, и уверен, что не он один, как между ними не какие-то жалкие нити, а тросы стальные сплетаются. Омега допевает песню и слегка поклонившись, убегает в гримерку. Чон поднимается сразу же, он смотрит на брата и немой вопрос задает. — Третья дверь слева по коридору. — Он все понял. По взглядам, он тоже блеск стали видел, слышал этот скулеж волка омеги.

Montell Fish — Hotel

      Юнги громко хлопает дверью и сползает на пол, хватая ртом воздух, надышаться пытается, запах коньяка мозг расплавил, заполнил легкие до отказа. Но Мин хочет в нем раствориться, хочет провести языком по той крепкой смуглой шее, почувствовать вкус. Он хочет его всего в себе. Внутривенно, самую большую дозу. Можно даже смертельную. Из мыслей омегу вырывает резко открывшаяся дверь и Юнги уже почти лопатками холодный пол почувствовал, но его подхватывают чужие руки и разворачивают лицом к себе. В глазах напротив шторм, там волны до небес достают, там сотни молний озаряют черное небо. Юнги готов в тех волнах соленых утонуть. Никто не проронил и слова. Просто стояли посреди коридора, утопая в темно-красных лучах. — Пошли. — Протягивает руку и смотрит так, будто если Мин откажется — мир рухнет прямо сейчас, земля до самого ада разверзнется. Маленькая ладошка ложится в крепкую большую. Они быстро идут на выход. Бета подбегает и отдает Чону ключи, он открывает омеге пассажирскую дверь и тянется за ремнем, себя убеждает, что только ради безопасности омеги, но на самом же деле — наполнить легкие гранатом, чтоб сок его на кончике языка чувствовать, чтоб тот по пальцам тек. Сам же быстро на свое сиденье усаживается и заведя машину, срывается с места. Они несутся по мокрой дороге, огни зданий и уличных фонарей смазываются в единую линию. Гук не смотрит на стрелку спидометра, он даже не знает куда конкретно едет, но ладошка, что на ногу опускается заставляет одуматься. — Не гони так, пожалуйста, я скорости боюсь. — Шепчет омега, испугано глядя на него. — Прости. Я не хотел. — Виновато говорит и осознает, что ни перед кем кроме брата, еще не извинялся. Но надолго альфы не хватает, перед глазами снова пелена, пульс в ушах стучит, перекрывая все остальные звуки, а волк внутри воет: «хочу» и «сейчас». Он останавливается где-то меж небоскребов, отстегивается и резко отодвигает сиденье назад, омегу от ремня освобождает и к себе на колени усаживает. Смотрит долго в глаза, в который раз в этом меде густом тонет, огни фонарей этот фарфор так красиво оттеняют. Молочной кожи аккуратно касается, ему кажется, будто одно неосторожное движение — и она треснет, рассыпется прямо здесь, у него на глазах. Кажется, что божество в руках держит и пачкает его своей тьмой, угольные отпечатки оставляет на теле, но ему это так нравится… Он никогда не испачкает солнце, ошибается ведь, оно только его… Его маленькое личное солнце. Он даст этому малышу все, весь мир к ногам его положит.       Юнги ладошки на чужую грудь укладывает, чувствует, как мышцы под пальцами перекатываются, как чужие крепкие руки талию сжимают, под майку заползают, кожу нежную оглаживают. Чон медленно то нижнюю, то верхнюю губу посасывает, а после языком в теплый рот врывается, небо оглаживает, с чужим языком сталкивается, не уступает, подчиняет. На шею тонкую переходит, языком мажет, носом аромат втягивает, чувствует, что омега у него в руках словно пластилин плавится. Гук стягивает с плеч рубашку, а после и майку, отбрасывая их куда-то назад и смотрит на талию узкую, ключицы и острые плечи. Языком проводит по ключицам, покусывает, клыками царапает, цветы алые на шее оставляет, отпечатки ладоней на талии выбивает. Позволяет омеге снять с себя рубашку, помогает, укладывая свои руки на дрожащие руки Юнги, что не могут с пуговками справиться. Омега слюнки пускает на это тело, усыпанное чернильными узорами, целует грудь, спускается к паху, пальчиками по бугорку проводит и в глаза заглядывает, разрешения просит, глупый, ему можно все и всегда. Он расстегивает ремень и ведет молнию вниз. Гук приподнимается, чтобы помочь омеге снять белье. Толстый член шлепается о пресс, блестящая головка так и манит провести по ней языком. Юнги ведет теплым языком по уздечке, слыша шипение, а после заглатывает на половину, он даже не будет пытаться уместить всю длину. Он помогает себе рукой, сосет жадно, проходится язычком по каждой вздутой венке, Чон глухо стонет и рукой упирается в дверцу, да так, что вены на руках проявляются, у него сердце бешено об ребра колотится. Альфа останавливает омегу и снова усадив того на бедра, впивается поцелуем, жадным, мокрым, легкие горят от нехватки воздуха, но лучше задохнуться, чем от чужих мягких губ оторваться. Чонгук лезет под кромку штанов, отодвигая пальцами белье и пальцами касается колечка, чувствует насколько там мокро. Он расстегивает пуговку на штанах омеги и стягивает их с изящных ног. Господи, он готов эти тонкие молочные ножки боготворить. Омега в одних кружевных черных трусиках, что уже мокрые насквозь, альфа мнет мягкие половинки, раздвигает их в стороны. Отодвигает кружево в сторону и членом об ложбинку, собирая смазку, трется. Он вновь к губам припадает и входит сразу на всю длину, срывая громкий стон. Омега окольцовывает шею Гука руками, меж ключиц горячо ему выдыхает, чувствует руки его на заднице и талии, как те помогают насаживаться глубже, каждую точку чувствительную внутри затронуть. Хлюпающие звуки заполняют салон, омежьи стоны переплетаются с низкими рыками альфы, окна давно запотели, у Юнги под веками фейерверки один за одним взрываются. Он чувствует, как руки Гука по позвонкам, словно по клавишам рояля, пробегаются, холод серебряных колец мурашки по спине посылает. Они смотрят другу другу в глаза: один тонет в сладком меде, другой же — в бушующем черном океане. Чон ускоряется, набирая бешеный темп, из раза в раз попадая по нужной точке, вырывая уже хриплые стоны, ведь омега уже почти без сил. У Чона клыки чешутся метку оставить, всем показать, что занято солнце, занято тьмой. Особенно резко войдя, Юнги кончает так ярко, как еще никогда: перед глазами тысячи звезд, нет - он видит целую галактику, по кончикам пальцев проходит разряд в 220, а сердце вот-вот проломит ребра и вырвется наружу, он падает альфе на грудь стараясь отдышаться. От такого вида омеги, Гука накрывает и он в бешеном темпе в миниатюрное тело начинает вколачиваться, руками обнимает, боясь, что омега сейчас растворится в воздухе словно какой-то мираж. Буквально через минуту, он кончает и изливается внутрь, громко прорычав.       Омега так и лежит на мощной груди, пока альфа одной рукой поглаживает его спинку, вырисовывая на ней непонятные узоры, а второй накручивает угольные прядки на палец. Горячее дыхание одно на двоих, воздух, что пропитан гранатом с коньяком, вяжет на языке, дождь тарабанит по крыше и лобовому стеклу, а крупные капли стекают вниз наперегонки. Им не нужны слова. Они не хотят разрушать эту прекрасную тишину. Только они, дождь и их общий запах, что легкие до отказа забил.