звёзды на нашем потолке

      Щенок подружился с Домом почти в первую же неделю. Наверное, не было вообще ничего не свете, с чем он не мог бы сделаться друзьями — даже если Логи небезосновательно дразнили его наивняком, Щенок искренне считал это комплиментом и своим достоинством: может, ему просто завидовали, ведь он единственный был вхож во все стаи. В прямом смысле — по неведомой причине Щенок так не вписывался в само понятие Дома, что его ниоткуда и не гнали и порой даже позволяли поболтаться в чужих комнатах.       Но Щенок не был бы Щенком, если бы его кличка — гордое, с придыханием произносимое Щенячье имя — не оправдывала бы себя и свою врождённую, или, как это называл мудрый Икар — в-имен-ную преданность. Щенок действительно был предан, но не совсем Шестой, к которой его склонны были относить остальные обитатели Дома, а Грому. Грому, вошедшему в жизнь Дома такой странной походкой.       — Тебя ещё не назвали?       Вопрос был глупым — Волк и без того понимал, что стал бы первым, кто узнал бы о том, что новичку дали имя. Но Волк всё равно спросил. Наверное, ему новичок понравился чуть больше, чем остальные, насколько только мог новичок понравиться закоренелому жителю Дома. Иногда Волк даже казался частью стен — так к нему привыкли. Если бы это было так, то стены внимательно к новичку прислушивались, но пока не слышали ничего, кроме громоподобного стука испуганного мальчишеского сердца.       — Меня не нужно называть, — откликнулся не особенно дружелюбно мальчишка. — У меня уже есть имя. Игорь.       Похоже, он был даже немного старше, но что Волку до этого.       — Теперь ты Гром.       Волк довольно грубо проигнорировал протянутую руку. Может, он даже немного хотел отомстить за враждебность, или просто уже совсем позабыл о правилах знакомства из Наружности, или намеренно их бойкотировал. Он со сдержанным любопытством разглядывал шрам на брови Грома и невольно надеялся, что первым заметил эту его особенность. А если даже и не первым — тоже славно: пусть все знают и даже не думают зариться на данную самим Волком кличку.       — Я и без того Гром, — невозмутимо ответил крестник.       — Не понимаю.       — Игорь Константинович Гром.       Волк облизнул губы. Выглядело это всё как-то глупо, и если бы у него и вправду были волчьи уши, он бы их рассерженно прижал к затылку.       Неважно даже то, что отчества не заслужил даже директор, — нет, даже вожак Четвёртой! — но так ошибиться с именем было немыслимо. Переназвать Молнией — поздно. Оставалось бросить досадливый взгляд куда-то на стену Дома [отчего не предупредила?] и отступить. Лог с ним, с именем. Значит, Дом пометил его своим ещё до того, как новичок переступил его порог. Волку это даже немного понравилось — но не понравилось то, что новичок был такой же, как все новички, нервный и немного кусачий. Спокойным он привлёк бы его сильнее.       Но сказать Волку было нечего, и любое слово стало бы неловким и легло бы на Волчьи плечи неприятным весом, покалывающим ощущением на кончиках пальцев. Так что он сделал то, что делал в таких случаях всегда — развернулся и пошёл прочь.       И был так увлечён чем-то своим, что не заметил ни того, как Щенок прятался за углом, прислушиваясь к их с Громом разговору, ни того, как он вынырнул где-то под локтем. Волк сделал вид, что уже давно знал о его присутствии.       — Странный он, правда?       Щенок изнывал от необходимости обсудить новичка с кем-нибудь. Отчего-то он немного стеснялся сразу же подойти к нему, как делал это обычно со всеми новенькими.       — В самую пору, — устало отозвался Волк. Он не уточнил, что именно имел в виду. Он вообще не любил говорить лишнего, и если кому и хотелось понять его — нужно было как следует пораскинуть мозгами. Разговоры с ним всегда растягивались на несколько дней: в первый день скажет что-нибудь, что пойдёшь ещё пару вечеров пообдумывать, чтобы на третий постараться тоже что-нибудь этакое сказать, а он опять так ответит, что до самых каникул будешь думать, что же такое он имел в виду. Волку такое нравилось. Нравилось, чтобы с ним особо не говорили.       Он спешил вернуться в комнату Четвёртой и первым рассказать о возможном новом жильце. Посоветоваться, есть ли у Грома перспектива когда-нибудь заслужить отдельную кровать, или стоит пока приучать к состайникам на общей. Подумать о чём-нибудь своём или перевязать кулон — тоже волк, и непонятно, кто из них появился раньше, он или его имя — новым шнурком, пока не истрепался окончательно и не порвался. Это дела поважнее какого-то там Грома.       На этом Волк потерял к новичку всякий интерес. На нём было мало другого запаха — того, нежно-молочного, как у остальных из Наружности, но Волк всё равно не собирался уделять этому слишком много внимания. Пусть этим занимается вожак.       Оставшись в одиночестве, Гром крепко сжал кулаки, изо всех сил стараясь игнорировать любопытные взгляды на себе. Он ещё немного постоял так, надеясь, что сейчас откроется дверь кабинета директора и что ему сейчас скажут, что ошиблись и всё это страшная глупость. Никто не сказал, и он ступил дальше в коридор, стараясь держаться поближе к стенам. Приходилось опираться на них плечом — не сомневался, что все только этого и ждут. Что он покажет, что такой же, как они. Он этого не покажет.       Не зная, чем себя занять, он принялся разглядывать стены. Довольно высокие для его роста и совершенно_не_пустые. Не было ни одного пустого клочка стены скучного зеленовато-серого цвета; всё в рисунках, в словах, кляксах, скрытых и явных посланиях кому-то. Грому показалось, что ему самому.       Почему-то захотелось просто прижаться лбом к надписям, не боясь, что какая-нибудь из них останется на лбу, и Гром так и сделал. Вокруг гудел Дом. Не ульем и не мотором, просто какой-то своей жизнью, о которой он сам ещё и понятия не имел. Казалось, что можно ещё немного так постоять, и написанное зазвучит тысячью голосов, расскажет, что теперь ему делать. Так что Гром решил ждать, когда это наконец случится.       — Это не так делается, — заметили тихо.       Вздрогнув, Гром поднял голову и обернулся, встретившись взглядом с белобрысым мальчишкой на полголовы ниже себя. На такого даже нахмуриться не получилось — так забавно он поправлял очки, криво перевязанные скотчем на переносице. Одно из стёкол было залеплено чёрной бумагой.       — Нужно издалека, — терпеливо начал объяснять мальчик, — и ничего конкретно не искать. Тогда нужные слова на стене тебя сами найдут, понимаешь? Просто смотри прямо перед собой, везде и нигде. Тогда начнёшь замечать новое.       Ни черта Гром не понимал, но говорить об этом не решился. Оттолкнувшись ладонями от стены, он даже отстранился от неё и приблизился на целый шаг к своему странному собеседнику, окинул его внимательным оценивающим взглядом. Тот на лжеца не походил.       — Тут есть какой-нибудь двор?       Лицо мальчика будто засветилось от радости осознания, что он тут в каком-то смысле старший. Он чуть не вприпрыжку понёсся куда-то по коридору, и Грому ничего не оставалось, как пойти вслед, стараясь не отставать. Это было не так уж сложно — почему-то после того, как он успел здесь увидеть нескольких колясочников, ноги стали сильнее и быстрее, старались доказать: вот они, живые, и отлично двигаются. Даже лучше прежнего!       — Я Щенок, — дружелюбно улыбнулся мальчик. — А тебя я знаю уже, Волка слышал. Ты в какой? В Четвёртой, наверное? Надеюсь, не у Фазанов, они даже мне не нравятся. Но ты вроде и не похож на Фазана.       Щенок ещё раз как следует оглядел его со всех сторон, успевая оббежать вокруг.       — Нет, не похож, — радостно подытожил он. — Будет здорово, если окажешься в Шестой!       Честно говоря, в планы Грома не входило оказываться нигде, и в особенности — в каких-то там Четвёртых и Шестых. В целом он понимал, что такое смерть, и, раз уж она так подло прокралась в их с папой квартиру — пусть не забирает его оттуда. Лучше б под присмотром дяди Феди оставили, чем вот это вот…       Они незаметно спустились по лестнице, и Щенок вывел его к дверям. Вдвоём они с трудом распахнули одну из них, какую-то чересчур тяжёлую и реальную, и выскользнули на задний двор — заваленный всяким хламом, с покосившимся забором. Возившиеся на песке младшие при виде них поспешно забились куда-то подальше, пугливо провожая их взглядом совершенно круглых глаз. Собака, лежавшая поодаль, за забором, скучающе скосила на них глаза, так что стало видно забавный белок, но не двинулась с места. От пришельцев не пахло едой.       Гром с решительным видом пересёк двор — сделать это было не так уж и сложно, неловких мальчишеских шагов двадцать от силы — и запрыгнул на какой-то ящик, искренне надеясь, что тот не провалится под его весом. Лишний раз было приятно подумать, что он может это — ходить и двигаться. Почему-то было страшно вспоминать о колясках.       — Ты куда? — настороженно спросил Щенок снизу.       — Куда-нибудь подальше, — раздраженно бросил Гром, вцепившись пальцами в железную сетку забора и пытаясь найти упор.       — Зачем? — как-то глупо переспросил Щенок, переминаясь внизу с ноги на ногу.       — Мне здесь не место! Я нормальный.       Смутившись, Щенок отступил и робко поправил свою белую чёлку, стараясь занавесить прикрытый чёрным картоном глаз. Грому стало даже немного стыдно, но он заставил себя снова разозлиться, чтобы не потерять решимость. Нехорошо с Щенком получилось. Не это он имел в виду, но как теперь объяснить.       — Тут машины, — заметил он гараж, запоздало поняв, что на них он сам не сможет уехать. Приятно было перевести разговор.       — Учителей, — пояснил Щенок и тоже посмотрел на разноцветные машины с проржавевшим днищем. Он уже почти не помнил, из-за чего они поссорились. Он даже не умел как следует ссориться, тогда дружить было бы несподручно.       Чтобы не мешаться Грому, он даже деликатно молчал, хотя ему жуть как нужно было засыпать его вопросами о Наружности. Не то чтобы он, как другие, совсем не верил, что она существует, но ему было любопытно слушать, как её описывают новички. Это было почти похоже на Ночь Сказок — но таких выдумок даже тогда не услышать!       Гром почти долез до самого верха — сетка противно стучала и скрипела под его весом, но не обрывалась, — и сорвался. Больно стукнулся ногой о ящик, а сам упал спиной на землю, оказавшуюся мягковатой и влажноватой, из-за чего она неприятно под ним хлюпнула. А ещё он успел случайно заехать самому себе костяшками по скулам — Гром даже не понял, как это случилось, но было довольно-таки больно. Ящик всё-таки сломался.       — Ничего страшного, — подбодрил его Щенок и протянул ладонь, на ощупь оказавшуюся тёплой и почти по-детски мягкой. — Наружность никуда не денется, попробуешь в другой раз!       Хмурясь, Гром с его помощью поднялся и снова обернулся. Там, за сеткой, были пустырь и собака. Собака смотрела безучастно, а пустырь… пустырь будто только слушал, что он сейчас скажет.       — Я ещё попробую, обязательно, — нарочито громко сказал ему Гром. И нехотя снова посмотрел на неуклюжий Дом и оживлённого Щенка. И приказал кому-то из них:       — Веди.       Рот Щенка восторженно округлился, и он послушно засеменил обратно к крыльцу, не оглядываясь. Гром сплюнул и поплёлся следом, как на казнь. Почему-то он знал, что с каждым разом из Дома будет выйти всё труднее, но он был слишком ошеломлён собственным появлением здесь, чтобы решать все проблемы сразу.       — Думаю, лучше отвести тебя в Четвёртую. Они скажут, их ты или не их, — рассуждал вслух его спутник, деловито отколупывая кусочки штукатурки со стен по ходу движения. — Ты голоден?       Задумавшийся было Гром помотал головой, и Щенок одобрительно кивнул, но всё-таки провёл его мимо столовой и показал, как лучше всего воровать бутерброды. Конечно, можно было просто выпросить их, но, как говорили старшие, ворованные — вкуснее. Гром на эту мудрость как-то неодобрительно посмотрел и заметил, что воровать плохо. Щенок немного смутился и сказал, что тоже так думает и что просто не решался сказать другим. И ещё — что рад тому, что Гром произнёс это вслух. Гром был чересчур честным и прямолинейным для Дома — такому только в Четвёртой и найдётся место.       Несмотря на всю уверенность Щенка в том, куда им нужно идти, он зачем-то сначала повёл Грома по коридорам у логова Крыс. Там им обоим, честно говоря, не понравилось. Оглушающе ярко и ослепляюще шумно — все стены в неоновой краске и надписях, уважительно огибающих лишь особенно удачные рисунки; все Крысы — в странных очках и странных свитерах, со странно-яркими волосами или странно-вычурными украшениями. Крысы, в свою очередь, встретили новичка и его проводника галдежом и неразберихой; кто-то гостеприимно предложил зайти, и не последнюю роль в этом играл Щенок, которого, в общем-то, рады были видеть везде. От предложения вполне вежливо отказались, зато от вопроса о кличке уйти не удалось. Ответ — что Гром был Громом ещё до Дома — поразил всех до единого, и воспользовавшиеся общим ступором Гром и Щенок не отказали себе в удовольствии снова затеряться в коридорах.       Конечно, Щенок подумал и о других, но к Фазанам даже ему лезть не хотелось, Птицы для Грома казались чересчур неподвижными, а Псы… к Псам он всегда успеет прийти. Может, Щенок и не признавался себе в этом, но ему нужно было поглядеть на то, как примут Грома в Четвёртой, как будто он был его собственным произведением. Наверное, это чувство смог понять бы только Икар — обязательно надо будет у него спросить.       Первым их встретил магнитофон. Гром от незнакомого голоса, почему-то громко вещавшего о раскладах карт, даже почти-испуганно остановился в коридоре, бросив недоверчивый взгляд на улыбающегося во все тридцать два Щенка. Тот приглашающе махнул рукой и первым распахнул дверь, невольно обратив внимание на то, что у четвёрки на ней отвалилась спинка; Гром заглянул в комнату и снова нахмурился.       Центром комнаты был хаос, с комфортом расположившийся на четырёх или даже пяти сдвинутых друг к другу кроватях. В основном он представлял собой скомканные одеяла, тарелки, какие-то потрёпанные книги, перья, крошки, пакеты, кружки и карандаши. Со стен и потолка свисали самые разные вещи, от рисунков до воздушного змея — но всё перебивали засушенные пахучие травы, которые хотелось бы сразу все снять и пойти выкинуть. Гром был достаточно вежлив, чтобы подавить это желание, но сила воли стремительно покидала его уставшее тело, и он едва не валился с ног. Он задумчиво посмотрел на те кровати, которые стояли отдельно, но они были слишком чужими, чтобы он отважился на них посягнуть. Правда, ложиться на общую кровать ему тоже не улыбалось.       Гром поймал на себе выжидательный взгляд Щенка и тут же отвернулся. Только тогда и заметил одинокую фигуру на подоконнике — рыжеволосого мальчика, неподвижно привалившегося к стеклу боком. Худые ноги казались неестественно прямыми, и Гром тут же обнаружил и коляску. Он хотел бы окликнуть незнакомца, но как-то не решился, хотя тот и наверняка не спал — голубые глаза были широко раскрыты.       Стянув кепку с макушки, Гром присел на край общей кровати и, чуть наморщив нос, отодвинул одеяло вместе с запутавшейся в нём бутылкой от себя. В голове было непривычно пусто, наверное, от чужого присутствия. Чужих в комнате было слишком много.       — Хорошо, что пока никого нет! А то колясники как разлягутся — разве что на полу место себе ищи, — посетовал Щенок.       Он залез на кровать следом, с сияющим от восторга лицом глядя на Грома, и устроился где-то за одеялом, всё равно поглядывая на него оттуда. Грому почему-то подумалось, что если бы у Щенка действительно был хвост, то он бы им сейчас стучал по одеялу.       — Хочешь поспать? Потом остальные набегут, уже так не поваляешься.       Гром не ответил. Он свернулся калачиком на самом уголке кровати, сунув ступню между прутьев изножья, и, крепко прижав кепку к груди, нехотя прикрыл глаза, искренне и сильно-сильно надеясь, что проснётся уже не здесь.

***

      Он распахнул глаза и настороженно повёл носом. Приподняв тяжёлую голову, увидел взъерошенную макушку Грома и даже часть лица; теперь он казался совершенно безмятежным, и вечная складка между бровей наконец-то разгладилась. От этого в живот опустилось мягким спокойствием, устроилось, подмяв неловкими и по-щенячьи толстыми лапами, и Щенок сам довольно засопел. Миролюбиво пощекотав дыханием торчавшую из одеяла рядом чужую пятку, — в ответ чертыхнулись и недовольно завозились, пряча ногу обратно, — он легко спрыгнул с кровати и размялся немного, звонко хрустнув поясницей, а потом с обычной деловитостью выскользнул из комнаты Четвёртой в коридор, навстречу звуку.       Звук был определённо из числа приятных. Это было пение — может, искушённый слушатель назвал бы его недостаточно хорошим, но Щенок не был искушён решительно ни в чём и голос этот любил. Каждую ночь Пения — он позволил себе её назвать, так как считал её совершенно своей и никому более не принадлежащей — он устраивался вот так у окна в одном из тех коридоров, где были эти самые окна, и приоткрывал его. С ночным воздухом в коридор прокрадывались запахи Наружности. Щенок знал, что, наверное, они ему только мерещились, но в них было что-то другое. Может, и у Пения был свой особенный запах? Может, у каждого голоса был свой запах, а он был ещё слишком маленьким Щенком, чтобы его разобрать?       Он прижался носом к стеклу, жарко выдохнув, чтобы на нём проступил влажный туман от теплоты, и тут же поспешно отстранился, оценивая старания. Потом снова приблизив лицо к окну, он тщательно убедился, что через это облачко ровным счетом ничего не видно, и с довольным видом нарисовал что-то указательным пальцем с аккуратно состриженным ногтем.       — Кто это поёт? — Щенок проворно обернулся на голос и увидел сонного Грома. Тот так и не переоделся с вечера.       — Не знаю, но в этом вся прелесть, — довольно поделился Щенок. — Наверное, кто-то из девчонок. Может — чей-нибудь магнитофон. А может, призрак? Самый настоящий! Если узнаешь, кто, будет уже неинтересно.       Со странным щёлкающим звуком Гром неловко опустился рядом, стараясь не смотреть на Щенка. Тот равнодушно скользнул взглядом по странным ногам Грома и снова уставился в окно.       — Если так пели русалки, то я понимаю моряков, — вздохнул Щенок. — Целый день бы слушал.       — Это ты нарисовал? — осторожно спросил Гром, указывая на стекло.       — Угу.       В полупрозрачном ореоле конденсата — заострённый клюв и резкая молния. Гром даже потянулся к ней пальцами, но вовремя остановился, скосил глаза:       — Это я?       В ответ Щенок, не задумываясь, замотал головой, словно этого вопроса он и ждал.       — Это трещина в стенах! Неужели ты не слышишь, что об этом сегодня поют?       Они вдвоём, не сговариваясь, прислушались; один — не сомневаясь, другой — машинально, тоже доверяя, но как-то не особенно задумываясь. Щенок широко улыбался, и его единственный глаз блестел за стёклами очков. Гром прикусил язык.       Песня была без слов.