[МАЙ]
11 октября 2022 г., 23:17
Май говорил, что свою кличку получил по чистой случайности, но какой именно — эта история была разной для каждого слушающего, в зависимости от него самого. Кому-то говорил, что нарекший его вообще не задумывался и назвал месяцем; кому-то — будто давным-давно ведун предсказал, что маяться будет. От первого смеялись, что братцы-месяцы забыли своего на пустыре за забором Двора, а от второго только нос воротили: никаких ведунов, кроме Ведьмы, не признавали.
Волка считали единственным, кто знал настоящую историю Мая.
Волк не был уверен, что у Мая была настоящая история; любая история, которую тот придумывал, становилась настоящей — такой уж у Мая был дар. Благодаря нему Ночи Сказок были особенными, такими же, как он сам.
Вообще-то Волк мог стать главой стаи, но он слишком уж трепетно относился к Маю и сделал бы всё, о чём бы тот ни попросил, а это противоречило самому понятию независимого вожака. Да и не мог Волк как следует о ком-то заботиться, если даже о себе не выходило.
Вот только все важные вопросы почему-то всё равно приходилось решать Волку, наверное, как самому старшему в Доме. Если судить по тому, сколько он здесь успел прожить, конечно. Так-то он был младше многих и даже ниже нескольких.
— Кто-то против? — не выдержав молчания, спросил Волк. Как и всегда, говорил он отрывисто, как будто на бегу.
— Лучше уж у вас, — кивнул Разноглазый, аккуратно поправляя ошейник на шее и искоса поглядывая на Зверя рядом. Тот смотрел прямо перед собой и будто прислушивался к чему-то. Разноглазый тихонько подвинул ногу, чтобы коснуться его ботинка своим: Зверь едва заметно кивнул. Значит, думал так же.
— И вас не напрягает его кличка? — всё-таки уточнил Волк; ему нужно было знать, хотя он всё равно до конца защищал бы то имя, что дал своему крестнику. Оно — его. И проблема не в выборе Волка.
Столовая сразу наполнилась голосами; они, как надписи на стенах, залили её до самого потолка, ухватывая каждый свободный уголок. Они спорили; голоса сталкивались и звенели-вспыхивали, как светлячки, и Волку хотелось бы собрать их в банку и слушать-смотреть. Голоса в банке — забавно.
— Совпадения случаются.
— Не тут.
— Слушайте, может, Дом просто пошутил, а мы тут голову ломаем.
— Мне вообще всё равно, хоть потоп, лишь бы какое-то развлечение!
— Давайте поедим?
— Надеюсь, это начало конца!
— Надеюсь, что нет.
— А что за кличка-то, ребят?..
— И почему я не удивлён, что это сделал Волк?
Волк мгновенно ощерился и огляделся вокруг, пытаясь угадать того, кто говорил последним. Тут же наткнулся взглядом на осклабившегося Дракона, горой возвышавшегося над остальными Крысами.
— Повтори, — угрожающе и совершенно по-волчьи приподняв верхнюю губу, приказал Волк.
— Да ты у нас вроде не из глухих, радость моя, — подмигнул Дракон. — Ни для кого не секрет, что с кличками у тебя туго.
И снова то странное чувство, та чёрная кровь побежала по волчьим венам: не боясь, не оглядываясь, броситься-сбить с ног и как следует избить. Чувство было знакомым, ощущение — нет. Волк не знал, каково это — чтобы костяшки саднили после ударов, чтобы после драки ты стал даже выше в собственных глазах. Чтобы остались только синяки, которые всё равно заживут, а не...
— Были и страннее случаи, и новички совсем другие приходили. Но Дом стоял ещё до нас, — веско заметил Икар, тут же перетягивая внимание с искр, сыпавшихся между враждующими. — И будет стоять дальше, если мы не переубиваем друг друга окончательно.
Незаметно, пока другие отвлеклись на вопиющий случай, Волк, стоявший рядом с коляской Мая, положил руку ему на плечо, сунув под воротник фиолетового пиджака. Нехитрая ласка, но для жителей Дома — что-то почти немыслимое, слишком уж интимное. Но ему это нужно было, чтобы сердце перестало выбиваться из грудной клетки и чтобы Май не был таким застывшим-искусственным. Тот и правда тут же зашевелился, приподнял руку, как будто чтобы поправить воротник пиджака, а сам незаметно коснулся чужих пальцев. Они друг на друга умели действовать благотворно.
— Пробуем в Четвёртой. Кличка — его, и точка. Может, через время, — не закончив, Икар тяжело поднялся на ноги, и это словно поставило точку в собрании.
Будто застигнутые на месте преступления, все тут же засуетились, бросились по внезапно найденным делам; мрачно-равнодушное выражение лица Икара пугало порой даже сильнее, чем раздражённое, и все предпочитали попрятаться по своим стаям и обсудить случившееся. Кому-то нужно будет пересказать всё Щенку, наверное, снова околачивавшемуся по Дому или таскавшемуся за своим Громом, но о них самих вспомнят в последнюю очередь.
***
Май шёл медленно, ещё не привыкший к шагу; на ногах был всего один ботинок, и он не мог вспомнить, где потерял второй. Наверное, было бы лучше и этот снять, но руки были заняты вороной, так что нести его никак не получилось бы. Ворона прятала клюв в сгибе его локтя, словно укутавшись в складки его пиджака, и теперь, когда виднелась одна только белая макушка и торчащие в разные стороны перья приподнятых крыльев, выглядела совсем крохотной даже в его руках. Она была его самой большой драгоценностью — редкость для чего-то живого. Он заметил — не мог не заметить — что в этот раз в Лесу был кто-то ещё. Ему даже не нужно было оборачиваться, достаточно только остановиться и прислушаться, крепко зажмурившись. Сюда попасть могли не многие. Ещё меньше было тех, у кого шаг был такой же уверенный-тяжёлый, как у хозяина, обходящего своё поместье. — Привет, — зашуршало в листве. — Привет, Волк, — застыло улыбкой на уголках губ. Ладонь привычно легла на плечо, но теперь Волку пришлось поднять руку, чтобы сделать это. Не отпуская ворону, Май чуть склонил голову набок, едва ощутимо потерся щекой о чужие костяшки с царапающим от корочек на старых ссадинах. — Ты хочешь отпустить её? Здесь? — Воля везде одинаковая, — заметил Май и аккуратно погладил любимицу кончиком указательного пальца по макушке. — Она сама решит, нравится ей больше у нас или в Доме. Это у нас отразилось на лице Волка гримасой боли, которую он поспешил спрятать за безразличием. Его острый нюх различал в Изнанке тонкий и едкий аромат лжи; он горчил запахом огня и пепла, но Май почему-то этого не чувствовал. Наверное, ему слишком нравилось стоять на собственных ногах. Волку было немного стыдно осуждать за это — в конце концов, ему, никогда не бывшему колясником, понять будет трудно. Им больше нечего было сказать друг другу — остаток слов они прочитали по чужим глазам и остались вполне этим довольны. В Лесу вообще всё казалось немного другим, и даже пустота молчания теперь стала переполняющей-полной. Они шли бок о бок. Волк не пытался помочь и забрать из рук Мая ворону: если обращаться как со слабым — таким Май и будет себя чувствовать. Сейчас он самый сильный на свете, у него самые быстрые на свете ноги, а у Волка — самые крепкие на свете кости. Здесь он ввязался бы в драку, но не с кем. — Странно, что она поёт и на этой стороне. Май поспешно прислушался, чтобы понять, о чём говорил Волк. Тогда и различил уже знакомый голос — нежный, старательно выводящий ноту за нотой. Девичий. Странно, что не обратил внимания раньше, но у Волка всё равно слух и обоняние были особенными. — Не думаю, что она выбирает, где петь, — покачал головой Май. Он слушал, прикрыв глаза, и уголки его губ приподнимались в улыбке. Если бы он был один — приподнял бы одну руку и принялся бы покачивать расслабленной кистью, как настоящий дирижёр, но в чужом присутствии — даже если это был Волк — упоминание чего-то из Наружности казалось бы неуместным. Они остановились одновременно, когда Лес чуть проредился. Ворона на руках встрепенулась и приподняла голову, и её красный глаз мелькнул в полутьме. На пробу махнула крыльями, отряхиваясь от приставшей фиолетовой пиджачной ткани, и издала какой-то низкий звук, лишь немногим напоминавший карканье. Веснушчатые ладони бережно подхватили её под лапы и приподняли, и она, легко оттолкнувшись, соскользнула в темноту, совсем белая. — Думаешь, вернётся? Май не ответил. Он провожал взглядом ворону, поймавшую крылом поток ветра. Она сделала над их головами круг, снова мелькнула за стволами деревьев, а теперь, кажется, свернула обратно… — Пора возвращаться. Нам самим. Они оба это знали, но не спешили. Здесь никто не потревожил бы. Но оставаться здесь навсегда было рано.***
Волк подхватил его за спиной и под коленками, бережно поднял на руки и прижал к себе. Он не то, что другие: не отводил взгляда от бледных-бледных ног в россыпи веснушек и с тёмными прожилками вен, ветвящихся до самих острых коленок. Почти как прорезавшая ночное небо молния, только наоборот. И это — о нём, с гремящим именем? Потом вернулся за опрокинутой коляской, подкатил её к кровати: Маю всегда было спокойнее, если он мог быть самостоятелен. И только тогда позволил себе заглянуть в глаза Мая, перехватить задумчивое выражение в них. — Пообещай, что не уйдёшь туда без меня, — слова сами сорвались с его губ. Голубые глаза казались только кусочками льда, отчего-то не растаявшего весной; Волк боялся, что когда-нибудь это случится. Он ждал ответа, сам испугавшись того, что потребовал — всегда яростнее других сражался за свободу, а теперь хотел, чтобы Май вот так просто от неё отказался. Теперь ему было жаль, что он был так слаб. — Хорошо, — мягко согласился Май, и его взгляд потеплел. — Принесёшь мне альбом? Сердце гулко забилось быстрее — они никогда не нарушали данных обещаний, так что теперь Волк мог бережно спрятать это одно-единственное, самое дорогое слово где-нибудь глубоко внутри, под рёбрами. Оно могло бы стать всего лишь семечком, из которого потом — когда-нибудь, обязательно! — вырастет разлапистая-ветвистая преданность. Она переплетёт хрупкие кости Волка, сделает их крепкими, совершенно железными, и он наконец-то сможет бросаться в драки за имя Мая без всякой оглядки. Наверное, он стал крылатым Волком — так легко перелетел на другой конец комнаты за альбомом с рисунками Мая, обёрнутым собственноручно в красивый кожаный переплёт. С одной стороны руки почти ощутимо грела надпись май со стёртыми цифрами рядом, которые выводил сам Волк. Вернулся к неподвижно сидящему Маю он уже с широкой, почти-совершенно счастливой улыбкой; отдал альбом и уселся на почтительном расстоянии, на подоконнике, так, чтобы солнце подсвечивало рыжие волосы и не мешало ему самому смотреть. Из-под подушки был бережно извлечён пенал с самой большой драгоценностью Четвёртой — спиртовыми маркерами. Дотрагиваться до них позволялось не каждому; никто и не решался, только собирались кучкой или бродили поодиночке неподалёку, стараясь незаметно поглядеть, как Май творит ими волшебство. У него это славно получалось — из нескольких несочетаемых цветов рождалось нечто особенное. Всегда без наброска, сразу вчистую: Май говорил, что иначе рисунки не оживут. Когда создавали их самих, заранее наброска не делали, хотя иногда и казалось, что стоило. Только Изнанка исправляла все изъяны, но у рисунков Мая их не было. Волк едва успел подавить поднявшееся волной желание незаметно заглянуть в альбом, чтобы первым узнать, какой рисунок ждёт их в этот раз, но это было бы неуважением к колдовству, творившемуся на его глазах. Слова теряют смысл, если они не произнесены; магия теряет силу, если на неё смотрят. Так что Волк, подобравшийся на своём подоконнике и восхищенно заглядевшийся на Мая, отвернувшего от него свой альбом, позволил себе только спросить: — Какой? — Серый, — тут же отозвались в ответ. Дым. Дом. Стена. Свитер. Серебро. Глаза. Даже не замечая того, задумавшийся Волк ерошил свои тёмные короткие волосы, смешно взъерошивая чёлку. Конечно, он прекрасно знал, что всё равно не угадает — цвет ещё не означал, что предмет на рисунке будет именно того цвета, какого он был бы в реальности, но нужно было чем-то себя занять. Когда Май был рядом и тем более был занят рисованием, Волк не мог отвернуться и глядеть в окно, вниз, где играли с визгом и криками младшие. В Четвёртой времени не было, и считать минуты было бы кощунством. Волк и не старался, ему даже нравилось думать, что они могут просидеть тут вместе целую бесконечность и даже не заметить этого. Ещё больше нравилось то, что они были одни. Всё было бы иначе, если бы сейчас в комнату кто-нибудь зашел; Май перестал бы быть совершенно его, и этот кто-то наверняка бы заинтересовался рисунком, стал бы задавать много вопросов, и рисунок был бы безвозвратно потерян. — Хочешь посмотреть? Спрашиваешь. Он будто был в засаде, охотясь на кого-то — и теперь сорвался в погоню, лёгким-гибким единым движением соскользнул с подоконника и тут же упёрся ладонями в край матраса, нависнув над Маем, но не стараясь заглянуть в альбом прежде, чем ему позволят. Внимательный, оценивающий взгляд голубых глаз — и он допущен, может прикоснуться к новому кусочку Дома; вытянув шею, чтобы за взбившимся краешком одеяла увидеть белый-белый лист бумаги и серое-серое крыло, раскинувшееся поверх. Они оба не рискнули бы прикоснуться, боясь смазать свежий слой от маркеров. Волк даже разглядывал рисунок осторожно, медленно прослеживая, как перья, вспыхнувшие тёмно-серым, как самый холодный в мире свет, медленно перетекали в побеги, в листья и цветы. Всё-всё было совершенно серым и при этом — самым ярким на свете. Волк заметил между крон деревьев светлую волчью тень и невольно улыбнулся этому. Май закрепил своё обещание взять с собой в Лес. Веснушчатые руки, такие цветистые после серых маркеров, незаметно вспорхнули, и маркер, зажатый между заклеенных пластырями пальцев, мазнул Волку по щеке. Тот даже остановился, посмотрел испуганно округлёнными глазами — резкий запах чернил ударил в нос. Май, широко улыбаясь, нарисовал следом ещё какую-то закорючку, рассмеялся звонко: — "В", Волк! Теперь я и тебя нарисовал. Волк только мягко улыбнулся, не отводя взгляда от солнца: — Нарисовал. Где-то там был и другой Май — дерзкий, несдержанный, с холодным пламенем в глазах; он иногда снился. Может, Волк встретит его потом как-нибудь — только бы не в Наружности, лучше уж в будущем. Он обязательно найдёт общий язык и с ним, хотя это, наверное, займёт больше времени. Может даже, этот другой Май захочет другую кличку. Он всегда говорил, что не совсем понимает, чем заслужил эту; ему бы что-то не такое тёплое и светлое. А Волку всегда очень нравилась кличка Мая. Только иногда, в тишине и одиночестве, когда никто другой не слышал, называл он его немного иначе: Мой.
