[МАЛЬВИНА]
14 декабря 2022 г., 13:06
— Почему ты не зовёшь меня так же, как все остальные?
Мальвина улыбался в ответ, широко и солнечно. Лучик солнца запутался в его сине-зелёных волосах, освещая их странным неоновым нимбом. Даже для Крыс Мальвина был какой-то слишком не такой, но было в этом что-то привлекательное.
— Ты же знаешь, какой я кошмарно ревнивый, Слав, — подмигнул Мальвина, поправляя края приклеившейся к столу скатерти. — Мне нужно, чтобы хотя бы одно твоё имя принадлежало мне одному. Даже если оно… из Наружности.
Наверное, Артемон даже немного понимал, что это значило. Он провёл рукой по лбу и заметил, что впервые за долгое время не вздрогнул, когда пальцы не наткнулись на тёмную копну волос. Артемон наконец-то привык к своей загадочной болезни, о которой упорно твердили Пауки. Не всё ли равно, если в Доме был кое-кто и страннее?
Как и всегда, Мальвина был занят своими делами. Он всегда был чем-то занят — даже безделье казалось кошмарно важным делом, если им занимался Мальвина; у него вечно было такое вдохновлённое лицо, что все Крысы давно поняли: он — главный художник. Он был полон противоречий, любил жизнь сильнее всех и сильнее других её не ценил, обожал вещи и раздаривал их каждому встречному. Он говорил нахально и иногда даже с каким-то пренебрежением, но ему все всё прощали. Ему трудно было не прощать.
У Мальвины за плечом безжизненным мешком висел полупустой рюкзак, увешанный брелоками, самодельными и купленными у кого-то. Это предвещало скорое путешествие; Артемон видел, что Мальвине уже не терпелось уйти: крохотный нож-бабочка беспокойно порхал между ловких пальцев, а сам Мальвина покусывал губы, не решаясь первым заговорить о том, что у обоих Крыс было на уме.
— Тебе обязательно уходить? — наконец тихо окликнул его Артемон. — Ради них?
— Разве тебе не жаль тех, кто застрял на той стороне? — удивлённо приподняв брови, переспросил Мальвина. — Без меня им точно не вернуться.
Артемон повёл плечом, неожиданно чувствуя себя неуютно. Так происходило почти всякий раз, как они затрагивали в разговоре это табу; странное ощущение, будто от одного упоминания весь Дом хмурится, стягивает стены вокруг них. Приходится выровнять дыхание и ненадолго зажмуриться, чтобы прогнать наваждение. Стиснувшая лёгкие невидимая рука ослабила хватку.
— Там у них есть всё, чтобы жить вечно, — начал Артемон. — Но не каждый этого хочет. Мне кажется, будет честно, если все смогут выбрать за себя. Особенно… ну, знаешь, те, которые…
— Прыгуны, — понимающе кивнул Мальвина и спрыгнул со стола. — Хорошо. Я спрошу у каждого и проведу тех, кто захочет. Не удивляйся, если вернусь один.
Возразить нечего. Артемону довелось побывать по ту сторону лишь однажды, но этот день — как будто целая вечность — крепко врезался ему в память. Там он впервые почувствовал, что Наружности может попросту не существовать; достаточно только оказаться от неё далеко. А дальше Изнанки оказаться было практически невозможно.
Они старались не смотреть друг другу в глаза — плохая примета. Нельзя и думать о том, что это может быть прощанием; оба знали, что за попытку увести кого-то другого оттуда, может, придётся заплатить высокую цену, но... но Мальвина, похоже, иначе просто не мог. Не говоря больше ни слова, он улыбнулся и вышел из комнаты.
Артемон рывком поднялся, в один шаг-прыжок оказался у дверей и застыл на пороге, глядя вслед Мальвине. Тот, как ни в чём ни бывало, насвистывал себе что-то под нос, ведя кончиками пальцев по стене, будто прослеживая ему одному ведомый путь.
Ещё никогда он не чувствовал себя таким беспомощным.
— Иногда тех, кто тебе дорог, нужно отпустить, — тепло улыбнулся Бабочка, но от мягкой, прирученной тоски в его глазах Артемону стало не по себе.
Странно, что он даже не вздрогнул, когда подошёл Бабочка — тот появился так неожиданно и бесшумно, что любой напугался бы до смерти. Но мысли об уходящем Мальвине пугали сильнее.
— Он вернётся?
— Всегда возвращается.
Кажется, это не о Мальвине, но Артемон решил не уточнять.
***
Он медленно, как пугливый интерн, изучал рваные раны пола чердака; дрожащими отчего-то пальцами оглаживал занозистые неровные края с торчащими щепками. Из всех пуль навылет прошли только две. Артемону было немного жалко Дом, и он, пусть и никогда не любил эти яркие-серые и совсем живые стены, теперь неловко пытался его утешить, мысленно нашёптывая что-то успокаивающее. Ничего страшного. Наверняка их предшественники в Доме успели навредить и больше. Где-то вдалеке, на запылённой обочине мыслей, Артемон даже понимал, что он только боится Дом. Может, тот разозлится и не отпустит Мальвину обратно. Артемон не был силён в устройстве Изнанки и предпочитал, как и другие, и вовсе о ней не вспоминать, но сейчас он мог бы стать жрецом на алтаре величественного и всемогущего бога-Дома, лишь бы не оставаться одному — и теперь, в сущности, он оказался не так уж далёк от Разноглазого, которого едва не проклинал за безрассудный эгоизм. — Не переживай. Чужой голос раздался неожиданно, пустил по спине мурашки. Артемон поднял голову и встретился взглядом с незваной гостьей; Ведьма подтянулась, грациозно перебралась на пол из люка и отряхнула свои широкие, как море, сине-бирюзовые юбки. Артемон запоздало подумал о том, как она протиснулась со всеми этими пышными рядами разномастных тканей в узкий просвет в полу — и оттого забыл самое главное: для Ведьмы вообще нет ничего невозможного, иначе ей давно пришлось бы отказаться от своего имени. Задавив какой-то неосязаемый страх, Артемон пересел подальше от неё, подобрав под себя ноги. — Я могла бы провести всех обратно, — начала объяснять она, но её объяснения никогда не были похожи на скучный урок — скорее на любопытную сказку с непонятным концом, который наверняка ужасно поучителен, но его не понимает никто, кроме самой Ведьмы. Она принялась хозяйничать на чердаке. Расставила запыленные коробки вдоль стенки, прокладывая себе путь к чайнику с болтающейся на дне водой — на полмизинца осталось, не больше. Попыталась даже отворить крошечное окошко, но оно только противно заскрипело-заухало, как разбуженная днём сова, так что пришлось оставить его в покое. Ведьма досадливо поморщилась и поставила чайник. — Но это узкий путь — как оборвавшийся наполовину мост над пропастью, понимаешь? — и тернистый. Твой легкокрылый Мальвина быстрее справится. А мне лучше переждать, пока я сплету для моста новые поручни. Вот, смотри. И зачем-то показала Артемону длинные разноцветные нитки с иглой у себя на шее. Он вежливо, хотя и с какой-то опаской посмотрел и отсел обратно. Прочистил горло и хрипловато начал: — И по этому мосту... — Да. Ему вечно всё с рук сходит, так что просто дождись. Он что-то вроде Синей Птицы, — она заливисто засмеялась, блестя круглыми стёклами очков в полутьме. — Хотя и совсем не та, что поёт.***
Гром был кошмарно напуган, и глаза у него с пол-лица. Он теперь как-то странно вздрагивал на любой звук и всё трогал нос, как будто проверял, не отвалился ли по дороге домой. Осоловело моргнув, он бок о бок с взволнованным Щенком убежал прочь, к лестнице и вниз, чтобы в безопасности вне Дома рассказать, что и кого он видел там, на другой стороне. Может, даже попробовать ещё раз сбежать и снова ободрать коленки, сорвавшись с забора. — Не спешите, земного рая на всех хватит, — рассмеялся им вслед Мальвина, взъерошивая волосы пятернёй. — Без вас лето не пройдёт. И только потом посмотрел на Артемона. Он выглядел виноватым, но храбро не уходил от разговора и даже позволял задавать вопросы, от которых обычно у него бежали мурашки по спине и неприятно тянуло в животе. — Кто-то ещё? Мальвина ничуть не сокрушённо покачал головой. — Если и были, то не хотели показываться мне на глаза. Я ж не изверг, чтобы по норам их вытаскивать. Остальные отказались. Икар вон — сказал, что тут ему не реализовать всего. А я ему: главное — не падай больше. Они устроились на брошенном кем-то в коридоре матрасе с торчащей сбоку кривой пружиной; Артемон удобно опёрся спиной о прохладную шершавую стену, пока Мальвина проворно вытягивался рядом и нахально устраивал голову на его коленях. Сейчас он, как редко приходящий ластиться под руку кот, был настроен дружелюбно и позволял Артемону касаться себя, гладить по неожиданно мягким, как пуховые перья, после химии красок и осветлителей волосам и даже трогать ровные чёрные кресты на шее, набитые бесстрастными руками Икара и его Хозяйки. Странно, но многие имена вдруг ускользнули из памяти, и Артемон, как ни пытался вспомнить лица, не был уверен в том, как выглядел тот или иной домовец. Дракон, к примеру, представлялся отлично, а тот же Икар — каким он был? Немного помнились железные руки-крылья, немного — тёмный пучок на затылке. Тёмный, почти как у... — А Волк? — Остался со своим Маем. Ты правда думал, что будет иначе? У Мальвины глаза насмешливо сверкали, и он забавно морщил нос, так что пластырь понемногу отклеился с одного края. Артемон тут же потянулся и поправил его, прижав ногтем завернувшийся краешек, подчиняясь своей обычной привычке заботиться о Мальвине. Он уже давно догадался, что сам Мальвина не собирался тратить на подобные глупости время и силы, из вредности не упуская ни одного случая попасть в переплёт. — Не переживай, — успокаивающе почти-замурчал Мальвина, по-кошачьи приластившись к его грубоватой ладони с потрескавшейся кожей. — Мы со всеми ещё встретимся. Одними пулями этому Псу со всем не справиться. — Он и не хотел, — неожиданно выпалил Артемон и тут же поймал на себе полный любопытства взгляд: теперь не получилось бы не объяснять. — Просто думал, что страх можно приручить. Но нельзя стать хозяином страха — он может либо быть твоим другом, либо сам стать твоим хозяином. От задумчивости Мальвина надул щёки, будто набрав в рот пищи для размышлений. После чересчур заумных слов Артемон даже позволил себе немного подурачиться и аккуратно ткнул в надутые щеки, и Мальвина поддался и сдул их с забавным звуком. — Главное, что ты сам понимаешь, Слав, — доверительно вздохнул Мальвина и лениво потянулся, подняв над головой руки и прогнувшись в пояснице. — Потом как-нибудь ещё раз объяснишь. — Договорились. В другой раз. Прикрыв глаза, Мальвина приластился к ладони Артемона. Наконец-то его путь был окончен. Больше он не собирался идти по той разбитой дороге с приземистой развалюхой-заправкой на обочине. Артемон крепко сжимал в пальцах край помятой Мальвининой рубашки, поддаваясь хозяину-страху отпустить. Трудно поверить, что Мальвина решил остаться рядом.***
Ей пришлось идти долго. Дорога убегала из-под её аккуратных сапожек с неряшливой шнуровкой, противилась и сворачивала не туда, но она сама крепко держалась за чёрную нить-проводник, силой разматывая путеводный клубок. Она уже прошла через дождливую осень, сунувшую ей за шиворот пригорошню хрустящих бронзовых листьев; сейчас перебиралась через зиму, аккуратно обходя ледяные скульптуры и стараясь их случайно не зашибить. Прозрачные вороны цеплялись когтями за её шаль, сугробы хватали её сапоги, из вредности заваливая снежки внутрь. Впереди виднелось весеннее солнце и маленький белый дом с кукольным креслом-качалкой на веранде. Будто почувствовав приближение чужачки, из дома вышел тёмный Волк. Здесь он был выше и крупнее, с затянутыми в хвост длинными чёрными волосами. Чем ближе она подходила к дому, тем неприветливее становился он; когда она зашагала по молодой, будто коротко стриженной траве, глаза у Волка казались по-звериному жёлтыми и злыми. Ведьма помахала ему рукой, но тот не поздоровался в ответ, только демонстративно скрестил руки на груди. — Я по важному делу, Волк. Сделаешь мне одолжение? Волк медленно кивнул. Ему трудно держать себя, придушивать острыми клыками недоверие к людям, тугим клубком свернувшееся в животе; трудно не броситься со всех лап прочь, под спасительную тень соседнего Леса. Раньше он мог себе это позволить — но теперь ему было, кого защищать. Он невольно посмотрел через плечо, на плотно притворенную — чтобы не потревожить чуткий сон спящего в доме Мая — сиреневую дверь. Его нужно будет защитить во что бы то ни стало. — Здесь, по ту сторону, есть и другая птица. Певчая. Не позволяй ей приблизиться. — Как? Ветер, словно подчиняясь переменившемуся настроению Волка, колко хлестнул по спине, и Ведьма зябко закуталась в свою солнечную кофточку с приставшими к воротничку осенними листьями. Ведьма знала, что Волк её недолюбливал; больше того — почти что ненавидел, особенно теперь, по своей воле спрятавшись в этой клетке с прутьями-стенами, и готов был укусить протянутую к нему руку помощи. Со свойственной ей тактичностью Ведьма, не изменяясь в лице, шагнула назад, спустившись со ступенек веранды. Может, это ей только причудилось — но вместе с неприятным скрипом когтей по металлу поручней вздыбленная на загривке волчья шерсть как будто исчезла. — Тебе достаточно быть рядом, — просто улыбнулась Ведьма. — Тогда май не станет июнем, весна никогда не превратится в палящее лето. И ваш милый дом — и наш Дом — не сгорят. — Я согласен, но только в обмен на обещание. Ты никому не покажешь дорогу сюда. Она видела, как он весь напрягся, будто приготовившись к прыжку — волк, приготовившийся защищать свою стаю, не меньше. Даже не поколебавшись, Ведьма сняла с шеи переплетённые между собой нити и, повозившись немного, высвободила одну, ослепительно-чёрную; подняв подсвеченное дружелюбной улыбкой лицо, протянула её Волку. — Так вы будете одни. Если не захотите вернуться. Волк аккуратно взялся за конец нити, будто боясь, что она его обожжёт. Подождал пару мгновений — ничего. Обвязав нить вокруг запястья и бросив хмурый взгляд на Ведьму, он буркнул: — Спасибо. В ответ — целых две солнечные улыбки. Одна с приветливого лица Ведьмы, другая — с распогодившегося вдруг неба. Волку непривычными показались обе, но он позволял им быть; как и позволил Ведьме подняться на порог, всего на мгновение. Она шепнула ему на ухо что-то: осенний перезвон колокольчиков в упряжке, трубчатая музыка ветра за дверью и шорох шагов по длинной дороге. Это было её настоящее имя — и здесь оно давало больше силы, чем в стенах Дома. Она словно вложила в смуглую руку Волка ключ от всех дорог и мягко сжала его пальцы — на прощание. Удивлённый этим — и неожиданно вернувшимся собственным обрывистым именем — Олег, пошатнувшись, отвернулся и зашагал к своему-их дому, не вслушиваясь в разносящееся по ветру чужое имя. Когда он, остановившись на пороге, обернулся, на пустыре никого не было.
