[ЗВЕРЬ]
13 ноября 2022 г., 20:01
Хмурый. Жёсткий. Сильный. Не умеющий сдерживать себя — но знающий, где пролегает черта между тем, что позволено и что — нет. Он не стеснялся пересекать её и не чувствовал за это вины, словно был в обиде на весь мир за то, что тот так его обидел.
Зверь не любил, когда ему помогали. Он отказался от трости для таких, как он. Даже сломал её об колено и выкинул в окно, где обе половинки потом нашёл Щенок и стал использовать для обучения местных дворняг трюку принеси-палочку. Ему нравилось ощущение силы в руках, но то, что эту силу можно и не применять, он осознал не сразу. Любые открытия требовали времени, но именно его у Зверя было вдоволь.
Когда-то он видел, и потому привыкнуть к новому положению было тяжелее. Ему было немного жаль, что из всех вещей, которые ему теперь больше всего на свете хотелось бы видеть, в период зрячества он не видел ни одной. Он не слишком скучал по книгам; совсем немного по родным, а ещё по своим тренировкам, на которых можно было дать волю своим кулакам. Он точно не скучал по никогда не виденным надписям на стенах Дома, хотя иногда ему и было любопытно посмотреть на рисунки на них и почувствовать что-то большее, чем шероховатость краски на стенах.
Больше всего он скучал по Разноглазому, если вообще можно скучать по тому, кого ты никогда и не видел. Откуда-то из прошлой жизни он помнил о том, что они учились в одной школе и, может быть, даже встречались, но Зверь так и не мог вспомнить, какое из мелькавших когда-то лиц могло принадлежать именно ему.
Разноглазому единственному было позволено помогать. Хотя это почему-то не получалось назвать помощью — просто он всегда говорил о происходящем так, чтобы было понятно и незрячему Зверю. Он не брал его за руку, не вёл перед собой и только рассказывал, что и где стоит, чтобы Зверь тоже мог увидеть. Разноглазому даже немного нравилось думать, что один глаз был у него зелёным потому, что такими же они были у Зверя.
В Доме у них было несколько своих, особенных мест. Они не были заняты ни вычурными Крысами, ни задумчивыми Птицами, ни странной Четвёртой — и уж тем более не были заняты Фазанами в их вечно похоронно-аккуратных костюмах. Например, у крыльца, под козырьком, там, где не очень нравилось сидеть младшим и куда редко заглядывали старшие. Это было почти единственное место во дворе, на котором их вдвоём не было видно, если смотреть из окон и даже с крыши.
Так рано утром здесь не было вообще никого, разве что где-то за решёткой маячили бродячие собаки со светлой от седины шерстью. Разноглазый и Зверь устроились рядом, усевшись на перила и парапет. Зверю приходилось чуть пригибать голову, чтобы не упереться макушкой в низкий козырёк, а Разноглазому — балансировать на жёрдочке-перилах: он был не так высок, так что мог болтать ногами в воздухе, не задевая пол.
Все их слова были слишком продуманными, чтобы разговор мог литься рекой, как слова с губ Щенка. Разноглазый старался не касаться тех вопросов, которые могли задеть Зверя; тот думал, что Разноглазому с ним скучно, и потому тоже чаще молчал.
— Ты блондин? — вдруг тихо спросил он.
Разноглазый поднял голову, почувствовав неожиданное прикосновение к своей макушке; удивлённо заглянул в глаза Зверю, и тот поспешно объяснил:
— Светлые. На ощупь — светлые.
Невольно Разноглазый потянулся следом, запустил пальцы в свои белые-белые волосы, оттягивая прядки назад; на ощупь были мягкими, и только.
— Они ведь почти белые? — переспросил Зверь, застенчиво отведя взгляд. — Солнце такое же.
— Да. Ты прав.
Он чувствовал, когда ему в глаза смотрели, будто всё равно гадая, слепой он или только прикидывается. Ему это не нравилось, да и кому бы это вообще понравилось? Теперь, из-за такого пустяка, как два здоровых глаза, он был беспомощен. Ему не шёл этот глупый ошейник, но Разноглазый не мог снять его. Не после того, как сам ему его надел.
Бледные костлявые пальцы с мозолями от инструментов — Разноглазому нравилось засиживаться с вырезанием по дереву до самого утра — подцепили широкий кожаный ошейник на крепкой шее Зверя и чуть дёрнули, желая этим найти поводок. Тот только поднял голову, и уголки губ у него опустились. Ему не хотелось становиться ручным.
— Прости. Он тебе не нужен, но...
Но иначе какой из меня вожак Псов?
Разноглазый перехватил чужую руку за запястье — в полный обхват не смог бы, не хватало длины пальцев — и поднёс к своему лицу, так, чтобы шершавые подушечки пальцев коснулись кончика носа. Зверь от удивления приподнял брови, но тут же инстинктивно придвинулся, сосредоточенно нахмурившись.
Провести легонько по крыльям носа, поднимаясь к переносице; убрать со лба упавшие белые прядки, убедиться, что они слишком короткие, чтобы можно было заложить их за ухо. Спуститься аккуратно, скользя самыми кончиками пальцев, к подбородку и обнаружить, что он ужасно острый и без ямочки, как у самого Зверя, даром что собственная спрятана за неаккуратной щетиной.
У Разноглазого впалые щёки и немножко выступающие скулы, но Зверь не удивлён, ведь именно так он себе его и представлял. Наверное, взгляд у него тоже кошмарно колючий, но Зверю нравится думать, что он самую чуточку теплеет, когда Разноглазый смотрит на него. Хотя бы из жалости.
— Тебе пошли бы веснушки, — рассеянно улыбнулся Зверь, и все черты его лица вдруг перестали казаться такими уж грозными.
В ответ Разноглазый только растерянно кивнул, совсем забыв, что Зверь этого не увидит. В ответ он только подумал о том, что и рыжеволосому Зверю пошли бы веснушки, хотя он с ними растерял бы свою суровость.
— Какого цвета? Глаза. Тебя все так зовут из-за них.
Разноглазый облизнул сухие губы.
— Один — голубой, — он закрыл глаза и позволил Зверю осторожно коснуться века, едва не дрогнув щекотно ресницами. — А другой — зелёный.
Вторая широкая ладонь легла на его щёку, бережно придерживая за скулы. Кажется, на мгновение и для Разноглазого мир вокруг прекратил существовать; он почувствовал, как тёплые, чуть растрескавшиеся губы прижались к уголку его собственных, и рыжая щетина кольнула гладкую бледную щёку. Ощущение определенно было приятным.
Нет, Разноглазый не будет спрашивать, собирался ли Зверь действительно поцеловать его. Он даже не обернётся посмотреть, видел ли их кто-то; только властно запутается пальцами в рыжих вихрах на затылке, оттягивая назад и заставляя откинуть голову, и сам прильнёт с долгим и властным первым поцелуем.
***
Был Меняльный день. У Зверя в руках — большой ловец снов с лопнувшей ниткой, из-за которой вся сетка съехала в сторону, и даже Вороне не удалось её поправить, хотя она не хуже Ведьмы разбиралась в магических штуках — чего стоил один птичий череп у неё на шее! Разноглазый помнил, что ловец порвался в день, когда в Дом привели того новичка Грома; в день, когда Зверь впервые ушёл туда во сне. Разноглазый помнил, как пытался убедить Зверя, что это был только сон, но они оба в это не верили. Наверное, всё дело именно в этом чёртовом ловце, который не смог удержать Зверя в их комнате. Зверь старался не спешить и держаться позади, почти чувствуя на своих кроссовках солнечные зайчики. Он уже знал, что кто-то сорвал непрозрачную бумагу с окон, но не помнил точно, откуда — то ли кто-то сказал, то ли он просто почувствовал это непривычное Дому тепло. Правда, теперь все его мысли были заняты одним — как не улыбаться широко, думая о том, что его сегодня может поджидать? — Сегодня мало народу, — шепнул Разноглазый идущему за ним Зверю, украдкой державшемуся за край его рубашки. — Выбор не слишком хорош, наверное. Ты хотел... — Клевер, — Зверь огляделся, будто надеясь так найти ту, кто в тот раз пообещала отложить клевер для него. Он втайне надеялся, что в этот раз он посчитает обмен равноценным. Четырёхлистный клевер: для неё — такая малость, для него — большая удача. Может, и у него получится обменять эти четыре крохотных листка, все вместе меньше одного его мизинца, хотя бы на мгновение зрячества? Хотя бы на воспоминание о том, какое из лиц принадлежало ему. — Три шага направо, плитки лежат по диагонали. Стол тебе до колена, Ведьма там. Не оступись, справа Щенок на полу сидит, — напутствовал Разноглазый, зорко осматриваясь вокруг. Тихая благодарность шёпотом сорвалась с губ, и Зверь послушно зашагал по диагонали, нашаривая ребром подошв узкую колею между плитками на полу, ориентируясь по ней, как по протянутой нити Ариадны. Три обещанных шага, и край стола упирается Зверю в коленку — разве что как-то мягко, наверное, кто-то накинул скатерть. Сбоку качнулись: Зверь услышал смущённое бормотание Щенка. — Я хотел обменяться на тот клевер, — решительно выпалил Зверь и протянул куда-то в пустоту свою меняльную вещь. Не ошибся: тёплые пальцы Ведьмы деликатно забрали из его рук дар. — Теперь равноценно, — в её голосе зажурчало одобрение. Она замолчала, и он предположил, что она принялась тщательно изучать ловец. Теперь наверняка обратила внимание на порвавшуюся нить; крутит её между пальцев, прикидывает что-то. В воздухе витает не заданный вопрос, но она сама на него ответила. — Морок запутался, — улыбнулась ему Ведьма, и Зверь будто почувствовал тепло от её улыбки на своих щёках. "Морок" тоже прозвучало знакомо. Как будто созвучно с чем-то давно забытым. — Ничего страшного, я смогу связать обратно. Гром решил стать немного дружелюбнее. Нет, он знал, что рано или поздно, так или иначе сбежит, но ему не нравилось то выражение, которые застывало в глазах Щенка при упоминании планов на побег. Волк тоже был против, хотя и, кажется, недолюбливал Грома или, по крайней мере, вёл себя так, что Грому ничего не оставалось, кроме как держаться от него подальше и не привлекать внимания. Иначе скрыть хромоту — настоящее свидетельство его принадлежности к Дому — никак не получилось бы. В жизни Дома даже обнаружилась определённая логика. Домовцы выдумали её так же, как люди когда-то выдумали правила игры в шахматы и шашки — если задуматься, в них тоже не было такого смысла, какой Гром искал во всём на свете. Оказалось, нужно просто прекратить его искать. У Грома при себе не было почти ничего, кроме собственной кепки, с которой он не расставался ни разу в жизни, и некоторых пустяков, которые ему надарил щедрый Щенок. Ещё Бабочка, их воспитатель, вместе с железными прутьями-"ногами", придерживавшим слабые мышцы, вручил ему старый зелёный шарф, который, как подозревал Гром, когда-то принадлежал Орфею. Бабочка и сам, наверное, когда-то принадлежал Орфею, но тот не собирался отдавать его так же легко, как другие свои некогда любимые вещи. Потому он беспомощно стоял в сторонке со своим несчастным шарфом, боясь слишком сильно его к себе прижимать, чтобы другие тоже его увидели, и потому держа его почти на вытянутых руках. Гром и понятия не имел, как нужно предлагать вещь на обмен, и стеснялся подойти к активно жестикулирующим Крысам, потрясающим в офенечкованных руках яркими, но довольно симпатичными кроссовками. Похожие обещал купить отец — со следующей зарплаты. Его и привлёк единственный человек, который не нырнул с головой в хаос торговли — белоголовый Разноглазый, который, как Грому успел нашептать Щенок, поддержал его пребывание в Доме. Гром присматривался к Псам, отчего-то решив, что ему эта стая подошла бы больше; они внушали доверие и казались сильными, особенно рядом со своим вожаком. А у Разноглазого не было ошейника и была такая открытая шея, что Грому и подумалось — может, он будет не против обменяться? — Что у тебя есть на об... Гром не договорил. Он увидел за пазухой хищный блеск тёмного металла, увидел, что палец Разноглазого лежит на предохранителе убийцы-пистолета, и всё остальное прекратило для него существовать. Гром знал, на что способен этот пистолет; он знал, что им можно стереть сразу несколько дорог будущего, как когда-то произошло и с ним. И с его отцом. Не думая о том, что теперь Разноглазый одним движением пальца перечеркнёт всё немногое, что осталось только в его оскудевшей Домом жизни, Гром рванул вперёд, стараясь подмять противника, который был гораздо выше и сильнее его. Но убийцы всегда были слишком ловкими. Спустя мгновение весь коридор словно помертвел. Крысы застыли, как были, с кроссовками в руках, Ведьма — прижала к груди ловец снов; все смотрели только на Разноглазого и повалившегося на пол Грома, завороженные блеском пистолета. Удивительно, что благодаря всего лишь этой железяке руки Разноглазого вдруг стали самыми могущественными во всём Доме, хотя и ничем не отличались от рук у других домовцев. К нему скользнула лишь Ведьма. Она вообще мало чего боялась — как если бы могла вернуться в прошлое и всё изменить, начать пластинку с самого начала. — Нельзя залатать эту дыру. Кому захочется — тот найдёт способ выбраться отсюда, хочешь ты этого или нет, — предостерегающе зашептала Ведьма, и её прохладная ладонь легла поверх его собственной. Он видел блеснувшую на её шее золотую иглу, и это будто стало последней каплей. Она могла залатать всё. Но она не делала этого. Никто, кроме него самого, не позаботится о них здесь. — Я больше не хочу оставаться один, — стиснул зубы Разноглазый. — И не буду. Он ведь тоже может быть хозяином своей жизни? Где-то между совершенно чужих лиц, за широкой спиной Зверя мелькнуло улыбающееся лицо Огонька. Может, Разноглазый был слишком поглощён своими мыслями, или ещё что стирало тонкую стеклянную стену между реальностью вымыслом — но Огонёк ему кивнул. Он будто знал, что тот собирается сделать, и был только рад этому. Рука с пистолетом будто сама по себе, словно кто-то резко дёрнул за привязанную к ней ниточку, взлетела вверх. Теперь все взгляды были прикованы к беловолосому вожаку Псов, пока он смотрел туда же, куда и дуло его пистолета — на десятки тускло сияющих звёзд на потолке. — Я застрелю их, — громко закричал Разноглазый. — Застрелю, чтобы они прекратили звать всех вас! Всех — но не его. Там, за другой невидимой стеной, была Изнанка. Туда через расширившуюся трещину пробирались не многие — некоторые — из домовцев, и Разноглазому, возможно, больше всего хотелось тоже туда попасть. Вслед за Зверем, рассказывавшим о том, что там он совсем другой, что видит всё и даже солнечный свет. Зверь говорил, что там бывали и другие, но чаще все поодиночке. И Разноглазый поддавался искушению помечтать о том, как было бы хорошо тоже оказаться там, за пеленой, и жить рядом, бегать и охотиться, а потом, ненадолго, засыпать, прижавшись друг к другу боками. Между ним и сном лежали только они. И Разноглазый знал, что всё дело в звёздах на потолке. И он выстрелил, а все остальные, кроме смеющегося Огонька, закрылись руками от посыпавшейся сверху штукатурки.
