В самом сердце дикого сада

— Анемо архонт вернулся домой! — Святой Барбатос вернулся! — Да здравствует Анемо архонт! Мягкий теплый ветер развевает семена одуванчиков — они кружатся в воздухе, как маленькие летние снежинки, и мчатся ввысь, к небесам. Звон колокольчиков, и правда будто смех любимца ветра, разливается по ярмарке, даруя успокоение: Барбатос все еще здесь, все еще оберегает. И сердцу становится теплее, а ветер нежно треплет волосы, подбадривая. — Тсс, — Венти прикладывает палец к губам и подмигивает. Улыбается ласково, а вихри незримо окружают его, балуются с косичками, забираются под плащ и, вольные, мчатся дальше, чтобы подарить свое благословение каждому. Шагает по траве бесшумно, легко, а глаза, в которых ветер играет с морскими волнами и бурлит чистая, невинная анемо энергия, выцепляют каждую улыбку, каждый восторженный взгляд и наполняются необъятным счастьем, нежностью. Все, кто называет Барбатоса слабейшим из семерки архонтов, глупцы, не понимающие, что сила его заключается вовсе не в количестве энергии и убитых им недоброжелателей. Сила Венти таится в любви жителей, безоговорочной вере в то, что Барбатос, где бы ни был, всегда приглядывает за городом и всегда придет на помощь. Сила Венти таится и в его собственной любви к Мондштадту, к его жителям, ко всему живому. И даже вино он любит как-то иначе, не просто любовью обычных алкоголиков или манерных дегустаторов, а своей, особой, той, что и в сердцах других возбуждает интерес и симпатию. И пусть будут прокляты все, кто осмелится поднять руку на барда, что своей улыбкой может помирить Бездну и Селестию, а теплым взглядом растопить даже сердце Царицы. Люмин готова расквитаться с каждым, пусть Венти и будет категорически против. — О чем задумалась? — прячет руки за спину, будто смущаясь восторженных возгласов за спиной. Ох, как, наверное, обрадовались бы мондштадтцы, узнай они, что Барбатос и правда вернулся. Нет, что он и не уходил вовсе никуда. Люмин придерживает волосы одной рукой, но на ветер не сетует, сегодня пусть балуется. Да и, можно ли успокоить его, когда рядом стоит Барбатос, любимец ветра, но никогда властитель — лишь друг, подсказывающий направление? — Куда дуют твои ветра сегодня? Венти молча подставляет лицо морскому бризу. Волны набегают на берег тихо, умиротворенно, омывая шипучей пеной ноги, и солнце медленно заходит за горизонт — последние лучи стремятся напоследок согреть лазурь уставших глаз, ложатся узорами на скулы, скользят по губам и прощальным бликом загораются в броши на шее. — Куда душа того пожелает, — смотрит игриво и плечами пожимает, а на губах улыбка, и Люмин думает, что тот, кому эта улыбка достанется за просто так, станет самым счастливым на свете человеком. — И куда желает направиться твоя душа? — Домой. Венти был будто сад, заросший и дикий, но оттого и красивый, величественный. Сесилии там цветут в крепкой дружбе с диким плющом, и трава колосится изумрудным отливом, мягкая и густая. Ступишь по ней босиком и словно окажется в Селестии, но яблоки там будут сладкие и сочные, налитые алым спелым цветом, а сидр хмельной и пьянящий, приятной горечью оседающий на кончике языка. Листва спрячет от любопытных взоров и взамен откроет тебе самые глубокие тайны дикого сада, покажет самое дорогое и проведет по узким тропинкам к сердцу. Там не найти величественных памятников и аккуратно засаженных клумб, и воздух чистый-чистый одурманит голову, уговаривая остаться. Легкость, гармония и свобода — вот каким был запущенный сад души Венти, и Люмин иногда слишком сильно хотелось пробраться сквозь густые заросли, чтобы узнать, что так ревностно и тщательно прячет Барбатос среди густой листвы и душистых сесилий. Но свободный от оков, вольный, Барбатос взмахивал крыльями и улетал до того, как чужая рука успевала бы коснуться самого сокровенного. И вход в дикий сад зарастал лозой. Оставалось лишь любоваться им издалека и просто восхищаться. Потому что Венти, знаете, он такой… Им невозможно не восхищаться. Сяо добавил бы, что его еще и невозможно не любить. — Соскучился? Якша откладывает книгу на тумбочку, переводя внимательный взгляд солнечных глаз на барда в оконной раме. — Ты когда-нибудь научишься пользоваться дверью? — Нет. Легко так, не задумываясь, и спрыгивает на пол. — Кто бы сомневался. Сяо лишь качает головой и улыбается. Одними только уголками губ, но Венти достаточно уже и этого — забирается на кровать, скидывая по пути туфли, и улыбается скромно, будто бы виновато. — А я соскучился. Льнет щекой к груди, вслушиваясь в размеренное сердцебиение. Спокойное такое, умиротворяющее, только лишь в начале пропустившее удар, но оно так всегда, с Венти иначе не бывает. Сяо подставляет ладонь — Барбатос рисует на ней узоры кончиком пальца и сонно хлопает глазами, уставший, но довольный. — Как прошел праздник? — Превосходно. Вино закопано, и Рэйзор пообещал, что мы выкопаем его, когда он вырастет, Кли подумала, что я перевоплотился в ее игрушечного Прыг-скока, а Беннет все-таки разбил бутылку, что дали ему родители. Правда, я ее починил, когда он не видел. О, а еще Люмин открыла замечательную лавку, и там просто невероятно вкусные угощения! — А вино? — Вино? — Барбатос приподнимает голову, растеряно рассматривая Сяо, — я его не пил. — Ты заболел? — Я могу выпить его в любое другое время, — закатывает глаза, — а такой день бывает лишь раз в году. — Ну да, не каждый день все жители города готовят одному тебе столько вина. — Вот-вот, представляешь, что было бы, выпей я его на самом деле? — Они бы обрадовались. — Но тогда им бы ничего не досталось! — Готовят же тебе. — Предлагаешь ночью, пока все спят, пойти и опустошить все бочки с вином? — Предлагаю принять подношение. — Но оно мне не нужно, — Венти хмурится и садится прямо, глядя на якшу сверху вниз, — мне достаточно просто, чтобы они были счастливы, не нужно никаких подношений, я и без них буду рядом столько, сколько смогу. — А теперь попробуй объяснить это мондштадтцам. Барбатос смеется. Перекидывает ногу через Сяо и усаживается на него, склоняясь ниже к лицу. — Я верю, что они и так это прекрасно понимают. Ладонями ведет по щекам — якша доверчиво прикрывает глаза, подставляется, и руками хватается за запястья барда. Тянет на себя. Еще ближе. Пока дыхание не обжигает губы. — И не стыдно тебе? — А должно быть? — Ты оскверняешь великого анемо архонта. Прямо сейчас совращаешь. Мондштадт тебя не простит. — Какой ужас, — Сяо фыркает, скидывая Венти с себя — бард глухо смеется в подушку. — Хей, — тыкает пальцем в щеку, сверкая глазами хитро и влюбленно. Якша косит на него якобы недовольный взгляд, — знаешь. Я сказал, что подношения мне не нужны… Так вот, я соврал. От одного подношения я все-таки не отказался бы. Сяо вопросительно вскидывает бровь, и Венти приподнимается на локтях, улыбаясь загадочно и предвкушающе. — Если бы великий якша согласился подарить мне один поцелуй в качестве подношения, то я, пожалуй, стал бы самым счастливым на свете архонтом. О, и, клянусь, мое благословение преследовало бы его до конца дней! — Это не должно было звучать как проклятие. Бард смеется — Сяо притягивает его ближе. Если Венти для счастья в качестве подношений нужны поцелуи, то якша готов дать ему их целую тысячу. Нет, больше, пока Барбатос не выпьет его всего без остатка. И, наверное, даже тогда Сяо найдет, что отдать в благодарность. За то, что в самом сердце дикого сада Барбатос прячет его — свою любовь.