Кости брошены

В первый раз Харвин хватает и тащит её на её собственной свадьбе. Он протанцевал с ней половину вечера, не скупясь на улыбки и на дерзкие поддразнивания, от которых многие барышни бы покраснели или попросили прекратить. Но Рейнира не просит — она позволяет ему увести её в танец, а потом в ещё один. Он едва её касается, не больше, чем требует узор, в котором движется зал. Он кажется неповоротливым, но ступает плавно, и это выдает в нём воина. Не отвлекайся она так на Деймона, взгляд которого прижигает висок, и на отца, который выглядит больным, она бы насладилась этим вечером, компанией и кавалером, который не отрывает от неё смешливого взгляда. Она мысленно сравнивает его с сиром Колем — с тем, как тот смотрел на неё, когда она предложила ему быть с ней, несмотря на её брак, с тем, как скривилось его лицо от брезгливости и оскорбления. Сир Стронг, думает Рейнира, глядя на его лицо, отреагировал бы иначе. Она словно видит мир с новой стороны с того похода в бордель, а, может, и того раньше — ей восемнадцать, и она начинает понимать, что быть женщиной тоже может быть оружием. Их прерывает Деймон, злит её и выводит из равновесия, вынуждает просить и пытаться поймать в ловушку. Она толком не понимает, чего добивается, когда велит ему сделать её своей женой. Она не думает, что он на это пойдёт. Прежде чем дядя успевает сделать выбор, слышатся крики, и Рейнира видит сира Коля и сира Ланмаута, и всё смешивается в какофонию звуков и резких движений, и неожиданно её подхватывают чьи-то сильные руки. Она едва успевает понять, что происходит, чувствует ладони сира Стронга, и он тащит её прочь, прочь, прочь.

***

Второй раз он подхватывает её с ухмылкой на лице в одном из коридоров замка. У неё от вина раскраснелись щеки, и она улыбается, как давно не улыбалась. Харвин едва мог удержать руки при себе весь вечер, но кажется, никто этого не заметил. От его смелых и безрассудных взглядов было сложно спрятаться, и Рейнира знала, что они этой ночью окажутся в её покоях и что он возьмёт её впервые после рождения Джейса. Эта мысль кружит голову, чуть-чуть, пьянящее чувство близости, свободы в том, что она вольна выбирать, даже несмотря на своё положение. Харвин надёжный, как скалы, в которых обитают драконы. Он немного напоминает зверя, особенно когда вдруг резко останавливает её и целует, прижимая всем телом к стене. Открывает её рот языком и почти стонет, большими ладонями скользя по её телу, и Рейнира ощущает вкус вина и чего-то такого, что есть только в нём. Она знает его как любовника, но всё равно недостаточно хорошо, потому что её по-прежнему удивляет его безрассудство и непосредственность. В первую их ночь они мало говорили, но потом однажды он сказал, что влюбился в неё с тех пор, как увидел покрытую кровью вепря на именинах Эйгона. Рейнира думает, что его любовь простая, в ней нет иллюзорных ожиданий сказки, как у Кристона, или неясного напряжения, как у Деймона. Харвин приходит и берёт, он всегда рядом, когда нужен. Он рычит ей в губы, удерживая за плечи: — Ты всегда по вкусу как необузданность. И он целует её снова и снова, пока не подхватывает и не уносит в спальню. Им везёт, что их никто не видит.

***

В третий раз он подхватывает её шутливо, во время игры с Люцерисом. Он ведёт себя как мальчишка и в какой-то момент урок обращения с мечом обернулся в игру. Он любит их сыновей, которые не называют его отцом, и Рейнира любит его, как мужчину, который был её любовником на протяжении долгих лет. Как отца своих детей. Как знакомого и родного. Как кого-то, кто заставляет её улыбаться. Кто не требует от неё ничего и не накладывает ожиданий. Она читает книгу у Чар дерева, когда он хватает её под смех Люцериса, и кружит, подняв над землей. Рейнира смеётся тоже. Её чувства к нему понятны и дарят покой.