what i wish just one person would say to me

Джейк яркий. Джейк слишком светится, блестит буквально изнутри, потому до жути напоминает летнее солнце, которое жарит и печёт, заставляет плавиться, как таящее липкое мороженое. Джейк смеётся со всеми подряд, поддерживая чужие глупые шутки, обсуждает любые темы, потому что умеет находить общий язык и слишком внимательный к остальным (подмечает всё, что может нравиться собеседнику, абсолютно каждую деталь). В Джейка невозможно не влюбиться. Однако Шим оказывается совершенно слеп к своему близкому окружению, но Сонхун точно-точно его не винит. Ему просто не за что. Ведь влюбиться было только его решением; единогласным решением разума и сердца. Теперь остаётся пожинать плоды своего выбора: тихо, почти беззвучно сплёвывать тёмно-фиолетовые лепестки астр в унитаз, либо глотать за неимением другого выхода. Они знакомятся на первом курсе в далёком освежающем апреле, который пахнет зацветшей вишней и только-только распускающимися цветами; это время почти ускользает, теряется из воспоминаний, потому что память с каждым годом начинает подводить всё сильнее. Уже тогда лучистый Джеюн был доброжелателен ко всем, даже к хмурому некогда фигуристу, которому его доброта казалась чем-то чрезмерно фальшивым. Боже, как же он ошибался. Спустя год к ним присоединяется миловидный, ленивый, но острый на язык Хисын с химического факультета; он, по его же словам, собирается создавать ядерные бомбы, чтобы заработать миллион. Не то чтобы это плохая мечта. Но почему ядерные бомбы?

#

Стоит промозглая осень; на асфальте грязным сплошным месивом валяются опавшие листья, окруженные неглубокими лужами с примесью бензина. Пак неспешно затягивается сигаретой, пока стоит у входа в университет, и долго, почти немигающе смотрит на затянутое тучами небо. Такая же тоска, как у него в груди. Не слышит своего имени, произнесённого чужими губами, не слышит колокольчика велосипеда; глубоко и прочно застревает в своей голове. Невесомо чувствует ладошку на плече, когда его толкают чуть дальше от дороги, и замечает притихшего Ли со сжатыми в полоску губами. Не злится, не расстраивается, просто немного переживает. А Хун почему-то не чувствует ничего (только зуд за грудной клеткой). — Тебя чуть не сбил велосипед, ты в порядке? Сон кивает, стряхивает пепел и решает вовсе выбросить сигарету в ближайшую урну. Выдыхает нагретый воздух, пытаясь успокоиться; рвущийся наружу стебель совершенно никак этому не способствует. Это как утренний ритуал перед занятиями: сначала покурить, затем поблевать. Только жаль, что он не может вместе со всем выблевать и своё глупое, беспомощное сердце. Хисын тянет его за руку в нагретое помещение, боковым зрением наблюдает за состоянием, но разговор заводить не спешит. Ему кажется, что подготовить какую-никакую почву просто необходимо, но откладывать в долгий ящик тоже невозможно. — Мы сегодня обедаем все вместе, ты же знаешь? Сонхун не знает. И лучше бы не знал. Две пары, после которых — обеденный перерыв, пройдут для него нервно, тревожно, словно в ожидании какого-то кошмара. Отвратительно-мерзкое чувство. — Я точно там нужен?  В уме прикидывает все варианты отхода: или сказать, что не сделал домашнее задание, и застрять на жалкие полтора часа в библиотеке, или сбежать сразу после второй домой (просто чтобы никто не трогал, не кидал сочувствующие взгляды).  Он сам знает, что выглядит далеко не так отменно, как раньше.  — Безусловно, — Хисын чуть замедляет шаг, бросает быстрый взгляд на лицо друга, — мы давно не обедали все вместе.  Пак подстраивается под темп и вынужденно (под твёрдым взглядом Ли) соглашается присоединиться. А навстречу — невообразимо счастливый Шим Джеюн.

#

о, не щади! пускай прямой твой взгляд 

убьет меня, — я смерти буду рад. 

(избавь меня от боли)

В коридоре шумно; у Сонхуна разрываются виски от давления, голова тяжелеет с каждой минутой всё сильнее. Он затыкает уши наушниками, чтобы абстрагироваться от беспорядочного гула голосов, и протяжно выдыхает, стараясь дышать по технике квадрата.  Иначе он здесь точно что-то разрушит.  Присаживается на широком подоконнике, облокачивается затылком об окно, прикрывая веки, и немного расслабляется. Водит руками по коленям, вырисовывая незатейливые узоры, пока в уши льётся спокойная мелодия. Чувствует, что ещё чуть-чуть и провалится в сон, потому спешно распахивает глаза, пытаясь сфокусироваться на ближайшем предмете.  Близко не предмет, а человек.  Джейк скромно улыбается (совсем не так, как остальным, это немного обижает), перебирая своими тонкими пальцами выбившиеся крашеные пряди, качается с пятки на носок. Хун вопросительно изгибает бровь, совершенно не имея понятия, что здесь делает один его друзей. Он легко спрыгивает на пол, подходит к Джеюну ближе и резко останавливается.  Ближе нельзя.  В нос бьёт запах кондиционера для белья с астрами (его любимый); Шим совершенно не любит резкие, горькие одеколоны, поэтому предпочитает ими не пользоваться, дабы не перебивать аромат чистой одежды.  Сонхун его в этом поддерживает.  — Что-то случилось? Почему ты здесь?  сердце выпадает из груди  прямо под ноги,  как чернильная клякса,  потому что  Джеюн внезапно подрывается ближе, словно это собираются у него отнять прямо из рук, и обнимает крепко-крепко  буквально  до хруста рёбер.  Мнёт толстовку в области поясницы, опаляет горячим дыханием шею, зарываясь в ключицу лицом, и совсем-совсем незаметно поднимает уголки губ, пока у Сонхуна совершенно теряется связь с космосом и ощущается всё так иррационально; остаётся только стоять, словно придавленный гвоздями, и втыкать в стену напротив.  — Хисын сказал, что ты не хочешь со мной обедать. Я тебя чем-то обидел?  Паку, кажется, нечего на это ответить.  До него даже обрывки фразы доходят с трудом; он не понимает, что ему говорит Шим, поэтому втупую кивает.  — Пожалуйста, давай поговорим, я постараюсь исправить ошибку.  Сон хмурится. О какой ошибке идёт речь? Неужели он как-то спалился перед ним?  — Ты о чём?  Джейк отрывается от ключицы и заглядывает своими невинными глазами прямо в глаза Хуна, ищет признаки обиды, но видит лишь тень непонимания. Вздыхает с лёгкой улыбкой, которая, видимо, никогда не слетает его губ; чуть отстраняется, кладя руки на плечи.  — Ты совсем не слушал, что я сказал, да?  Сонхуну немного стыдно в этом признаваться, но всё же он неловко кивает в согласии. Шим в ответ только поправляет его причёску.   — Увидимся на обеде, Хуни.  Обнимает ещё раз, а Паку кажется, что у него в области ключицы  горит  невидимо- мягкий  поцелуй. 

# 

Половину следующей пары Сонхун благополучно проводит в туалете, выблёвывая фиолетовые цветки, окрашенные алой кровью. Выплёвывает последнюю порцию слюны, и даже давление в грудной клетке становится меньше (ничерта). Он оседает на грязном полу, прислоняясь спиной к кабинке, пытается выровнять сбывшееся дыхание.  Можно даже кросс не бегать, его и тут неплохо выматывает.  Слышит глухие голоса из коридора рядом с уборной; неосознанно прикрывает рот тыльной стороной ладони. Дверь со скрипом отворяется, незнакомец тихо шаркает от одной кабинки к другой, пока не останавливается у той, где сидит сам Пак.  — Долго ты там будешь полы намывать своей задницей?  Хисын. Сон вздыхает с облегчением: пришёл не посторонний человек, который мог бы потревожить его свидание с унитазом.  — А что? Хочешь присоединиться?  — Чем предлагаешь мне намывать?  — Например, своим лицом. Может, наконец, сойдёт эта вечно кислая мина.  — Как у тебя? Пак заливается смехом, заталкивая свою тошноту поглубже, и выходит из кабинки. На него глядят с сочувствующим выражением лица, но тактично молчат. Хун за это страшно благодарен.  Сил на то, чтобы выслушивать часовую лекцию о том, как он «бесподобно» выглядит, нет.  — Перерыв начался, Джеюни нам занял столик, ты ведь идёшь?  Энергия, чтобы ещё и сопротивляться, отсутствует, поэтому он лишь вымученно соглашается (и почему у его друга такая власть?) 

#

В столовой, как обычно, стоит галдёж. Приличная змейка за обедом, в которой до ужаса лень стоять. Хисын остаётся охранять своё место в очереди, а Пака отправляет к Джейку (тот, небось, заскучал уже). Сонхун не сопротивляется, выполняет указание Ли, направляясь к дальнему центральному столику. Подходит ближе, и в глаза бросается совсем нетипичная картина. Задумчивый Шим Джеюн. В сплетении потихоньку поднимается беспричинная тревога. Парню до мурашек непривычно видеть такого друга. Он тихо присаживается напротив, не сводя взгляда, укладывает руки на стол, скрещивая пальцы в замок, и пытается выцепить любое изменение. Хисын подлетает громко, неожиданно; ставит подносы с едой и бросает свою сумку у ножек, совершенно не замечая явно мрачноватую атмосферу. — Какая-то дурочка пыталась стащить последнюю булку, я за неё дрался до последнего. Сонхун обращает внимание на чуть взмокшего химика; того словно отправляли бежать эстафету. Хмыкает и подпирает лицо одной рукой, освобождая из оков замка. Внимательно следит за происходящим вокруг и замечает направляющегося к их столику старосту потока факультета Джейка; брови непроизвольно начинают хмуриться. Староста тихо здоровается и о чём-то начинает перешёптываться с Шимом, который в ответ на его появление дарит лучезарную улыбку. Сонхуну это определённо не нравится. Хисын следит за поведением друга; замечает каждый жест, каждый вздох и каждый взгляд, наполненный грустью и чем-то необъяснимым.  — Ты в порядке?  Хуну хочется ответить, что нет. Он буквально задыхается, сердце мечется в агонии, грудная клетка почти ломается от слишком быстрых ударов.  — Да, просто немного нехорошо.  — Почему тебе нехорошо?  Пожимает плечами, шепчет тихое: «наверное, не выспался», излишне внимательно ковыряясь в рисе.  Есть совсем не хочется.  Имеется огромная вероятность того, что это всё через пять минут окажется в ближайшем туалете.  Тёмно-зелёный стебель начинает доставлять дискомфорт в области глотки; у этого могут быть далеко не самые приятные последствия. Сонхун шумно отодвигает стул, привлекая к себе лишнее внимание, извиняется и пулей вылетает из переполненной столовой.

#

Дома хорошо. Дома можно вздохнуть полной грудью и почувствовать себя в своей тарелке, не боясь распахнуть душу настежь, потому что ты один. Просто никто не смотрит, как ты корчишься от боли, с который привык справляться в одиночку. Пак падает на кровать с чувством, словно он – опустошённая до последней капли ваза, из которой торчат чёрные засохшие цветы, где от цветов одно название. Предчувствует спокойные выходные с телевизором и сериалами, чтобы отдохнуть от буйного внешнего мира; на тумбочке – скопом успокоительные, анксиолитические и обезболивающие. На телефоне – миллион сообщений разом, которые Сонхуну даже не хочется открывать, но если они от Ли, то лучше побояться Бога и ответить. Видит только от Джеюна; сжимает челюсть и молится одному-единственному не сорваться.

sim (ml) j 🤍 ::

хэй, хуни, почему ты так быстро ушёл?

хисын сказал: ты плохо себя чувствуешь

я могу помочь?

почему ты меня не предупредил???

мне что-то принести

эййййй, хуна

ответь, пожалуйста

я переживаю.

Через несколько минут приходит ещё одно вдогонку, а Пак мечтает, чтобы это была лишь его галлюцинация:

sim (ml) j 🤍 ::

я подойду к тебе через три минуты, так что выходи, иначе я поднимусь сам.

Сон наспех накидывает на себе первые попавшиеся вещи и вылетает из квартиры. Решает спуститься по лестнице более разумным вариантом, чем ждать приезда лифта (тот медленнее всех вместе взятых старушек с подъезда). Ветер резко пронизывает каждую оголённую часть тела так, что Хун сильнее кутается в воротник осенней куртки. Видит у скамейки Шим Джеюна, нервно ковыряющего носком кроссовка бедный асфальт. Он прикусывает губы от волнения, чешет запястья до красных отметин и поглядывает периодически на покрывающееся чернотой небо. Сонхун бесшумно спускается по ступенькам, подходит почти вплотную напротив; Джейк дёргается. Поднимает красные глаза и смотрит прямо в душу. Тянет холодные руки к чужому лицу, не отрываясь от созерцания рассыпанных родинок, облизывает губы и усиленно пытается что-то сказать. Пак не торопит. — Знаешь, я заходил в тот магазинчик небольшой, который недалеко от нашей школы. Ну, знаешь, где мы учились вместе. Хун кивает: помнит; не перебивает. — Там всё та же тётушка, кстати, которая вечно тебя подкармливала, потому что ты забывал обеды дома, — мелодично смеётся, опускает взгляд на (почти) белоснежные кроссовки, — сказала, что ты давно-давно не заходил, вроде как.. соскучилась. Сонхуну плохо. И физически, и морально. Он чувствует, как к горлу начинает подкатывать тошнота. Но перебивать всё ещё не смеет. — Я... — дышать прерывисто, — тоже соскучился, Хун-а. Ощущение, что я не видел тебя тысячу лет, хотя мы учимся в одном университете. Ощущение, что ты с каждым днём отдаляешься от меня всё сильнее и сильнее, я боюсь. Джеюн тянет руками куртку Сона, падает лбом на его плечо. — Я боюсь, что в один день проснусь и пойму, что мы друг для друга чужие люди, а тебя у меня забрали. — Кто может меня у тебя забрать? Шим вновь смотрит этими красными глазами, наполненными слезами. Старается сдерживать их. — Все. Пожалуйста, я хочу договорить. Пак замолкает. А Джейк всё ещё не отрывает своего взгляда. — Ты мне нравишься. Ужасно нравишься. Я забыл, что хотел сказать ещё, придумывал по пути столько всего, а сейчас.. когда смотрю, так и всё – слова растворяются в воздухе. Идёт большой поток слов, слишком большой поток слов. Но главные предложения Сонхун всё же сумел выцепить. Ты мне нравишься. Он прикрывает своей ладошкой чужой рот, намекая остановиться. Шим в самом деле прекращает болтовню, только смотрит пугливым загнанным зверем, отчаянно цепляясь за бока. — Ничего поромантичнее придумать не мог? Паку тепло. Не потому, что услышал заветные слова, которые мечтал услышать ещё с тех первых секунд, когда понял: влюбился; а потому, что этот самый человек искрится ярче любого бенгальского огня из-за него – Сонхуна. Любые астры, размножающиеся в организме со скоростью света, стоили того, чтобы подождать и пожить подольше.