твои возлюбленные

— Аргх… Блять, черт, черт, черт. Черт побери! Свет луны просачивался сквозь окно, незакрытое шторами, прямо на тебя, пол и стену позади. Ты стояла на коленях, опираясь руками об стену: то смотрела перед собой широко распахнутыми глазами, то щурилась, то крепко-крепко жмурилась. Дрожащими руками схватилась за часто-часто вздымающуюся грудь, не понимая, что на этот раз случилось. Беспричинные тревога, страх и паника никак не покидали твои тело и разум, и ты просто сидела и задыхалась, не в силах отвлечься хоть на что-то, чтобы помочь себе. Какая же беспомощность. Бесит. Ужасно бесит. Такой тебя не видел еще ни один человек. Ни один. Подобное состояние всегда оставалось секретом между тобой и немыми, безжизненными стенами комнат. Какой бы психически нестабильной и травмированной ни была, ты не можешь показывать свою слабость перед другими. В памяти окружающих людей ты навсегда должна остаться слегка язвительной, саркастичной и непоколебимой, той, которая не лезет за словом в карман и вызывает чаще всего злость и неприязнь, редко — понимание. Ты просто не можешь в мгновение ока разрушить этот образ, свою репутацию, за которую ты на самом деле трясешься, пусть по тебе и не скажешь. Никто не должен знать, что твоя крыша давно улетела, и жалкие крохи твоей психики держатся на каких-то комедийных сериалах, алкоголе, табаке и скандалах с другими. Нельзя. Просто нельзя, чтобы об этом узнали. Узнают — всему конец. Все поймут, что не такая ты уж и сильная, харизматичная и нарциссичная. Ты просто всегда непонятно чего боишься, неуверенная и слабохарактерная, бесхребетная тряпка. Узнают — засмеют так, что не отойдешь от этого, только свихнешься сильнее, и всё. К психотерапевту, естественно, тоже не пойдешь, еще чего не хватало. Вот и сидишь теперь, трясясь, как стиральная машинка, издавая непонятный набор звуков и задыхаясь так сильно, как никогда до этого. Всё вокруг такое нереальное, настолько, что сомневаешься в том, реальна ли ты на самом деле. Такие слабые люди не могут существовать, нет. Рывком поднимаешься и достаёшь из ящика стола наполовину опустошенную бутылку спиртного и еще не открытую пачку сигарет. Алкоголь ты выпиваешь на раз-два и бросаешь ненужную бутылку на пол. Через несколько секунд подносишь здорово трясущимися руками огонь зажигалки к концу и сигарету и глубоко затягиваешься. Конечно, это не так хорошо помогает, отчего ты вдруг разразилась плачем. Нет, даже не плачем — ты просто воешь и размазываешь тушь обильно текущими слезами. Но слезы всё текут и текут, а ты всё не успокоишься. Паника и отчаяние накатывают с новой силой. Мир перед глазами черный и самый что ни на есть реальный. Это и есть окружающий тебя мир, дорогая. Нетерпеливые стуки по входной двери заставляют тебя резко затихнуть. Всё еще дрожа, ты тихо подходишь к двери, смотришь в глазок и чуть не начинаешь громко материться. Твою мать, это Риндо! Так не вовремя! — (Твое имя), это я, Риндо, — парень машет рукой. — Я знаю, что ты стоишь там и смотришь, открывай. Его руки скрещены на груди и он смотрит в сторону, почему-то хмурясь. Ты не можешь даже примерно представить, по какой причине он приперся к тебе так поздно. Ты нервно глотаешь и резко открываешь дверь, отворачиваясь от незваного гостя и идя обратно в гостиную, где только что происходило нечто кошмарное. Дверь закрывают, и ты слышишь звон ключей и щелчок замка. — Чего это мы отвернулись? Я понимаю, что я поздно, но не думал, что ты будешь настолько не рада, — хмыкает Риндо. Обнимаешь себя за плечи и изо всех сил сдерживаешь эту чертову непрекращающуюся дрожь во всем теле. Как же он, блять, вовремя! Из всех людей именно он! — Еще бы я радовалась, придурок. Мой любовник, с которым я тебе изменяю, еле успел спрятаться, дебил, — как можешь делаешь свою интонацию буднично язвительной, будто это не ты только что ревела на ровном месте. — О, прости. Я тебе написал, но вы, похоже, так увлеклись, что ты не слышала. В следующий раз обязательно переломаю ему ноги, чтоб больше не убегал. Он подходит к тебе со спины и останавливается в нескольких сантиметрах от тебя. — Что с тобой? У тебя чертовски странный голос. Всё нормально? — Отвяжись. Зачем приперся? — так незаслуженно грубишь собственному парню, но его волнение и рука, гладящая тебя верх-вниз по плечу начинают вызывать у тебя слезы, которые несколько секунд назад пришлось насильно остановить. Риндо не выдерживает и поворачивает тебя к себе. Твое красное лицо, размазанная тушь, мокрые глаза и дрожащие губы застают его врасплох, и он несколько мгновений молча смотрит. — Кто? — спрашивает он с интонацией, не предвещавшей ничего хорошего для твоих предполагаемых обидчиков. — Я. Будто дамбу прорвало. Ты сорвалась и начала протяжно и надрывно плакать, так, как не плакала никогда в своей жизни, всхлипывая и хватая воздух ртом. Ты спрятала лицо в руках, чтобы Риндо не видел твое ужасное, красное и зареванное грязное лицо. Тот растерянно говорит тебе что-то, ты уже ничего не разбираешь из-за собственного плача. Тебя тут же загребли в объятия и усадили на диван. Руки медленно и утешающе гладили тебя по спине, а слезы всё не прекращались. У младшего Хайтани до этой ночи не было опыта в утешении людей, и он не знал, что, в принципе, он должен делать, чтобы тебе полегчало. А спросить у кого-то сейчас нет никакой возможности. Вот и остаётся быть рядом и дарить всю ласку и заботу, на которую он только способен. Через час ты уже лежала на кровати, укрытая одеялом и мирно посапывающая. С чистым лицом, в пижаме и с расчесанными перед сном волосами. Очки Риндо лежали на прикроватной тумбе, а сам он был рядом с тобой и строчил брату насчет хорошего специалиста в области психологии, свободной рукой несильно сжимая твои пальцы. Ночевать он, похоже, будет здесь. Риндо не из тех, кого можно назвать тактильными и крайне любвеобильными — это совсем не про него. Но быть рядом со своей второй половинкой, баловать, быть ей поддержкой, окружать заботой и защитой и принимать её такой, какая она есть на самом деле, он считает негласной обязанностью и основой основ.