Улица. Ночь. Фонарь. Кабак.

      Внезапная вибрация телефона вырвала Кисаки из водоворота мыслей. Экран вспыхнул, отображая короткое, как удар ножа, сообщение от Ханмы: «Футляр – это важно. Не открывай его, пока не будешь уверен, что ты точно один, лучше когда будешь дома». Холодок, змеёй, скользнул по спине, оставляя за собой ледяной след. «Не открывай его, пока не будешь уверен, что ты совсем один» — слова эхом отдавались в голове, вызывая тревогу, густую и липкую, как смола. Что было внутри? Какая тайна пряталась в этом загадочном футляре? И кто или что представляло ту угрозу, о которой намекал Ханма? Загадка Ханмы, и без того окутанная туманом таинственности, только что стала намного, намного страннее.       Кисаки погрузился в собственный внутренний мир, где мысли кружились, подобно вихрю, затягивая его всё глубже. Что же значило это странное сообщение? Какой новый трюк придумал Ханма на этот раз? И почему он исчез на целый день, оставив после себя лишь это тревожное послание? Его раздумья прервал грубоватый голос Саши:       – Может, тебе чего покрепче налить? А то ты сидишь тут с этим детским соком.       – Нет! – раздалось как выстрел, хором крикнули Елена и Артем, заставив остальных замолчать. Обстановка мгновенно накалилась, словно кто-то незаметно подбросил искру в бочку с порохом.       – Пусть лучше сок пьет, вам же завтра на пары, – оправдывалась Елена, её голос звучал немного напряженно.       – Ну вообще-то нет, завтра суббота, – недоумевал Саша, прищурившись.       – Просто пусть лучше не пьет, так всем лучше, – резко добавил Артем, и в воздухе повисло неловкое молчание.       Забыв о футляре на некоторое время, Кисаки наблюдал за игрой своих друзей. Они играли, яростно спорили, обсуждая что-то ещё часа два, перед тем как, наконец, начать расходиться.       Кисаки проводил одногруппников на такси, попрощался с Еленой и Артёмом и направился домой. Тяжесть футляра, лежащего в его сумке, ощущалась не только физически, давя на плечо, но и метафорически, приковывая его мысли к неразгаданной тайне Ханмы.       Шаг за шагом, он брел домой, каждый звук его шагов отдавался эхом в пустой голове, перебиваемый лишь ускоряющимся сердцебиением.       Дома, словно в попытке отсрочить неизбежное, он забыл о футляре. Механические движения – смена одежды, умывание, горький привкус лекарств на языке. Но сон не приходил. Внезапный рывок, и рука уже в сумке, вытаскивая зловещий футляр. Желание разгадать тайну боролось с остаточным страхом, внушенным предупреждением Ханмы. Что там? Сердце бушевало, отбивая беспокойный ритм в тишине опустевшей квартиры.       Наконец, он решился. Глаза зажмурились, в ожидании чего-то ужасного, чего-то, что могло его напугать до смерти. Но вместо ожидаемого ужаса – лишь ключ и записка, сложенная вдвое, словно скрывающая что-то ценное или, наоборот, ужасающе пустое.       «Испугался?» – надпись казалась издевательской, украшенная радостным, циничным смайликом. Перевернув записку, он прочитал продолжение: «Меня долго нет дома, мог бы ты поухаживать за Sun, это мой цветок, скоро должен раскрыться, не хотелось бы, чтобы он завял». Гнев, резкий и неуправляемый, пронзил его насквозь. Это всё?! Целый день молчания, загадочные сообщения, угроза опасности… ради какого-то проклятого цветка?! «Пусть он сгниёт!» – прошипел он, швырнув футляр на пол, как ненужный предмет.       Сон не приходил. Раздражение смешивалось с недоумением. В памяти всплыли воспоминания о последнем визите в квартиру Ханмы. Никаких цветов, ни следа заботы о растениях. Он купил его перед отъездом? Когда он успел? Весь день перед его отъездом они провели вместе… Этот вопрос, как навязчивая мелодия, не отпускал его, оставляя в полной неизвестности, перед лицом новой, ещё более загадочной тайны.       Бессонница, словно липкая паутина, опутывала Кисаки. Раздражение и тревога, смешавшись в невыносимый коктейль, заставляли его метаться в постели. Внезапно, решение пришло, как озарение. Вскочив с кровати, он оделся молниеносно, схватив телефон и вызывая такси. Нетерпение билось в висках, каждый звук казался невыносимо громким.       Когда такси подъехало, он спустился вниз, словно преступник, спешащий на место преступления. Водитель, пожилой мужчина с усталым лицом, бросил на него вопросительный взгляд:       – Куда это ты так поздно собрался, паренек?       – Неважно, везите по этому адресу, – Кисаки сунул водителю записку с адресом, чувствуя, как его рука дрожит. К счастью, он уже бывал у Ханмы, поэтому знал, как добраться.       Дорога казалась бесконечной. Он проверял адрес, сверяясь с тем, что когда-то дала ему Елена. Всё сходилось. Выйдя из такси, он поднялся по лестнице, ключ из футляра уже был в руке. Ключ, который, казалось, таил в себе больше, чем просто возможность открыть дверь.       Дверь поддалась беззвучно. Он оказался в пустой квартире. Не просто пустой, а вымершей, словно здесь не ступала нога человека месяц. Кисаки не стал включать свет, лишь достал телефон, включив фонарик. Шаг за шагом, он прошел к спальне, сердце замирало от каждого скрипа половиц. Там всё было так же, как и прежде.       Усталость, словно волна, накрыла его. Он плюхнулся на кровать, мысли всё ещё кружились в голове, как листья в осеннем вихре. И, наконец, под тяжестью пережитого, он провалился в тревожный, беспокойный сон.

***

      Солнечный луч, пробившееся сквозь щель в шторах, резко ослепил Кисаки. Он щурился, не понимая, где находится. Смутные обрывки воспоминаний – пустая квартира, ключ, футляр… Вспомнил. Вчерашний вечер, Ханма, загадочный цветок… Он был в квартире Ханмы.       Поднявшись с кровати, он оглядел комнату. Одежда Ханмы аккуратно сложена на стуле – он решил, что старший не будет против, если он возьмет что-нибудь переодеться. На кухне, на солнечном подоконнике, его ждал сюрприз – Sun. Бутон, налитый соком жизни, вот-вот должен был раскрыться, демонстрируя свою красоту.       Квартира, однако, оставляла желать лучшего. Пыль, словно седой туман, покрывала некоторые предметы. Кисаки не мог оставить всё так, какая-то странная ответственность вдруг легла на его плечи. Он начал уборку, с неожиданным для самого себя рвением: разложил вещи на места, вытер пыль, протёр полы, аккуратно полил цветок. Чистота, словно свет, проникала в каждый угол квартиры, вытесняя мрачную атмосферу заброшенности.       Голод, проснувшись, заставил его вспомнить о еде. Холодильник, как и следовало ожидать в стиле Ханмы, был почти пуст. Он заказал еду на дом, покачивая головой: «Нужно будет сходить в магазин и купить что-нибудь на вечер». Вечер? Мысль проскользнула, словно мимолетное видение: «Я ведь не собираюсь здесь оставаться». Но тут же её перебили сообщения от близнецов, любопытствующих о содержимом футляра. Он не ответил, решив, что объяснения потребуют больше времени.       Курьер доставил еду. Кисаки, кое-как заставив себя съесть пару ложек , выпил таблетки, которые, к счастью, оказались в его сумке.       Кисаки рухнул на кровать, взяв телефон. Новости, словно пестрый калейдоскоп, мелькали перед глазами – пустая попытка отвлечься от назойливых мыслей и загадочном поведении Ханмы. Но бездействие давило. Наконец, собравшись с силами, он решил отправиться в магазин. Район был ему незнаком, поэтому, сверяясь с картой на телефоне, он нашел ближайший супермаркет.       В магазине, стоя перед стеллажами, он раздумывал, что купить. Не зная, сколько пробудет здесь, он решил остановиться на продуктах с долгим сроком хранения: коробка каши, пачка долгоиграющей лапши быстрого приготовления, несколько упаковок чая. С этими нехитрыми покупками он вернулся в квартиру Ханмы.       Разложив продукты по местам, он снова переоделся в одежду старшего, чувствуя себя, неожиданно для себя, комфортно и непринужденно. Решение остаться на ночь пришло само собой: «Цветок скоро распустится, хочу увидеть это первым, раз уж он мне так потрепал нервы», – пробормотал он, плюхаясь на кровать. Проверяя телефон, он заметил, что Шу так и не написал. С этой мыслью он и задремал.       Утром, проснувшись, он обнаружил пропущенный звонок с неизвестного номера. «А вдруг это Ханма?» – промелькнуло в голове. Он попытался перезвонить, но абонент был недоступен. Грусть, словно легкий туман, окутала его.       Поднявшись, он направился на кухню. Приготовил себе простой завтрак из вчерашних покупок, выпил таблетки, подошёл к цветку. Sun все ещё не распустился. Переодевшись в свою одежду, он вызвал такси и поехал домой. По дороге он долго рассматривал ключ от квартиры Ханмы, и, пробормотав что-то себе под нос, прицепил его к своей связке ключей.       Дома он сел за уроки, решив наверстать домашнюю работу за всю неделю. Этим он хотел обеспечить себе свободу в ближайшие дни, освободив время от зубрежки.       День Кисаки превратился в монотонное чередование страниц учебников и листов тетрадей. Домашка на неделю вперед обернулась изнурительным марафоном, требующим напряжения всех сил. Между строчками он то и дело прерывался, проверяя телефон – безрезультатно. Молчание Ханмы повисало в воздухе, тяжелым, невыносимым грузом. Наконец, завершив эту изнурительную работу, он швырнул телефон на тумбочку, стремясь погрузиться в сон, но беспокойство, подобное призраку, преследовало его. Сон не приходил, тревожные мысли вихрем кружились в голове, не давая покоя.       На следующий день избавившись от назойливого внимания близнецов – ловкой хитростью, сославшись на неотложные дела, – Кисаки направился к дому Ханмы. Желание увидеть распустившийся цветок Sun было лишь прикрытием, скрывающим истинную причину его визита. «Все таки мне так нервы потрепали из-за него, я достоин того, чтобы первым увидеть цветение». Однако, бутон по-прежнему оставался нераскрытым, молчаливым укором.       Дни тянулись один за другим, так проходила неделя. Ханма исчез, словно растворился в воздухе, не отвечая на звонки и сообщения. Кисаки ежедневно приходил в заброшенную квартиру, иногда оставаясь на ночь. И вот что поразительно: в этом доме, ставшем символом тревоги и тайны, его посещал глубокий, спокойный сон. В тишине, среди застывшего времени и пыли, он находил неожиданное умиротворение, словно эта пустота, это молчаливое пространство служило убежищем от его повседневной, наполненной тревогой жизни. Здесь, посреди этой тишины, он находил странный, необъяснимый покой.       Пятница. Кисаки, погруженный в студенческие дебри, внезапно почувствовал вибрацию в кармане. Сообщение. От Ханмы. Экран телефона высветил лаконичный, но дерзкий текст: «Привет, ну как ты? Соскучился? Я сегодня возвращаюсь, как насчет того, чтобы завтра встретиться на том месте, где ты меня встретил на выходных?». Недоумение мгновенно смешалось с раздражением, оставляя после себя горький осадок. Наглость Ханмы поражала. Неделя молчания, неделя тревоги – и вот такое беззаботное сообщение.

***

      Уезжая, Ханма испытывал неясное, но глубокое беспокойство. Кисаки казался ему слишком вялым, измученным. Мысль о том, что с парнем что-то не так, не покидала его. Конечно, учеба и друзья важны, но… Первые дни после отъезда он с удовольствием наблюдал за реакцией Кисаки на сообщения, внимательно слушал его рассказы о прошедшем дне, отвечая с личного телефона в те редкие моменты, когда удавалось вырваться из водоворота дел. Но к середине недели всё изменилось.       Рабочий телефон стал единственной связью с внешним миром, а дела бара и группировки поглотили его без остатка. Связь с Кисаки прервалась, оставляя его в тяжелом ожидании. Идея разыграть Кисаки через Елену было конечно весёлой, но Ханма понимал – это не то, не те эмоции, не те чувства. Всю неделю он был погружен в работу, ему удалось лишь один раз позвонить Кисаки, но тот не взял трубку. Но за это время Ханме повезло, в группировке не было одного приставучего человека, из-за чего не было назойливое внимание, это стало своеобразным отвлечением от мучительных мыслей.       По возвращении домой осознание необходимости встречи с Кисаки ударило с необычайной силой. Он написал сообщение о встрече. Он скучал. И гораздо сильнее, чем хотел бы признаться себе.

Продолжение следует...