Улица. Ночь. Фонарь. Кабак.

      Утро в квартире Ханмы началось с ленивого копошения в одеялах и чьего-то настойчивого языка, который пытался пробиться сквозь сон к реальности.       — Отвали, — пробормотал Кисаки, зарываясь лицом в подушку и натягивая одеяло на голову.       — Не-а, — довольно отозвались откуда-то сбоку. — Я тут посчитал, мы в Токио, у нас целая неделя впереди, и я не дам тебе проспать ни одного дня.       — Убью.       — Потом. Вставай давай.       Ханма стянул одеяло, открывая взору взлохмаченного, жмурящегося от утреннего света Кисаки. Тот выглядел так, будто готов был прямо сейчас совершить первое в своей жизни убийство.       — Ты охренел?       — Абсолютно. — Шуджи навис сверху, чмокнул в нос. — Подъём, солнышко. У нас планы.       — Какие, блять, планы? Я спать хочу.       — Спать будешь дома. А здесь мы гулять будем. Вставай, вставай.       Кисаки предпринял вялую попытку отпихнуть его, но Ханма был тяжёлым, тёплым и пах чем-то вкусным: то ли кофе, то ли свежей выпечкой.       — Ты уже сходил куда-то? — подозрительно спросил Кисаки, принюхиваясь.       — Ага. В кофейню через дорогу. Там такие пончики пальчики оближешь. Ждут тебя на кухне.       — Пончики?       — С клубникой. Твои любимые.       Кисаки вздохнул, понимая, что борьба проиграна. С пончиками Ханма знал, чем брать.       — Ладно. Но ты мне за это должен.       — Весь вечер твой, — легко согласился брюнет и, чмокнув его ещё раз, наконец слез.       На кухне действительно ждали пончики. И зеленый чай. И свежие фрукты, которые Ханма, видимо, успел купить вместе с пончиками. Квартира, ещё вчера казавшаяся заброшенной и пыльной, сегодня выглядела почти обжитой — чемоданы разобраны, вещи разложены по шкафам, на подоконнике стояла вазочка с какими-то цветами.       — Когда ты всё успел? — Кисаки обвёл взглядом кухню.       — Пока ты спал. Я вообще-то много чего успеваю, когда не отвлекаюсь на одного ворчливого иностранца.       — Сам иностранец.       — Ну да. Мы оба японцы. Сладкая парочка.       Кисаки фыркнул, но пончик откусил с явным удовольствием.       — Так, — Ханма уселся напротив, пододвигая к себе чашку с кофе, — план на сегодня. Сначала идём закупаться всякой хернёй. Потом в тот парк, тот, где мы в детстве лазали. Я вчера гуглил, он всё ещё работает. И наконец ужин. И кино или еще что-то, если захочешь.       — А если не захочу?       — Тогда просто погуляем. Мне не сложно.       Кисаки посмотрел на него поверх чашки. Ханма выглядел… расслабленным. Домашним, что ли. Без своей вечной показной самоуверенности, без этой дурацкой ухмылки. Просто сидел, пил кофе и смотрел на него тёплыми глазами.       — Чего? — спросил Шуджи, заметив взгляд.       — Ничего. Просто… ты странный сегодня.       — Это я-то странный? Обычно ни свет, ни заря подрываешься, а тут выспаться решил, у бабушки за пару дней изнежился? Сегодня ты у нас с утра сонный ёжик.       — Сам ёжик.       — Спорим, я колючее?       — Спорим, я в тебя сейчас что-нибудь кину?       — Попробуй.       Кисаки попробовал. Брюнет ловко уклонился, перехватил его руку и, дёрнув на себя, чмокнул в губы, перепачканные клубничным джемом.       — Фу, — беззлобно сказал Тетта, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Липко.       — Вкусно, — возразил Ханма и облизнулся. — Ладно, ешь давай, а то всё остынет.

***

      Шопинг в Токио оказался тем ещё испытанием, вчерашнее болтание по магазинам оказалось разминкой. Ханма таскал его по магазинам с энтузиазмом ребёнка, которому впервые дали деньги на карманные расходы. Он покупал всё подряд — дурацкие футболки с принтами, смешные носки с котами, какие-то фигурки, брелоки, даже пару свитеров, которые Кисаки категорически отказывался мерить, но Ханма всё равно купил, прикинув на глаз.       — Ты собираешься открывать здесь филиал своего бара? — поинтересовался Кисаки, когда очередной пакет с бесполезной, по его мнению, хренью отправился в общую кучу.       — Не, это тебе.       — Мне это нахер не сдалось.       — Будет сдаваться. Вот увидишь.       В какой-то момент Тетта поймал себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины. Шуджи носился по магазину, примерял какие-то дурацкие шапки и строил рожицы в примерочной, и это было… легко. По-человечески легко.       — Идём, — позвал он, когда Ханма вынырнул из очередного отдела. — Хватит уже.       — Всё, всё, сдаюсь. — Шуджи закинул на плечо очередной пакет. — Куда теперь?       — В парк. Ты же хотел.

***

      Парк изменился. Конечно, шестнадцать лет — срок приличный. Деревья стали выше, старые качели заменили новыми, но очертания остались теми же. Кисаки шёл по знакомым дорожкам и чувствовал, как память услужливо подкидывает картинки из детства.       — Здесь была лавочка, — сказал он, останавливаясь. — Мы на ней сидели, когда ты меня конфетой угощал.       Ханма подошёл ближе, огляделся.       — Лавочку, кажется, перенесли. Но дерево вон то помню. — Он кивнул на огромный клён. — Ты пытался на него залезть и чуть не убился, а я тебя ловил.       — Я не пытался. Ты меня затащил.       — Подробности ни к чему.       Они бродили по парку, пока не начало темнеть. Ханма рассказывал какие-то истории из своего детства, Кисаки вставлял язвительные комментарии, и это было похоже на диалог двух старых друзей, которые знают друг друга сто лет. Что, в общем-то, было недалеко от правды.       — Замёрз? — спросил Ханма, заметив, как Кисаки прячет руки в карманы.       — Немного.       — Пошли домой тогда. Согреваться будем.       В его голосе проскользнуло что-то такое, от чего у Кисаки почему-то потеплело в груди. Или это просто от ветра.

***

      Квартира встретила их теплом и тишиной. Ханма запер дверь, бросил пакеты в прихожей и, не говоря ни слова, стянул с Кисаки куртку, повесил на вешалку.       — Иди в душ, я пока чай сделаю.       — Сам знаю, — буркнул Кисаки, но в душ пошёл.       Горячая вода стекала по спине, смывая усталость и холод. Кисаки стоял под струями, закрыв глаза, и думал о том, как странно всё устроено. Полгода назад он даже не знал, что этот придурок существует. А сейчас не представлял, как жил без него.       Когда он вышел, закутанный в халат, который нашёлся в шкафу ванной, Ханма уже ждал на кухне с двумя кружками чая и тарелкой каких-то сладостей.       — На, согревайся.       Кисаки сел напротив, взял кружку. Молчали. Но молчание было уютным, тёплым, как и этот чай.       — Знаешь, — сказал вдруг Ханма, — я ведь правда рад, что это ты.       — Что?       — Ну, что мы встретились тогда. У клуба. Что ты оказался тем самым пацаном из детства. Что… всё так сложилось.       Кисаки посмотрел на него. Ханма выглядел серьёзным. Необычно серьёзным.       — Я тоже, — тихо ответил он. — Хотя ты бесишь.       — Бешу, но любишь.       — Допустим.       Ханма усмехнулся, потянулся через стол и взял его за руку. Большим пальцем погладил костяшки.       — Иди сюда, — сказал он тихо.       Кисаки послушно встал, обошёл стол и остановился рядом. Ханма потянул его, усаживая к себе на колени, и уткнулся носом в шею.       — Тёплый, — довольно выдохнул он.       — Ты как ребёнок, — фыркнул Кисаки, но руки сами собой обвили его шею.       — Твой ребёнок?       — Наглый.       — Любимый.       Кисаки не нашёлся, что ответить, потому что это было правдой. Он чувствовал, как внутри разливается то тёплое, липкое, незнакомое, что в последнее время появлялось всё чаще. Хотелось прижаться сильнее, зарыться носом в его волосы и не отпускать.       — Шу, — позвал он тихо.       — М?       — Пошли в спальню.       Ханма поднял голову, посмотрел ему в глаза. Взгляд у него стал другим — темнее, тяжелее.       — Уверен?       Вместо ответа Кисаки сам поцеловал его. Мягко, но настойчиво, прикусывая нижнюю губу. Ханма выдохнул ему в рот что-то неразборчивое и подхватил на руки, вставая.       В спальне горел только тусклый свет от уличных фонарей, пробивающийся сквозь тонкие шторы. Ханма опустил Кисаки на кровать, навис сверху, разглядывая его лицо.       — Красивый, — сказал просто, без обычной насмешки.       — Сам знаю.       — Какой скромный.       — Иди ты.       — Иду.       Ханма наклонился, целуя, медленно, тягуче, смакуя. Язык скользнул по губам, проникая внутрь, сплетаясь с его языком в ленивом танце. Кисаки выдохнул, запуская пальцы в его ещё влажные после душа волосы, притягивая ближе.       Поцелуй становился глубже, жаднее. Ханма стягивал с него халат, не разрывая контакта, оглаживал плечи, ключицы, спускался ниже. Кисаки выгибался навстречу, ловил ртом воздух, когда губы Шуджи находили особо чувствительные места на шее.       — Шу…       — М?       — Не останавливайся.       — Даже не думал.       Ханма отстранился ровно настолько, чтобы стянуть с себя футболку и помочь Кисаки избавиться от халата окончательно. Тот лежал перед ним — растрёпанный, с припухшими от поцелуев губами, с разметавшимися по подушке короткими волосами, и смотрел так, что у Ханмы перехватывало дыхание.       — Ты как думаешь, сколько мы не виделись? — хрипло спросил он, проводя рукой по его боку.       — Дня два.       — А кажется что вечность.       — Хватит разговаривать.       Ханма усмехнулся, наклоняясь, чтобы поцеловать его в грудь. Медленно, почти благоговейно, он целовал каждый сантиметр его кожи, спускаясь всё ниже. Кисаки дышал прерывисто, сжимал в кулаках простынь, стараясь не застонать слишком громко.       — Тш-ш, — прошептал Ханма, поднимая голову. — Не сдерживайся. Я хочу тебя слышать.       — Ты специально…       — Специально.       Он накрыл ртом его член, и Тетта выгнулся, закусывая губу, чтобы не закричать. Брюнет работал языком, руками, не давая опомниться, доводя до исступления. В голове мутилось, мысли путались, оставались только ощущения — горячий рот, сильные руки, тихие звуки, которые он всё же не мог сдержать.       — Шу, я… — выдохнул он, чувствуя, как подкатывает.       — Рано, — отозвался тот, отстраняясь. — Мы только начали.       — Сука.       — Сам такой.       Ханма потянулся к тумбочке, где ещё вчера предусмотрительно оставил смазку и презервативы. Кисаки следил за ним мутным взглядом, тяжело дыша.       — Иди сюда, — позвал он.       — Лежи уже.       — Командир нашёлся.       — Я ведь старше.       — На два года всего лишь.       — Тоже аргумент.       Ханма щедро выдавил смазку на пальцы, наклонился поцеловать его в живот, отвлекая, и одновременно скользнул рукой ниже. Кисаки вздрогнул, когда палец коснулся входа, но не сопротивлялся, только сильнее сжал его плечо.       — Расслабься, — прошептал Ханма, целуя его куда-то в ключицу. — Всё хорошо.       — Я уже расслаблен больше некуда, — выдохнул Кисаки, но голос дрогнул, когда палец проник внутрь.       — Врёшь.       — Иди…       Он не договорил — Ханма поцеловал его, заглушая очередной стон, и одновременно добавил второй палец. Кисаки выгнулся, прижимаясь теснее, разрывая поцелуй, чтобы вдохнуть.       — Больно?       — Нет. Просто… непривычно.       — Сейчас привыкнешь.       Татуированный двигал пальцами медленно, осторожно, разминая, растягивая, находя нужные точки и заставляя Кисаки тихо постанывать в плечо. Когда третий палец вошёл почти без сопротивления, Шуджи понял, что готов и сам настолько, что в глазах темнело.       — Солнышко, — позвал он хрипло. — Посмотри на меня.       Кисаки повернул голову, встретился с ним взглядом. Глаза у него были тёмные, расширенные, влажные.       — Всё хорошо?       Вместо ответа Кисаки сам потянулся к нему, поцеловал и прошептал в губы:       — Трахай уже.       Ханма выдохнул, то ли смешок, то ли стон, и, натянув презерватив, приставил член ко входу. Вошёл медленно, давая привыкнуть, чувствуя, как Кисаки дрожит под ним, сжимает его плечи, дышит рвано.       — Всё хорошо? — повторил он, замирая.       — Блять… Шуджи, если ты ещё раз спросишь…       — Молчу.       Он начал двигаться, сначала осторожно, потом смелее, находя ритм, от которого Тетта выгибался и глухо стонал, прижимаясь лицом к его шее. Ханма целовал его куда попало: в висок, в скулу, в уголок губ, в мокрые от пота волосы, и не мог остановиться, потому что это было слишком, слишком хорошо.       — Шу, я… — Кисаки сорвался на всхлип, впиваясь ногтями в спину. — Ещё…       — Знаю, — выдохнул Ханма, ускоряя ритм. — Я рядом.       Он обхватил рукой его член, двигая в такт толчкам, и через несколько секунд Тетта кончил с глухим стоном, выгибаясь, сжимаясь вокруг него так, что у Ханмы потемнело в глазах. Ещё пара движений, и он последовал за ним, утыкаясь лицом в подушку рядом с его головой, пытаясь отдышаться.       Несколько минут они лежали неподвижно, только тяжёлое дыхание нарушало тишину. Позже Ханма с трудом разлепил глаза, посмотрел на Кисаки. Тот выглядел полностью опустошённым, но довольным.       — Живой? — хрипло спросил Шуджи.       — Не уверен.       — Ясно. Значит, всё хорошо.       Кисаки фыркнул, но сил на полноценный смех не нашлось. Ханма осторожно вышел из него, выбросил презерватив, обтер следы на себе и на блондине и, вернувшись, притянул его к себе, укрывая одеялом.       — Спи, — сказал он, целуя в макушку.       — А ты?       — А я на тебя посмотрю.       — Извращенец.       — Зато твой извращенец.       Кисаки хмыкнул, но глаза уже закрывались сами собой. Он прижался щекой к его груди, слушая ровное сердцебиение, и провалился в сон, тёплый, спокойный, без сновидений.

***

      Утром его разбудил запах чая и яичницы. Ханма сидел на краю кровати с подносом в руках и довольно улыбался.       — Завтрак в постель для моего любимого ворчуна.       — Сам ворчун, — буркнул Кисаки, но сел и принял поднос.       — Как спалось?       — Нормально.       — Только нормально? — Ханма притворно обиделся. — А я старался, между прочим.       — Ты старался меня угробить.       — Но ты же жив.       — Чудом.       Ханма рассмеялся и чмокнул его в щёку.       — Ешь давай. У нас сегодня ещё куча планов.       — Каких?       — Не скажу. Сюрприз.       — Ненавижу сюрпризы.       — Врёшь. Любишь.       Кисаки промолчал, потому что это снова было правдой. Он посмотрел в окно, где за прозрачным стеклом сияло зимнее токийское утро, перевёл взгляд на Ханму, который жевал тост и смотрел на него с той самой дурацкой улыбкой, и подумал: «Хорошо все это».       Хорошо, что они встретились тогда. Хорошо, что всё так сложилось. Хорошо, что теперь у них есть целая жизнь впереди, и даже если там будут проблемы, ссоры, недопонимания и прочая хрень, они справятся. Потому что вместе.       — О чём задумался? — спросил Ханма.       — О том, что ты придурок.       — Это я знаю. А ещё?       — А ещё… — Кисаки помолчал, подбирая слова. — А ещё я рад, что ты есть.       Ханма замер на секунду, а потом улыбнулся — тепло, искренне, без своей обычной насмешки.       — Я тоже, Тетта. Я тоже.       За окном падал снег — редкий для Токио, почти волшебный. А в квартире было тепло, уютно и по-настоящему хорошо.

Конец.