Улица. Ночь. Фонарь. Кабак.

      Начало января встретило Питер привычным серым небом и снегом, который, казалось, шёл уже третью неделю без перерыва. Кисаки сидел на подоконнике в квартире Ханмы, закутавшись в какой-то шмот, вероятно, не свой, и тупо смотрел на улицу. Рядом на тумбе остывал недопитый зелёный чай.       Ханма вышел из душа, на ходу вытирая полотенцем мокрые волосы, и замер, увидев эту картину.       — Ты чего там застыл? В сугроб превратиться решил?       Кисаки дёрнул плечом.       — Думаю.       — О чём? — Ханма подошёл ближе, встал сзади и, не спрашивая разрешения, зарылся носом ему в макушку. — М-м, пахнешь хорошо. Чем это?       — Шампунем, чем еще. Отвали.       — Не хочу.       Кисаки вздохнул, но с места не сдвинулся. Ханма чувствовал, что внутри у него что-то происходит, не зря столько времени учился считывать этого вечно недовольного коротышку.       — Рассказывай, — сказал он просто, без обычных подколов. — Что за мысли?       Кисаки помолчал, потом всё же ответил:       — Бабушка. Я с ней созванивался вчера. Голос какой-то… уставший. И Новый год она одна встречала.       Ханма присвистнул.       — Ты хочешь к ней сгонять?       — Думаю. — Кисаки повернул голову, посмотрел на него. — Только это же накладно, билеты сейчас бешеные, праздники. Да и тут…       — А «тут» при чём? — Ханма приподнял бровь. — Думаешь, я тебя одного отпущу?       — Не обязан…       — Кисаки, — перебил Шуджи, разворачивая его к себе и заглядывая в глаза, — ты вообще меня слушаешь? Я сказал, я с тобой. Мы летим вместе.       Тетта моргнул.       — Чего?       — Того. Я тоже по родине соскучился. И потом, — он ухмыльнулся своей привычной улыбкой, — присмотрю, чтобы моего Тетту там не обидели какие-нибудь якудза.       — Идиот. Какие якудза?       — А вдруг? Ты у меня такой… привлекательный.       Кисаки закатил глаза, но на губах предательски дрогнула улыбка.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно. Завтра же закажу билеты. У тебя же паспорт с собой? Ну, тот, японский?       — Дома.       — Отлично. Значит, завтра с утра едем за документами, потом за билетами. И через пару дней мы в Токио.       Кисаки смотрел на него так, будто видел впервые. В груди разливалось что-то тёплое, липкое, незнакомое. Спасибо, что ли, сказать? Или послать нахуй за то, что сам что-то порешать? Но посылать не хотелось.       — Только, — добавил Ханма, наклоняясь ближе, — учти, у твоей бабушки я буду вести себя примерно. Обещаю не лапать тебя… при ней и не материться.       — Поверю, когда увижу.       — Не веришь? — Ханма притворно обиделся. — Да я ведь само очарование. Старушки меня обожают.       — Бабушка не старушка.       — Тем более. Молодухи меня тоже любят.       Кисаки фыркнул и ткнул его в плечо. Шуджи рассмеялся и чмокнул его в висок.       — Всё, решено. А теперь пошли жрать, я голодный как волк. Ты там оливье не доел?       — Там уже почти неделю стоит, выкинь.       — Ну и ладно, пельмени есть?       — В морозилке.       — Огонь. Пошли.

***

      Два дня пролетели в суматохе сборов, покупки билетов и бесконечных звонков. Ханма, как и обещал, взял всё на себя: билеты, трансферы, даже какую-то страховку для Кисаки, о которой тот даже не подумал.       — Ты как будто ждал этого, — заметил Тетта, наблюдая, как Ханма утрамбовывает чемодан.       — Ждал, — легко согласился тот. — Повод навестить родные места. И заодно посмотреть, где ты такой ворчливый вырос.       — Мы не в одном районе жили.       — Ну и что? Всё равно интересно.       Когда самолёт оторвался от взлётной полосы, блондин сжал подлокотник кресла. Ханма, сидевший рядом, накрыл его ладонь своей.       — Боишься летать?       — Нет. Просто… странно.       — Что?       — Возвращаться. Я оттуда уезжал с мыслью, что надолго. А тут через полгода уже лечу обратно.       Ханма ничего не ответил, только сжал пальцы крепче.

***

      Токио встретил их прохладным, но солнечным утром. Воздух пах по-другому, Тетта вдохнул полной грудью и понял, что скучал, сильнее, чем думал.       Они взяли такси до дома бабушки, небольшого частного домика в жилом районе, где узкие улочки пахли соевым соусом и свежей выпечкой.       Ханма вышел из машины, огляделся.       — Красиво тут у вас.       — Ага. — Кисаки замер у калитки. — Слушай, может, ты пока…       — Я могу зайти, поздороваюсь если ты не против и уеду, — перебил Ханма. — Не переживай. Посидите вдвоём, а я через пару дней приеду. Ну, если позовёшь.       — Позову потом…       — Хорошо, тогда давай.       Кисаки открыл калитку и скрылся в доме. Ханма постоял ещё немного, потом сел в такси и назвал адрес своей квартиры, которая пустовала уже несколько лет.

***

      Два дня пролетели незаметно. Кисаки с бабушкой говорили обо всём — об учёбе, о России, о странных русских традициях, о новых друзьях, о том, что родители редко выходят на связь и даже сейчас не знают, что он тут. Бабушка, маленькая седая женщина с лучиками морщин вокруг глаз, слушала внимательно, изредка кивая.       — А этот твой друг, Ханма-кун, он кто тебе? — спросила она за ужином, и парень поперхнулся рисом.       — Бабушка…       — Я старая, но не слепая. Ты о нём говоришь как-то… по-особенному.       Кисаки покраснел до корней волос.       — Он… ну… мы…       — Любите друг друга? — просто спросила бабушка.       Тетта замер. Потом медленно кивнул.              — Да.       Бабушка улыбнулась.       — Я так и думала. Когда он заходил к нам, в детстве, ты за ним бегал хвостиком. А он тебя защищал от всех.       — В смысле в детстве? — Кисаки вытаращил глаза.       — А ты не знал? — Бабушка удивлённо приподняла брови. — Семья Ханма жила в конце нашей улицы, пока они не переехали, а потом и вовсе уехали в Россию. Вы постоянно вместе играли. Ты был мелкий, тогда еще очки не носил, но вечно с книжкой. А он — сорванец, но за тебя всегда горой. Помню, как соседские мальчишки дразнили тебя, а он им навалял так, что они больше близко не подходили.       Кисаки сидел с открытым ртом. В голове не укладывалось. Ханма — тот самый мальчик, который… Память услужливо подкинула смутные образы: высокий мальчишка, постоянно ввязывающийся в разные передряги, который таскал его за собой, учил лазать по деревьям и гонял обидчиков.       — Это… это был он? — прошептал Кисаки.       — Он самый, — кивнула бабушка. — Я сразу его узнала, когда он провожал тебя у такси. Думала, ты помнишь.       — Я не… — Кисаки сглотнул. — Я был мелкий совсем.       — Ну вот. А теперь судьба вас снова свела.

***

      На третий день Ханма позвонил и сказал, что приедет, если он не против. Кисаки ждал его у калитки, и когда знакомый силуэт показался в конце улицы, сердце почему-то забилось чаще.       — Привет, — Ханма подошёл, чмокнул его в щёку. — Ну как ты тут? Скучал?       — Ага.       — Ого, признал. Прогресс.       — Иди ты.       — Идём, познакомишь меня с бабушкой официально.       Бабушка встретила брюнета как родного. Усадила за стол, накормила, напоила чаем, а потом, хитро прищурившись, спросила:       — А помнишь, Шуджи-кун, как вы с Теттой неподалеку яблоки воровали с соседской яблони?       Ханма, который как раз пил чай, поперхнулся.       — Чего?       — Ну, лет шестнадцать назад. Вы с ним постоянно лазали через забор к соседу. Он, правда, вас ни разу не поймал, но мы-то все знали.       Кисаки медленно повернулся к Ханме.       — Ты… ты тот самый пацан? Который меня за руку водил?       Ханма откашлялся, пряча улыбку в кружку.       — Ну… допустим.       — И ты молчал?!       — А ты не спрашивал. Да я и сам недавно понял, кода дом твоей бабушки увидел, но не стал рассказывать, вдруг она сюда недавно переехала.       — Да откуда я знал, что спрашивать?!       Бабушка смотрела на них с довольным видом.       — А ещё он тебе синяк под глазом поставил, когда вы на с велика свалились. Помнишь? Ты тогда ревел, а он тебя успокаивал и конфету дал.       Кисаки вспомнил. Точно. Конфета была вкусная, как любая конфета после слез, и мальчик сказал еще что-то вроде «Не реви, мелочь».       — Охуеть, — выдохнул Кисаки.       — Тетта, при бабушке, — наигранно шикнул Ханма.       — Да ладно, я в своё время и не такое говорила, — отмахнулась бабушка. — Так, молодёжь. Вы приехали тут сидеть со мной чтобы или гулять ходить? Праздники идут, а вы со старухой чаи гоняете.       — Бабушка…       — Никаких «бабушка». Идите, развлекайтесь. Шуджи-кун, присмотри за ним. А то он у меня ответственный слишком, вечно дома сидит.       Ханма подмигнул.       — Обещаю, прослежу.

***

      Они вышли на улицу, блондин молчал всю дорогу до станции. Ханма тоже не лез, давал переварить.       Только когда сели в поезд, Тетта заговорил:       — Значит, всё это время… с самого начала… это был ты?       — Похоже на то, — Ханма пожал плечами. — Я, если честно, говорю же, что тоже не сразу вспомнил. А когда вспомнил, решил не говорить. Мы же тогда общались около года, навряд ли вообще помнишь, мелкий же совсем был. Думал, ты решишь, что я придуриваюсь.       — А ты и не придуриваешься?       — Ну, немного.       Кисаки фыркнул.       — Придурок.       — Твой придурок. С детства.       — Это точно. — Кисаки помолчал, потом тихо добавил. — Спасибо, что тогда заступался.       Ханма улыбнулся.       — А ты думал, я кому попало разрешу тебя обижать?       Поезд нёсся по вечернему Токио, за окном мелькали огни. Кисаки смотрел на своё отражение в стекле и чувствовал, как внутри разливается что-то большое и тёплое. Оказывается, они были знакомы в самые важные моменты жизни оказываясь рядом.       — Куда пойдём? — спросил Ханма.       — Не знаю. Ты же меня пригласил.       — А, точно. Тогда — шопинг, кино, ужин. И всё, что захочешь.       — Много на себя берёшь.       — А то.       Они вышли в центре, затерялись в толпе. Ханма тащил его по магазинам, покупал какие-то дурацкие безделушки, заставлял мерить смешные шапки и фоткал на телефон, несмотря на возмущения.       В кинотеатре, в темноте зала, он нашёл руку Кисаки и переплёл их пальцы. Сидели так весь фильм — молча, но это молчание было наполнено чем-то большим, чем слова.       А вечером, когда они вернулись в квартиру Ханмы, засыпанную пылью и тишиной, Кисаки сам потянулся к нему. Поцеловал, сначала робко, потом смелее.       — Спасибо, что поехал со мной, — прошептал он.       Ханма обнял его, прижимая к себе.       — Дурак. Я всегда буду рядом с тобой. Понял?       — Понял.       — Вот и молодец. А теперь давай разбирать эту квартиру, а то тут пыли на полметра. И заодно подумаем, куда пойти завтра.       Кисаки уткнулся носом ему в плечо.       — Завтра? Ещё один день?       — У нас целая неделя, солнышко. Целая неделя только для нас двоих, — он ухмыльнулся и чмокнул парня в висок.

Продолжение следует…