Нет покоя грешникам

Джонатан

В кромешной тьме данжа старого замка две человеческие фигуры пробирались сквозь лабиринт сырых коридоров. Лампа, что держал в руке самый высокий из них, была единственным островком света в этом непроглядном мраке; крошечное пламя дрожало в ледяном воздухе, отбрасывая на каменные стены причудливые, извивающиеся тени. Каждый шаг отдавался глухим эхом, будто сам замок прислушивался к их отчаянным попыткам найти выход. Подземелье дышало холодом, как старый зверь, забытый под каменными сводами. Камень здесь был не просто стенами – он помнил. Он впитал крики, шаги, мольбы и тишину, ставшую тяжелее любого звука. Своды низко нависали, словно давили на плечи, а факелы, давно погасшие, оставили после себя лишь копоть – черные следы времени. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что в этом ужасном месте действительно творились по истине злейшие вещи. Жаль только, Джонатан не имел и пяти. Для него вся суровость, что питали стены готического замка со всех сторон, до последнего казалась лишь шуткой и наигранным фарсом. Ржавые двери камер стояли приоткрытыми, будто и не было нужды их запирать: отсюда и так не уходят – это он понял точно. Цепи лениво покачивались от слабого сквозняка, и их глухой звон отдавался отголосками, путая направление и расстояние. В углах темнели странные приспособления, назначение которых угадывалось без слов – достаточно было одного взгляда, чтобы сердце сжалось и захотелось идти быстрее. Две фигуры двигались осторожно, почти на ощупь, и почти не разговаривали – слова были лишними, как сказал незнакомец в шляпе, да и звук собственного голоса здесь пугал сильнее тишины. Джонатан время от времени оборачивался, уверенный, что за спиной кто-то есть, что кто-то из тех девиц с мухами преследует их. Но позади никого не было. Хотя писатель готов был поклясться, что слышал какие-то хрипы глубоко во мраке. Незнакомец в шляпе же не оборачивался никогда. Коридоры петляли, казалось, им не было конца. Эти невыносимые камеры с решётками удручали Джонатана, он каждый раз думал о том, как провисел в оной из них неопределённое количество времени, которое явственно ощущалось, как целая вечность; он сразу вспоминал ту боль, лютый дискомфорт, и те отвратительные запахи, что удушали его с каждым вздохом. Этот отпуск он запомнит ещё надолго. Если выберется отсюда, конечно. «Вот они у меня попляшут…» — в мыслях гневался он. «Будь они прокляты, сучьи психопатки! Когда я вернусь в Англию, я на весь мир заявлю о зверствах, которые здесь вам с рук сходят. Я такую статью выкачу… такую книгу напишу… ох! Сюда весь арсенал военных завалиться и дадут вам жару!». Воздух становился тяжелее, пах железом, сыростью и какой-то неожиданной свежестью, словно откуда-то извне, с улицы. Тонкая, упрямая нить надежды по-прежнему вела их, словно разматываемая из клубка, который вывел Тесея из лабиринта Минотавра. Где-то капала вода – размеренно, как отсчет времени, которое здесь давно потеряло значение. Блуждали они, в чреве подземелья, по ощущениям, слишком долго. Пока, наконец, не заметили свет, освещающий желтовато-медным огоньком каменные ступени, ведущие куда-то вверх. — Ну, наконец-то! — устало воскликнул писатель. — Я уж думал, это плутание никогда не кончится. — Ты слишком много возмущаешься, — прекратив, наконец, гнетуще молчать, кинул незнакомец. — Для узника, чья участь уж очень незавидна. — Слушайте, я вас уже поблагодарил. Чего ещё надо? Деньги не интересуют, какие-то почести тоже… — Для меня лучшей благодарностью будет – если ты закроешь свой рот. И будешь держать его закрытым так же, как и до этого, пока мы пробирались по темницам. — Любезность так и прёт… и всё же – понять не могу, что я лично вам такого сделал, чем заслужил подобное к себе отношение. Да и чего греха таить… этим трём сумасшедшим – тоже. Чтоб так измываться над невинным человеком… И тут он, словно чего-то резко вспомнил, медленно поднял руки к воротнику клетчатой рубашки. Пальцы задрожали от напряжения, внезапно сковавшего всё тело. С трудом нащупав пуговицу, он попытался расстегнуть её – пуговица поддалась, затем ещё одна, ещё… Клетчатая рубашка постепенно расходилась, слегка обнажая грудь. Джонатан опустил взгляд. В полумраке рана выглядела зловеще: неровный тёмно‑алый разрез чуть ниже рёбер, окружённый багровыми подтёками; кровь на ней запеклась, образовав неровную корочку по краям. Он хорошо помнил момент удара. Этот свист серпа в воздухе, короткий женский вскрик, зловещий смех, а потом – этот тупой толчок в грудь. В первые секунды казалось, что всё, конец: сердце будто остановилось, дыхание перехватило, а потом пришла боль – резкая, но не смертельная. Тогда, по крайней мере, ему казалось, что он труп, сейчас же, ощупывая рану, писатель старался понять, насколько всё серьёзно. Пальцы осторожно обвели контуры пореза – неглубокий, но длинный, сантиметров пять. Он надавил чуть сильнее – боль усилилась, но не до крика. Это означало, что жизненно важные органы не были задеты. Ощупывая рану, Тернер никак не мог осознать случившееся: зачем, почему, как это вообще произошло, на кой чёрт эта безумная девка воткнула в него серп, если убивать не собиралась. «Да что эти психопатки себе позволяют?! Чуть не убили, а потом в пыточную отправили?! Ну нет, это точно не останется без внимания. Я не допущу… я не позволю с добропорядочными людьми так обращаться!». Зато теперь он понимал, по какой причине про рану не вспомнил сразу. Боли как таковой не было, если её не беспокоить, разумеется, а от шока, который он испытал в моменты удара, мозг решил стереть воспоминание. Незнакомец в шляпе молчал. Он внимательно наблюдал за действиями и реакцией Джонатана. Но молчал. Его это будто бы ничуть не удивило, словно видит сие не в первый раз. После чего что-то буркнул себе в длинный воротник, закрывающий нос и рот, развернулся и продолжил путь. Тернер, недолго думая, двинулся за ним, на ходу застёгивая рубашку. Мужчины поднимались, чувствуя, как с каждым шагом меняется воздух. Он становился теплее, легче, наполнялся запахами, которых не знала подземная глубина. По крайней мере, почти. Внизу оставались холод, капли воды и глухая тишина, а впереди слышалось слабое потрескивание огня. Лестница вывела их в какое-то светлое помещение, которое смутно напоминало кухню. Воздух здесь был густ и пропитан тяжёлыми ароматами: дымом от очага, где стоял небольшой чёрный котёл, в котором что-то вкусно булькало, пряными травами, чьи названия давно забыты цивилизованным миром, и… сладковатой кровью – именно этот запах мысленно возвращал в темницы и не давал забыть, в чьей обители он находится. Ошеломлённый Джонатан прошёл в центр кухни, где стоял массивный стол из потемневшего дуба, испещрённый глубокими рубцами. На его поверхности лежали останки: бледная кожа, обнажённые мышцы, кости, аккуратно отделённые от плоти. Рядом – инструменты: ножи с зазубренными лезвиями, крюки из кованого железа и какие-то тяжёлые топорики. Писатель нервно сглотнул ком, вставший поперёк горла, и непроизвольно принюхался. Ноздри тут же сжались от резкого аромата. Поначалу это было едва уловимо – будто отдалённый привкус сырости и железа, но с каждым вдохом ощущение нарастало, заполняя лёгкие, оседая где‑то в горле противным металлическим привкусом. Он не был похож ни на что привычное. Не на говядину, не на свинину, не на птицу. Это нечто среднее между влажной землёй после дождя и железистой прохладой свежепролитой крови. Тернер почувствовал, как по спине пробежал холодок, а волоски на руках встали дыбом. — Эт… это… — попытались промолвить его губы, но осмысление вызвало тревогу, что ввела в некое оцепенение. — Да, — опередил его холодный грудной голос, который, надо признать, он уже начал забывать. — Человечина. — и по понятным причинам. В животе что‑то перевернулось. Джонатан попытался вдохнуть глубже, но воздух словно сгустился, пропитавшись запахом сырой мертвечины. Перед глазами поплыли тёмные пятна, в ушах застучало, а в сознании вспыхнули обрывки представленных образов кровавых волокон, скользкой текстуры, хруста костей. Молодой писатель тут же согнулся пополам, схватившись за столешницу. Ладони стали липкими от пота, а в груди стала разрастаться ледяная волна, от которой тут же перехватывало дыхание. — А оно ещё и свежее, — принюхался незнакомец, подходя ближе. — Её забили недавно. — Е… е… её…. — последнее, что сумели выдавить из себя побледневшие губы. И первый спазм вырвался наружу с хриплым всхлипом. Джонатана Тернера вырвало – судорожно и мучительно. Желудок сжимался снова и снова, выталкивая пустоту, а парень всё сгибался, дрожа, сжимая кулаки до боли в пальцах. — Что? Уже не кажется тебе это смешным? — таинственный мужчина шагнул к нему – быстро, но осторожно, будто приближался к раненому зверю. Ладонь легла на локоть Джонатана. — Или по-прежнему считаешь, что всё это – шутка? — несмотря на слова, тон его голоса звучал без иронии, тихо и твёрдо; он слегка приподнял писателя, чтоб тот, надо думать, не повалился навзничь. Тернер не сопротивлялся. Его тело всё ещё сводили спазмы, но теперь он хотя бы не висел над столешницей, как безвольный лоскут. Незнакомец держал крепко – не сжимая, но и не отпуская, словно был той самой точкой опоры, которой сейчас так не хватало. После очередного рвотного позыва писателя, немного испачкавшего ему ботинки, он продолжил: — Твоё счастье, что я тебе помогаю, уж поверь. Обычно, я таким не занимаюсь. Поэтому перестань быть такой напыщенной занозой в заднице и делай так, как тебе говорю Я. Сейчас ночь – весь замок спит; и хозяйки, и камеристки, и прочая нечисть… поэтому я тебя оставлю. А ты пойдёшь туда, откуда пришёл – дверь я открою – уйдёшь и больше никогда не вернёшься. Чтоб и духу твоего здесь не было! Ты меня понял? Он продолжал держать Джонатана за локоть. Тот, безпомощно обмякший, смог лишь утвердительно “угукнуть”. — Считай, что сегодня день твоего второго рождения. И, эй, послушай, —незнакомец всмотрелся в писателя, тот уже не выглядел так, будто вот‑вот извергнет из себя желчь, которая была единственным наполнителем его желудка. В глазах Тернера появилась ясность, а руки больше не дрожали. Тогда загадочный большой мужчина решительно и резко, но без грубости дёрнул того вверх, за плечо, помогая встать. — Оставь затею ломиться сломя голову и спасать тех девушек. У тебя это всё равно не получится, как ни крути. Почувствовав себя значительно лучше, хотя мелкая дрожь всё ещё била по телу, а стоило вдохнуть полной грудью запах, что окутывал всю кухню, спазмы по новой начинали атаковать желудок, Джонатан выпрямил спину увереннее, и уже не выглядел так жалко, как до этого. — Т-ты…. не понимаешь. — вытерев рот тыльной стороной ладони от липких остатков рвоты, прохрипел он. — Они моя семья. — Уверяю тебя, я понимаю достаточно, — голос незнакомца оставался холодным, но Тернер заметил, как тот нервно застучал грязным носком ботинка по полу. — Лучше уходи отсюда, с ними всё равно не случится ничего такого, что может случиться с тобой. Потому как, насколько я понимаю из того, что слышал, блондиночка получила благосклонность Госпожи, а значит, неприкосновенна. Что же касается брюнеточки… — он резко замолчал. Не нужно было быт гением, дабы понять, что мужчина имел ввиду. Очевидно, с характером невестки Джонатана, не станет мириться даже самая поехавшая стерва. Это-то и пугало. Под пристальным взором Тернера он продолжил: —… что касается неё – никаких гарантий тебе дать не смогу. Если только… ну, пару месяцев она ещё поживёт точно. — Пару месяцев? — обречённо выдохнул писатель. — Что за кошмар тут творится… — Такой, от которого не просыпаются. Тебе повторить то, что я тебе только-только сказал? Или запомнил? Джонатан не ответил. Лишь утвердительно качнул головой. — Тебе им не помочь. — И как вы прикажете мне жить с этим? — Да никак. Но я даю тебе шанс, по крайней мере. А как ты им воспользуешься – твоё дело. Мой совет: просто драпать, пытаться спасти свою шкуру, а не чью-либо другую. Иначе останешься здесь навсегда. И в данном случае, я знаю, о чём говорю. — Потому что это случилось с вами? Незнакомец снова замолчал. Вопрос остался без прямого ответа, но в этом молчании таилось столько невысказанного, что оно, пожалуй, говорило больше любых слов. Он оставил “дверь” приоткрытой – ровно настолько, чтобы можно было додумывать, сомневаться, гадать. И в этой двусмысленности была своя особая, дразнящая сила. Джонатан, несмотря на угрожающею опасность, захотел узнать подробности. Пусть и не сейчас. И даже, если истина ему не понравится. — Я понял. Обещаю, — журналист театрально выпрямился, положил правую руку на грудь – точно над сердцем, где слегка кольнула рана – и твёрдо продолжил: — Без глупостей. Найду выход и сбегу отсюда. Не задерживаясь ни минуты. — Идиот, мне ни к чему твоё обещание, — сквозь воротник почти рявкнул, как цепной пёс, незнакомец; его звериные жёлтые глаза блеснули гневом. — Это твоё дело – бороться за жизнь или подохнуть самой гнусной смертью. Я лишь дал тебе совет и право выбора, которое у тебя отняли, когда поймали и заковали в темницах. А теперь ты паясничаешь, как шут, пренебрегая словами, которые я тебе говорю! Большой таинственный мужчина приблизился к Тернеру почти в плотную – он был очень высок, выше журналиста на полтора головы, а может, даже на две. Выглядел он сейчас очень угрожающе, устрашающе и предельно серьёзно. — Я надеюсь, что ты действительно сумеешь выбраться из замка и будешь жить с этой тяжёлой, ледяной, словно камень в груди виной. Каждый день испытывая невероятную боль от осознания того, что именно ТЫ их сюда притащил и именно ТЫ не смог вытащить. Ты это заслужил. Незнакомец нависал над спасённым писателем, словно скала, готовая обрушиться в любой миг. Он дышал тяжело, шумно, с хрипом, будто кузнечные мехи, накачивающие огонь в горне. Каждое его слово, каждое дыхание доносилось до Джонатана ощутимым тёплым потоком воздуха, от которого по спине бежали ледяные мурашки. Грудная клетка этого “великана” вздымалась и опускалась в неровном ритме, а кулаки, облачённые в чёрные кожаные перчатки, были стиснуты так, что костяшки пальцев вне всяких сомнений побелели под ними. Джонатан Тернер едва сдерживал дрожь. Он стоял, выпрямившись, но не от гордости – от инстинктивного желания казаться меньше, незаметнее. Плечи его невольно приподнялись, будто пытался спрятать голову, как черепаха, а шея непроизвольно втягивалась. Взгляд метался, избегая прямого контакта, но всякий раз невольно возвращался к лицу своего грозного спасителя – к этим звериным жёлтым глазам. Журналист не понимал, что так сильно напугало его: рост незнакомца, который явно сулил ему поражение в вероятной схватке, его нечеловеческие зенки, пробуждающие первобытный ужас, или его слова, что звучали, как страшный приговор, устрашающе напоминая, что это истинно лишь его грех. И только его. — Вот, чего я действительно хочу, помогая тебе, — наконец закончил тот, и отошёл от писателя, словно резко потерял всякий к нему интерес. Мотивация показалась Джонатану очень странной. Даже страннее, чем внезапная и не пойми, чем вызванная “доброта незнакомцев”. В чём вообще смысл? Хочет помочь ему выбраться отсюда живым, чтоб тот потом всю жизнь страдал от душевных мук и чувства вины? А если не будет? Этот чудик переросток даже не знает, кто такой Джонатан Тернер и на что он способен. Получается, тогда его вклад в сохранение писателю жизни и последующее его страдание от ощущения ответственности за гибель собственной младшей сестры и невестки, был напрасным? Конечно, нет. Ведь Джонатан знал, что он действительно будет страдать и, вероятно, очень-очень долго. Но незнакомцу не может быть о таком известно. Он же не знает его. Так ведь? — Куда мне идти? — не став раскручивать тему с чувством вины, Тернер сделал вид, что проигнорировал слова незнакомца. — Я выберусь из этой проклятой деревни и вызову сюда подмогу. Высокий мужчина не сдержал короткого, язвительного смешка. — Наивно, — бросил он с неким глумлением. — Крайне наивно. И в этом коротком слове прозвучало всё: и насмешка, и превосходство, и холодное осознание того, что писатель живёт в каком‑то другом, придуманном мире, отказываясь воспринимать безжалостную реальность, с которой он здесь столкнулся. — Дверь из кухни ведёт в столовую, — указав пальцем на дверной проём, продолжил незнакомец, не дожидаясь реакции молодого человека. — Там по правое плечо будут другие две двери – они выведут тебя сразу в Главный зал, где вас поймали. Дальше дорогу ты и сам знаешь. Врата я открою. Как раз аккурат успею к моменту, как ты пройдёшь все коридоры. И не меняй траекторию маршрута, за тобой никто из хозяек в такой холод не погонится, будь уверен. Следуй данному пути, по которому вы сюда пришли и остались никем не тронутые. Я не ручаюсь за ночные прогулки по деревне. И за тех, на кого ты можешь там наткнуться. Я кончил. А теперь – пошёл прочь. После слов загадочного мужчины в шляпе у Джонатана возникло ещё больше вопросов: на кого он может наткнуться снаружи, почему он сделал акцент на холоде, из-за которого хозяйки замка не поспешат за ним в погоню, что вообще тут происходит на самом деле, в конце-то концов?! Но вместо того, чтоб завалить его вопросами по новой (по крайней мере попытаться), Тернер лишь кивнул головой в знак благодарности и кинул напоследок, перед тем, как войти в дверь, ведущую из кухни в столовую: — Прошу вас, присмотрите за Мэри и Скарлетт. Клянусь, я приведу сюда помощь. Не дайте им погибнуть… хотя бы так скоро. Не проронив ни звука, незнакомец медленно отвернулся. Его движения были размеренными, почти механическими – ни спешки, ни колебаний. Он ступил на каменные ступени, и те отозвались глухим, глушащимся плащом его кожаного коричневого пальто стуком каблуков. Очень скоро его фигура растворилась в сумраке подземелья – осталась лишь тень под полями шляпы, да отблеск жёлтых глаз, тающий во мгле, о коих Джонатан будет вспоминать ещё очень долго.

***

Дверь в столовую открывалась тяжело, с глухим, протяжным скрипом. Именно через неё и вошёл светловолосый молодой человек с усталым, но упрямым взглядом. Он замер на пороге, прислушиваясь. Замок жил своей тревожной тишиной: где-то далеко шевельнулся сквозняк, тонко скрипнула балка, и всё снова погрузилось в вязкое молчание. Джонатан сделал шаг, потом ещё один, стараясь ступать по ковру, чтобы не выдать себя эхом. Но ковры лежали не везде, а каменный пол всё равно отзывался глухим стуком от его ботинков. Трапезная замка тонула в густой, почти осязаемой темноте в отличие от кухни, где свет горел так, словно давал понять, что раннее, совсем недавно там кто-то был. И, скорее всего, усердно работал, пока его не отвлекли. В центре небольшого, в самом деле, помещения вытянулся длинный стол из чёрного, почти угольного дерева. Его поверхность была укрыта белой скатертью, а на ней лежали строго и чинно серебренные приборы, отражая редкие отблески лунного света тусклыми, мёртвыми искрами. Высокие стулья с резными спинками напоминали силуэты застывших фигур – строгих, молчаливых, готовых к трапезе, которая пока ещё не началась. Над столом висела массивная люстра. Днём она, вероятно, ослепляла столовую золотым сиянием сотен свечей, рассыпая по стенам живой огонь. Теперь же её металлический каркас терялся в черноте потолка. По обе стороны от Джонатана действительно располагались массивные двери. По правое плечо – вход в Главный зал, а по левое, по всей видимости, выход наружу. Но не совсем в ту, из которой они втроём пришли – куда-то в другую. Во двор? У замка же должен быть внутренний двор? Очень даже. У этих массивных входных дверей, чуть в стороне от стены, стояла высокая, изящная вешалка и тоже из тёмного дерева. Её изогнутые крючья напоминали когти, тянущиеся вверх. И на одном из них висела кожаная коричневая куртка – о чудо! – его куртка. Складки знакомой кожи мягко поблёскивали в лунном свете, просачивающегося в длинные готические окна. Потёртые рукава, чуть надорванный шов у воротника, тёмное пятно на манжете – всё было на месте. Она выглядела почти вызывающе обыденно среди мрачного великолепия помещения, словно кусочек прежнего мира, случайно заблудившийся в этом старом замке. И писатель надеялся, что содержимое карманов тоже осталось нетронутыми. Джонатан сделал шаг вперёд. Сердце забилось быстрее – не от радости, а от тревоги. Куртка не могла оказаться здесь случайно. Кто-то принёс её сюда, повесил специально, раздев его в темницах. Но зачем? Решил присвоить себе? Тишина сгустилась ещё сильнее. Вдалеке, где-то в коридорах, за дверью, ведущей в Главный зал, скрипнула половица – протяжно, почти лениво. Но он не обратил на это внимание. Тернер протянул руку к знакомой коже. Замок будто затаил дыхание вместе с ним. Он снял куртку с вешалки медленно, почти бережно, будто боялся, что она рассыплется в прах от одного неловкого движения. Джонатан на мгновение прижал её к себе, вдыхая знакомый запах табака, улицы Лондона и ветра – запах прошлой жизни, где опасность не нависала над ним и его семьёй. Журналист надел её, и кожа с тихим шорохом легла на плечи. Словно броня, пусть и тонкая, которая ещё пригодится ему в этом ужасном месте. Пальцы дрожали от напряжения, когда он принялся рыться в карманах. В правом – лишь крошки табака и сложенный вдвое обёрток от жвачки. А в левом… пальцы наткнулись на плотный прямоугольник. Он замер. Пачка “Woodbine”. Помятая, с чуть стёртым рисунком, но всё ещё целая. Он провёл большим пальцем по картону, словно проверяя, не исчезнет ли находка, как наваждение. Покурить после всего пережитого было сейчас самым желанным занятием. Во внутреннем кармане он, по памяти, нащупал тяжесть металла. “Zippo”. Знакомый вес, знакомая прохлада. Он вынул её и на секунду задержал в ладони. На корпусе – царапины, следы времени, крошечная вмятина у края. Он помнил, откуда она. Ещё одно напоминание о том, что он просто обязан вернуться в свой мир и прежнюю жизнь. Тернер вытянул сигарету из пачки, зажал её губами. Щелчок зажигалки прозвучал неожиданно резко – сухой и металлический. В следующее мгновение вспыхнуло пламя. Маленький огонь озарил его лицо снизу, выхватывая из темноты впалые щёки, тени под глазами, измождённый взгляд. Если бы он сейчас видел себя со стороны, то вероятно бы ужаснулся. И он хотела было зажечь сигарету, как резко передумал. В момент решил, что лучше разделит это удовольствие с осенней ночной прохладой, когда выберется из замка. Да и хорошо было бы поспешить – кто знает, как долго его будет ожидать тот чудной незнакомец с открытыми воротами. Спрятав сигарету обратно в пачку, журналист поспешил покинуть столовую как можно скорее. Выйдя из трапезной, Тернер словил безумной дежавю, ведь именно в этом месте всё и случилось, началось – и рана от серпа на груди, и похищение сестры и невесты, и его заточение и просто ужасы, с которыми предстоит ещё столкнуться. Он резво тряхнул головой, отгоняя от себя наваждение дурных, просто кошмарных воспоминаний о событиях того вечера, и направился к центру зала, где стоял красивый винтажный диванчик. И в этот момент тишину разорвал резкий, пронзительный грохот, словно где-то опрокинули стол или разбили стекло. Звук донёсся сверху, с галереи. За ним – дробный, стремительный топот. Молодой человек обернулся, поднял взгляд. По второму этажу метнулась женская фигура – тонкая, почти прозрачная в бледном свете свечей. Её движения показались неровными, отчаянными. Хлопковое платье с чёрно-белыми оттенками слегка взметалось за спиной, чёрные волосы рассыпались по плечам. Она бежала, оглядываясь, и в её крике слышался не только страх, но и долька бессильного гнева. — Нет! Не тронь меня! — голос сорвался в эхо, отразился от стен, внезапно стал тоньше, беспомощнее. За ней – не шаги. Сначала это был шёпот. Сухой, вибрирующий, как трение тысяч крошечных крыльев. Джонатан узнал его. Затем воздух потемнел и прямо из тени коридора вырвался рой. Чёрное облако, живое и зыбкое, закружилось, вытягиваясь в женский силуэт. В нём угадывались очертания плеч, талии, головы – и всё же это было не тело, а множество маленьких жужжащих тел, сливающихся в одно. Из этого живого мрака раздался смех. Лёгкий, насмешливый, почти игривый: — Ты же знаешь – тебе не сбежать Молодой человек застыл внизу, чувствуя, как холод поднимается по позвоночнику. Сверху вновь раздался смех – и он отголосками покатился по залу, а следом – крик. Крик, который Джонатан узнал ещё в первые его порывы. — Нет… — выдохнул он, уже зная. — МЭРИ! Он рванулся к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Деревянные ступени затрещали, будто зовя его. Ещё шаг – и он был бы наверху. Но воздух вокруг вдруг задрожал. Сперва – едва слышное, уже так хорошо знакомое жужжание. Затем – резкий, нарастающий гул. Из-под сводов, из щелей между балясинами, из теней под балконом вырвался рой. Чёрная туча обрушилась перед ним, перекрыв путь к лестнице. Мухи закружились, заклубились, и из их водоворота вытянулся женский силуэт. Тонкий, грациозный, с насмешливо и одновременно заинтересованной склонённой головой. Золотые глаза сверкнули сквозь шевелящуюся тьму. — Куда же ты так спешишь? — голос был мягким, почти ласковым, однако в нём звенела опасная нотка играющейся со своей жертвой дикой львицы. Он отступил на шаг, затем ещё. Рой двинулся вперёд, не касаясь пола, но заполняя всё пространство. Крылья били по воздуху, создавая плотную, давящую стену. — Отстань, сумасшедшая ведьма! — прорычал он, отмахиваясь от назойливых насекомых. Главный Зал прорезал игривый, звонкий, но острый, как тонкий нож, смех. — Фу, как грубо! Зачем же так обзываться? — её тон был притворным, она изобразила какую-то детскую обиду, но на самом деле внутренне смеялась – едва ли не ликовала о своей поимке. Он попятился, чуть ли не спотыкаясь, чувствуя, как мелкие тела бьются о его кожу, путаются в светлых волосах, лезут под воротник рубашки. Гул усиливался, становился почти осязаемым. Мухи касались лица, садились на веки, липли к губам. Рой окутывал его, давил, куда-то толкал, словно дальше его гнали невидимые. — Неужели ты не рад нашей новой встречи? — продолжала звонким голоском кокетничать с ним рыжая ведьма. — Я вот – ну очень рада! Кучки больших и жирных насекомых уже не просто окружали, они взаправду задавали направление. Смещались, уплотнялись с одной стороны, толкая его прочь от лестницы и от спасительной двери, в которую он должен был бежать изначально, но совершил ошибку. Шаг за шагом, спотыкаясь, он пятился назад, пока не упёрся в другую – старую, тёмную, почти незаметную дверь, на которую он прежде даже не обращал внимание. Она распахнулась сама. Изнутри потянуло ещё большим теплом, догорающими свечками и чем-то сладким, как из какой-то кондитерской… или цветочной лавки. Рой обрушился на него новой волной, и он, задыхаясь, шагнул внутрь, лишь бы уйти от бесконечного шороха крыльев и этих жалящих укусов. За порогом начинался коридор: длинный, освещённый редкими лампами и уставленный роскошными тумбами. Дверь за спиной с шумом захлопнулась. Джонатан бросился вперёд, не выбирая направления, в надежде, что он сумеет найти иной путь спасения. Но коридор не вёл к выходу. Он будто изгибался, ветвился, дробился на новые проходы. Стоило ему свернуть в случайную сторону, как рой рассыпался перед ним стеной, заставляя повернуть обратно. Мухи то обгоняли его, сгущаясь впереди, то врезались в спину, толкая дальше. Они садились на его шею, впивались в кожу за ушами, вновь заползали под ворот клетчатой рубашки. Лапки царапали, крылья били по нежным участкам кожи. Джонатан Тернер отмахивался, бежал, спотыкался, ударялся плечом о стены. Коридоры казались бесконечными – одинаковые двери, одинаковые повороты. Иногда ему чудилось, что он уже был здесь, что это круг, но рой не давал остановиться, жаля каждый раз, когда он замедлялся. Звонкий девичий смех, смешанный с злобным мушиным жужжанием, начинал сводить его с ума. Хотелось закричать от бессилия и раздражения, но у него не получалось – насекомые так и норовились залететь в рот. В конце одного из проходов появилась дверь: белая, с позолоченной гравировкой каких-то узоров, чем-то напоминающие цветы, с потёртой ручкой. Она приоткрылась, словно приглашая. Молодой человек замер на секунду, и этого хватило, чтобы рой с силой толкнул его в спину. Он ввалился внутрь, едва удержавшись на ногах. Комната была очень тёплой. Кровать по центру, аккуратно заправленная; тумбочка с книгами; зеркало, в котором отражалась его растрёпанная, облепленная чёрными точками фигура и истощённое, осунувшееся бледное лицо. Джонатан успел подметить, что видок у него просто отвратительный! На стенах какие-то малоизвестные картины. Это была спальня. Вне всяких сомнений. Писатель напрягся ещё сильнее. Рой плотоядных мух ворвался за ним следом и закружился под потолком. Он попытался броситься к окну, но мухи облепили руки, вцепились в пальцы, кусая, заставляя разжать их. Джонатан отбивался, чувствовал, как по коже ползут десятки крошечных тел, как они цепляются за волосы, скользят по шее, забираются под одежду. Укусы были мелкими, но бесчисленными – они складывались в одно сплошное жжение. Молодой человек сопротивлялся до последнего, но тучка насекомых давила со всех сторон, медленно, неумолимо оттесняя его к кровати. Ноги подкосились, и он упал на край, задыхаясь. Мухи начали сгущаться. Чёрное облако медленно уплотнялось у двери, приобретая очертания – сначала силуэт, потом черты миловидного лица, огненные волосы, худые руки, облачённые в длинные кожаные перчатки, кои она стала снимать. Рыжая ведьма стояла перед ним, на удивление уже спокойная, в каком-то смысле почти задумчивая. Только в её глазах оттанцевали какую-то взбалмошную пляску бесы – это он видел точно. — И почему вы всегда убегаете? — как-то скучающе спросила она, медленно двигаясь к кровати. — Мне начинает это надоедать. Вам разве не весело со мной?! Она приближалась, не торопясь, будто знала, что времени – целая куча. У неё-то определённо. Ткань чёрного платья шелестила, будто предупреждала о её наступлении; капюшон она откинула назад и стала чуть припускать плечики. Молодой человек, брошенный на кровать, лежал на смятых простынях, широко раскрыв свои зелёные глаза. Это не могло быть взаправду… это просто кошмарны сон. Такого точно не может быть! Её превращение – никакие не фокусы. Перед ним самая настоящая ведьма, которая умеет перевоплощаться в рой плотоядных мушек. И она была уже очень близко. Она ступила на ложе и движения её были по‑прежнему медленные, почти гипнотические. — Каждый раз одно и тоже! — продолжила возмущаться рыжая, надув пухлые губки, как ребёнок. — Не понимаю, почему Кассандре так нравится играть с вами в догонялки? Лично я уже вымоталась и… проголодалась. Его сердце заколотилось несчастной птицей в клетке, лицо исказила паника, а руки стали цепляться за одеяло, словно за последнюю нить реальности. Рыжая взобралась на него грациозно, подобно паучихе на паутину, оседлала его ноги дрожащего тела, прижимаясь холодным изгибом бёдер. Джонатан дёрнулся, протестуя изо всех сил – ладони упёрлись в её плечи, ноги скользнули в тщетной попытке сбросить с себя этот кошмар, который не мог существовать и в помине, но страх парализовал его волю, превращая рывки в жалкие судороги. — Что… что ты делаешь? — с трудом прохрипел писатель. — Сейчас увидишь, — игриво хихикнула ведьма. — Мы отлично проведём время! Затем она толкнула его на спину, вдавливая плечи в матрас, и оттянула его руки вверх, скручивая запястья в железных тисках своих холодных пальцев. Чересчур холодных. Ему было страшно – невыносимо, первобытно страшно, – дыхание рвалось хрипом, зрачки расширились в бездну, а мир сузился до её бледного лица, где улыбка таила в себе лукавое кокетство и коварство. Тонкие аристократичные пальцы, опустив его запястья, впились в лацканы кожаной куртки, срывая с плеч одним рывком; ткань заскрипела, и куртка шлёпнулась на пол, как отброшенная шкура поверженного зверя. Тернер извивался под ней, мышцы напряглись в отчаянной борьбе, кулаки сжались, пытаясь снова оттолкнуть её, но она лишь усмехнулась, и в этой усмешке мелькнул рой крошечных крыльев за её губами. Далее ведьма потянулась к его джинсам, расстёгивая пуговицу с методичной жестокостью, стягивая "молнию" вниз, обнажая бледную кожу живота; руки скользнули к клетчатой рубашке, разрывая деревянные кнопочки одну за другой – они посыпались, как жемчуг разбитого ожерелья, как в чёрно-белых фильмах, где подобный знак не сулил жертве ничего хорошего. Журналист сопротивлялся яростно, паника разодрала его глотку криком: — НЕТ! Нет… нет… — голос сорвался слишком быстро, вновь захрипел; во рту тут же пересохло, горло словно обросло колючками, царапающими стенки. — Н-нет… пожалуйста, нет! Мужское худое тело выгибалось дугой, ноги брыкались, пытаясь сбросить её вес, а в глазах плескался ужас осознания того, что с ним сейчас сделают. — Не надо! Прошу, нет! Я почти женат! У меня невеста… Но её это бесило – его сопротивление, эта жалкая привязанность к другой… золотые глаза вспыхнули яростью, жужжание в ней усилилось, и рыжая придавила его сильнее. — Твоя невеста! — брезгливо и всё также обиженно фыркнула ведьма. — Забудь её! Она больше не твоя – Кассандра займётся ею, вот увидишь! — вновь этот звонкий, немного безумный “хихик”. — И она уже не будет такой красивой, как… хотя она и до этого не была “красоткой”, если честно. По сравнению со мной – уж точно! Не понимаю… и что ты в ней нашёл? У тебя совсем нет вкуса в девушках. Потому-то ты и от меня бегаешь. Клетчатая рубашка распахнулась, обнажив раненую грудь, покрытую потом страха, запёкшейся кровью и вечным напоминанием о том дне, когда они перешли порог замка; и рыжеволосая ведьма, немедля, стянула его джинсы ниже колен, срывая их вместе с ботинками в хаотичном вихре ткани и кожи. Парень ревел, извиваясь, как угорь на крючке, руки рвались из её хватки, плечи дёргались, пытаясь вывернуться, а слова лились потоком, но уже не мольбы, а угроз: — Ты конченая сука! — отчаянно крикнул он. — Вы за это заплатите! Вот увидишь, заплатите! Если с Мэри что-то случится я… Ведьма не дала ему договорить. Внезапно она замерла, её минутная злость, возникшая на фоне летящих в неё оскорблений, неожиданно сменилась хищной нежностью: рыжие локоны качнулись, как пламя свечи в сквозняке, и она вновь наклонилась, накрывая его губы своими в поцелуе. Это был самый настоящий захват. Её рот прижался жадно, губы мягкие, пухлые, но неумолимые, раскрылись, чтобы язык её вторгся в его рот, скользкий и настойчивый, с привкусом металла и чего-то гниющего, как разлагающийся мёд. Этому противиться он уже не смог: руки, только что рвавшиеся на свободу, обмякли в её хватке, ноги перестали брыкаться, а веки дрогнули, сдаваясь этому наваждению. Джонатану стало плохо. Мало того, что физически он ощущал себя ничтожным, надломленным и чувствовал какой-то неприятный привкус, о сути которой было страшно и думать, так ещё и внутри воцарился самый настоящий ад: моральная тошнота обожгла душу, некое предательство вонзалось кинжалом в сердце, страх парализовал разум, шепча, что этот поцелуй крадёт не только дыхание, но и всё его естество. Слёзы скользнули по щекам, смешиваясь с её слюной, и, казалось, длился этот ужас вечность –влажный, душный, с хриплым стоном её триумфа. Наконец она отстранилась, уста её блестели от солёных капель, стекающих с его лица, и в глазах мелькнуло удовлетворение. — Ну вот видишь? — вновь посмеялась рыжая. — Теперь ты мой! Обещаю, тебе понравится. Ведьма медленно, соблазнительно скользнула руками вниз по торсу писателя, поцарапав ногтями кожу. Он вздрогнул. И в момент, когда её холодные пальцы зацепились за резинку мужских трусов, Джонатан понял, что чувствует себя очень странно в такой кошмарной, казалось, ситуации. И она это очевидно подметила тоже, когда заметила, как сквозь ткань белых брифов выпирал солидный бугорок. Рыжеволосая психопатка томно улыбнулась. — Так я и думала! Все в меня по итогу неизбежно влюбляются. Джонатан не хотел смотреть на свою мучительницу, не желал слушать её звонкий, девичий голос, который ему почему-то напоминал о Скарллет, но рыжая не позволяла отворачиваться, ей нужно было, чтоб этот несчастный узник смотрел на неё и восхищался, она хотела, чтоб он посмотрел в её золотые глаза, горевшие дьявольскими желаниями. И, казалось, молодой человек уже почти перестал сопротивляться, устал пытаться как-то выбраться из-под неё, как в момент, когда она стала медленно стягивать с него трусы, Тернер заметался с новым рвением. — Господи, н-н-е-е-ет! — безнадёжно заскулил он. — Не делай этого… не трогай… пожалуйста… — Ш-ш-ш... — её указательный пальчик свободной руки повертелся перед его носом, словно бы запрещая ему двигаться и шуметь. — Не бойся, милый. Позволь мне подарить тебе любовь. Её шёпот был очень дразнящий. Очень томный и просто невероятно горячий… а ещё писатель почувствовал, как она резко стала приятно пахнуть – кажется, розами. И почему-то этот аромат его внезапно расслабил. Наконец, ведьма дотянула белые брифы до колен, обнажив его во всю напряженный член. Он был тверд, как камень, несмотря на страх и истощение. Это-то Джонатана Тернера и смущало: как такое вообще возможно? Он не хотел её, никак и ни при каких обстоятельствах, он был напуган до смерти, ему мерзко, отвратительно, он устал, не было никаких сил уже более ни на что, но его мужество почему-то действовало как-то само по себе, вопреки всему организму. И лишь в моменты, когда стоило ему только вдохнуть аромат, что струился от этой ведьмы, разлетаясь парами по всей спальне. Заметив трепещущий член парня, рыжая хищно ухмыльнулась. Она облизала губы, чувствуя его страх, перемешивающийся с мужской природой, что только сильнее распаляло её похоть. — Ах! Посмотри на это. Такой твёрдый, несмотря на все твои протесты. Мама всегда говорит, что у всех вас тело куда честнее, чем слова. Она обвила его талию ногами, прижимаясь ближе. Тысячи крошечных крыльев затрепетали у его кожи, когда она наклонилась, пышная грудь коснулась его груди. Дыхание в каком-то смысле обжигало его ухо во время каждого шёпота: — Забудь об этой своей невесте! Теперь ты принадлежишь мне. Каждой частичкой своего тела. Ведьма, сделав самый настоящий “ход конём” начала медленно раскачиваться над ним, терзая его возбуждённую от сладковатого цветочного запаха плоть своим уже влажным центром, что, будучи тоже набухшим, явственно ощущался сквозь ткань её трусиков. Движения рыжеволосой психопатки были плавными, соблазнительными, несмотря на его отчаявшиеся попытки увернуться. — Хочешь я буду твоей невестой? М? Я буду лучшей женой, чем она! Одной рукой рыжая ласкала его грудь, продолжая слегка царапая ногтями бледную кожу, а другой, оттеснив в сторону кружевную ткань нижнего белья, что так мешала для “решающего броска”, направила его член к своему входу. Мушки на ней роились, их крылышки уже давно перестали кусаться и жалить, теперь они щекотали и дразнили каждый сантиметр его туловища. — П-прошу… не надо… — от изнеможения Джонатан даже хрипеть больше не мог, а от унижения и бесчестия, что собираются с ним провернуть, потерял вообще какое-либо желание бороться и не позволять ей делать то, что вздумается. — Ты сам не понимаешь, чего просишь, — её это задорило каждый раз. — Знаю же, что хочешь! Внезапно ведьма застонала от удовольствия, когда головка члена коснулась её влажных складок. Она была такой возбуждённой, что он легко скользнул внутрь, погружаясь в намокшую от вожделения шелковистость. Внутренние мышцы сжали его, массируя по всей длине, и обдав непредвиденным, совершенно неестественным холодом. Это показалось очень странным, чрезвычайно необычным. Джонатан ещё и до Мэри знал, какая разгорячённая лава ощущается внутри любой женщины, но, видимо, не в этой. Тернер сжал зубы, словно его мужество только что погрузили в ледяную воду. Рыжая принялась двигаться, присаживаясь на него всё глубже и быстрее, грациозно и красиво, будто за ней сейчас наблюдает целый зал людей, готовых аплодировать. Говорить, что молодой английский писатель был в полном ужасе и омерзения от происходящего – ничего не сказать. Его тело дрожало неконтролируемо, каждый толчок ощущался как лёд, пронзающий его самые интимные места, вызывая дрожь отвращения по всему его существу. В голове проносились различные мысли о том, о сём, но самое главное о… Мэри. Он чувствовал себя ничтожно. И слёзы, что по новой полились с зелёных глаз, всё только усугубили. Ведьма игнорировала его недовольство, продолжая интенсивнее трахать себя на его члене, ускоряясь всё сильнее и сильнее. — Что не так, милый? Разве Я – не самое лучшее, что ты когда-либо чувствовал? Несмотря на смятение, неприязнь, невзирая на холод её влагалища, журналист чувствовал, как в его чреслах нарастает предательский жар, пока ведьма продолжала свою неустанную атаку. Эта неестественная холодность внутри, почему-то, как резко стало казаться, восхитительно контрастировала с лихорадочным теплом, распространяющимся по его венам, подпитываемым какой-то невидимой силой. Запах… ох, этот запах роз. Джонатан с нарастающим смятением в миг осознал, что она, должно быть, выделяет мощные феромоны, затуманивающие его разум и перекрывающие отвращение всплесками темной, первобытной похоти. Ведь мухи способны на такое, не так ли? Его бедра начали непроизвольно подергиваться, приближаясь к её толчкам, в то время как руки неуверенно, будто бы он мысленно всё ещё пытался сопротивляться, пытались взяться за её талию. «Нет... Я же не хочу этого... будь ты проклята! Будь ты трижды проклята, сучья ведьма!». — Пожалуйста, остановись... — прошептал он, голос совсем осип от противоречивых эмоций, а зенки были полны пустоты и какой-то туманности. — Ты… я… Но полное молодости тело предало его, член еще больше затвердел внутри чуждой оболочки, поскольку удовольствие с каждым вдохом её аромата нарастало, несмотря на все его попытки бороться. Злорадная ухмылка озарила бледное обманчиво милое лицо. И рыжая, почувствовала, как его сопротивление, наконец, рушится. — М-м-м… ты же не хочешь, чтобы я останавливаюсь! Тебе же нравится, да? Нравится? —промурлыкала она, сжимая внутренние мышцы вокруг пульсирующего естества, что начало изливаться природной смазкой. Его бедра теперь выгибались навстречу её все более жёстоким прыжкам. Мускусный аромат возбуждения, смешанный с чем-то более таинственным, более цветочным… или всё-таки сладким, наполнял его ноздри и затуманивал разум нежелательным желанием. Движения рыжеволосой ведьмы становились все более неистовыми, сочные, упругие бёдра с силой обрушивались на него, когда она гналась за своим извращенным удовольствием. Влажное хлюпанье влагалища, словно пожирающего член, наполняло комнату, прерываемое её гортанными стонами и его сдавленными вздохами. — Да, да! Вот так! Разум Джонатана рухнул, когда неустанный натиск психопатки-извращенки своими криками, полными удовольствия, наконец прорвал его последнюю защиту. С надрывным, каким-то сдавленным стоном он дико извивался под ней, бёдра дергались беспорядочно. Каждое движение её шелковистых стенок по измученному члену приближало журналиста к грани безумия. Напряжение в теле нарастало все сильнее и сильнее, яички подтягивались, готовясь к неизбежному взрыву. Чувствуя характерное покалывание у основания позвоночника, сигнализирующее о скором разряде, он понимал, что потерпел поражение, что отдал себя ей целиком и полностью, поддался на этот проклятый запах и позволил одурманить себя. Оргазм обрушился, словно приливная волна стыда и экстаза. Зелёные глаза тут же закатились, когда первые густые струйки семени затопили её глубины. Ведьма запрокинула голову в торжествующем девичьем смехе, изо всех сил сжимая его судорожно сокращающееся мужество, чтобы выжать из него ВСЁ, до самой последней капли. Пока отголоски их развратной, неправильной связи ещё сотрясали бедолагу Джонатана, рыжая внезапно рванулась вперед и вонзила свои зубы глубоко в беззащитное горло писателя. Мощные и крепкие как клещи зубы девушки с отвратительной лёгкостью пронзили яремную вену, разрывая кожу и мышцы, словно раскалённый нож масло. Он закричал, дико, исступлённо, когда она разорвала его плоть; горячая кровь, будто по приказу, брызнула и наполнила её жаждущий рот очередным человеческим теплом, которое, судя по всему, было так ей необходимо. — А-А-А-А! ПРЕКРАТИ! БОЖЕ! — завыл Тёрнер, по новой задёргавшись под своей пленительницей в тщетной попытке вырваться. Жадно всасывая его жизненную энергию, ведьма едва ли не зарычала от жадности и удовольствия, которое, судя по всему, она получила аккурат сильнее, чем от того, что делала с парнем буквально пару минут назад. Её глаза загорелись диким, звериным голодом, а попытки пленника высвободиться лишь ещё больше возбуждали. Резким поворотом головы ведьма сорвала с истерзанной глотки Джонатана рваный кусочек плоти. Тонкий, окровавленный ошмёток свободно свисал у неё изо рта, пока она смачно жевала, наслаждаясь медным привкусом его крови, пропитанной страхом, отчаяния и дичайшей похотью. И в этот момент, казалось бы, совершенно неуместный, её настиг собственный оргазм, соки хлынули вокруг его размягчающегося естества, пока та корчилась над ним. Джонатан издал ни на что иное раннее не похожий мучительный, леденящий душу крик, что эхом разнесся по спальне, – звук чистого, ничем не разбавленного ужаса и боли. — А-А-А-А-А-А-А-А! А-А-а-а-а… а-а… – завывал он, быстро хватаясь за рваную рану на шее. Перед глазами всё затуманилось, края зрачков потемнели от шока и потери жизненно важной жидкости. Рыжая провела пальцем по зияющей ране, смешав кровь со своей слюной, а затем поднесла пальчик ко рту, чтобы вылизать его и ещё больше насладиться своим триумфом. — Как же вкусно! — воскликнула рыжая, словно происходящее здесь было не ужасным душегубством, а ничем иным как сладким пиршеством на балу у Королевы. — Ты просто бесподобен! Но на слова он уже никак не мог реагировать, лишь слабо барахтался на кровати, беспомощно дергаясь конечностями, как тряпичная кукла, прощаясь с последними силами, что покидали его тело. Булькающий, влажный кашель сотрясал, каждый приступ вызывал новые приливы крови к губам. Зелёные лаза закатились, тело обмякло, мышцы расслабились, а боль утихла, сменившись блаженным отсутствием ощущений. Даже подергивания и непроизвольные спазмы прекратились, оставив парня совершенно неподвижным. И он исчез, унесённый в то, что ждало его за завесой сознания.