Нет покоя грешникам

Скарлетт

       За окном моросил мелкий дождь. Капли с монотонным звуком печально стучали в хрупкое стекло, скользя и петляя завораживающим движением среди сотен таких же тоненьких ручейков. В этом движении не было ни борьбы, ни цели – лишь медленное, необходимое течение. Скарлетт смотрела, как одна из капель замирает, чуть распухает и наконец, отрывается, оставив за собой чистый след. Который быстро заполняет другой поток воды. Она находила это весьма увлекательным… и даже в каком-то смысле ироничным.        Слабый осенний ветер завывал в щели старинных готических оконцев, словно раненый волк, и казалось, что само небо плачет как малое дитя над её горькой судьбой. И это девушку удручало не меньше, чем положение, в котором она оказалась по вине своего любимейшего брата.        Юная мисс Тернер, прислонившись лбом к прохладному оконному стеклу и тяжело вздыхая, придавалась угнетённым и мрачным мыслям о том, что сулит ей одна из самых незавидных участей, которых только можно представить. Конечно, если так прикинуть, то, может показаться, что у Скарлетт отнюдь не самый тяжёлый и ужасный удел, о коем она так горюет, особенно по сравнению с её старшем братцем или дорожавшей невесткой, что по воле случая, сами того, не ведая и не желая, приняли весь ударь на себя. Но с другой стороны – стоит ли радоваться тому, что ей сохранили жизнь? Несчастному Джонатану пронзили грудь остриём серпа прямо у неё на глазах, в миг, когда их только схватили, одарив оказией не проживать остатки жизни в безудержном страхе неизвестного. С Мэри, вероятно, тоже поспешили расправиться, ибо Скарлетт не видела ту уже довольно продолжительное время, хотя до этого они периодически пересекались. Не сказать, чтобы часто, но сие было достаточно, дабы знать, что невеста брата жива и здорова… ну, относительно здорова… да, и можно было, на самом деле, сказать, что жива? По крайней мере, теперь это стало неважным – Мэри, как и Джонатан, освободилась от ужасов, таящихся в стенах этого проклятого, но такого чертовски красивого замка. В отличие от бедняжки Карли.        Свинцовые облака, так низко плывшие над верхушками гигантских елей, обволакивали небеса вплоть до самого горизонта. Холодные упругие струи дождя захлестали что есть силы, забарабанив по оконному стеклу ещё интенсивнее, залепив водой всю в нём видимость. На зелёных глазах выступили слёзы. Несмотря на то, что за стеклом более ничего невозможно было увидеть, девушка оставалась в той же позе, пустым взглядом всматриваясь в это залитое дождём оконце.        И за какие грехи Господь навлёк на неё такое наказание? Она же, сколько себя помнит, всегда была праведной – молилась, ходила в храм по воскресеньям, ни одной живой душе ни разу зла не причинила. Да, Боже! Она даже мужчину не познала в свои 17 лет! Как того требовала церковь: до брака юная леди обязана оставаться целомудренной и нетронутой. Хотя в нынешние времена это считалось пределом абсурда – следы дурацкой сексуальной революции. Новшества Скарлетт не принимала. Отец не позволял. А кто она такая, чтобы перечить отцу?        Впрочем, было это уже неважно. Кем бы она ни была когда-то – ныне она никто. Всего лишь маленькая и плаксивая служанка, которой выпала “честь” прислуживать самой хозяйке замка. И эта маленькая и плаксивая служанка стоит сейчас в её покоях, прислонившись челом ко окну, и слёзы льёт по отнятому прошлому.        Однако, нужно было признать (хотя юная мисс Тернер никак этого не желала), что участь у неё оказалась не самой уж и плачевной. В то время как Мэри подвергалась телесным наказаниям и прочим невыносим мукам, отягощённой бесконечной и изнурительной работой, Скерлетт находилась в другой части замка, как у Христа за пазухой: её не били, не наказывали, никто над ней не измывался; она даже тех трёх дев практически не видела, которые одним своим маньячным видом могли довести до безумия. Всё своё время девушка проводила за наведением порядка в южных хоромах этого, прямо-таки, дворца, где находились покои Госпожи и Зал Омовения. Участки для уборки небольшие, поэтому провиниться здесь было сложновато. В общем-то, она этого и не делала. Ещё ни разу, в отличии от (да успокоит Бог её душу за столь частое упоминание в честолюбивых сравнениях) Мэри, Карли не навлекала на себя гнев господ. Ни стороны хозяйки замка, ни со стороны её жутких дочерей.        Стоило лишь отметить, что со стороны хозяйки было кое-что другое, навлечённое на невинную и юную Скарлетт Тернер. Некая своеобразная заинтересованность, ставившая под сомнение закреплённые многовековые устои, соблюдающие традиционные ценности. Конечно, никаких прямых доказательств того не было – эта воистину гигантская женщина никак до молодой девушки не домогалась, – но косвенные, крохотные намёки заставляли мисс Тернер чувствовать себя предельно неловко. Придаваться воспоминаниям (конкретно этих) она не хотела, но тот факт, что из всех имеющихся кандидаток (задолго до её и Мэри появления в замке уже прислуживало несколько неких девушек) именно Скарлетт чем-то заслужила роль фаворитки. «Счастливица…» — слегка завидно буркнула девушка с чёрными, как уголь глазами, и оливковой кожей, которую все остальные звали Рамоной. Карли этого негодования не поняла. Разве было чему завидовать? К сожалению, на сей вопрос она ответа никогда не услышит – Рамона стала следующей, кто неожиданно и бесследно исчез.        Такие “внезапные” пропажи других служанок и пугали Скарлетт больше всего. Несмотря на то, что за всё время пребывания в замке она столкнусь с загадочным исчезновением, лишь единожды, молва о подобных явлениях среди “сестёр по несчастью” ходила активно. Каждая из них боялась последовать за предшественницей – и Карли исключением не стала. Хотя бы в этом.        В коридоре, со стороны лестницы послышался тяжёлый стук высоких каблуков. Девушка резко дёрнулась, отпрянула от окна и тороплива вытерла слёзы, медленно тёкшие по розоватым щёчкам. Великанша поднималась на второй этаж, тут и к гадалке ходить не нужно, чтобы понять, что та направлялась прямиком в собственные покои. Карли почувствовала, как её сердце только что опустилось в живот, а после и вовсе убежало в колени. Нужно было что-то делать. И как можно скорее. Но что? Был ли у неё вообще какой-либо шанс против этой исполинский леди? Несомненно, о вреде ей не было и речи – даже в мыслях – но что если бы у неё получилось сбежать? Нет, исключено. Это просто невозможно. Они поймают её. Также как поймали их троицу, когда ворота этого проклятого замка отворили перед ними свои мрачные двери.        Удары каблуков белых лакированных туфель с каждым приближением слышался всё отчётливее. Этот звук звучал в унисон со стуком её сердца, которое, казалось, было готово выпрыгнуть из груди от одного лишь осознания, что сейчас она вновь предстанет перед ней во всей своей могущественной гигантской красоте. Золотая ручка двери медленно повернулась.        — Скарлетт, ты здесь?       

***

— Скарлетт, ты здесь? — послышался впереди голос старшего брата. —        Не отставай, сестрёнка! Осенний ветер, словно шалун с холодными пальцами, дерзко защекотал девичье лицо. Он дул яростно и настойчиво, теребя осенние листья виноградных кустов, что росли на грядках, раскинувшихся вдоль тропы к замку, срывая их с тонких лоз и унося в тревожный, шуршащий танец. Танец смерти. Листва дрожала и шелестела, словно шепча о скором увядании и долгой зиме. Всё внимание Карли было приковано к полумёртвым пейзажам внешнего двора этого готического замка, за территорию которого они втроём только что вступили. Поэтому голос старшего брата донёсся до неё вместе с очередным шаловливым и сильным порывом ветра, откуда-то спереди, откуда-то издалека. Не отрываясь от разглядывания очень жуткого подобия пугало, стоявшего близ виноградных гряд, она крикнула: — Подожди! Взгляни на это… Оно стояло там, на одной лишь палке, словно забытое кем-то свидетельство давнего преступления. Пугало напоминало труп мужчины — не прямым сходством, а тем тревожным обманом зрения, когда неодушевлённое слишком уж похоже на живое… или на то, что когда-то было живым. По крайней мере, она хотела так думать. Его тело определённо слишком пугающе походило на человеческое. Оно было практически обнажено, лишь пиджак болтался на плечах, как на костяке, а рукава свисали, вытянутые, словно в последнем беспомощном жесте; брюки было разорваны настолько, что больше походили на шорты, которые подрали оголодавшие собаки. Ветер слегка шевелил ткань, и казалось, что грудь пугала медленно поднималась — не в дыхании, а в какой-то попытке предостеречь её. Голова была особенно страшна. Облысевшая, с остатками длинных волосинок чёрного цвета. Лицо, частично скрытое тенью и грязью, сохранило черты — мужские, обыкновенные, оттого ещё более пугающие. Рот был приоткрыт, словно он хотел что-то сказать, но не успел. — Что ты там увидела? Джонатан подошёл к ней незаметно, встал по правое плечо, слегка напугав. — Пугало… — голос юной мисс Тернер немного подрагивал – толи от холода, то ли от страха – было не совсем ясно. — Оно какое-то… странное. — В каком смысле? — А ты… не видишь? Джонатан Тернер, прищурившись, внимательно всмотрелся в уродливое чучело, что висело на длинной палке в форме креста, туго привязанное руками и ногами, словно как на картине “Распятие Христа”. Но, к удивлению сестры, ничего странного не заметил. — А что я тут должен увидеть? Ну, пугало. Ну, жуткое. Они все такие. — Мой милый Джонатан, мне вот интересно, где ты ещё видел пугало, которое напоминало казнь сына Божьего? — встряла в разговор Мэри, подойдя к ним сзади. — Ты преувеличиваешь, — ответил тот, равнодушно скрестив руки на груди; на свою невестку он даже не взглянул, так же, как и младшая сестра, глядел на этого самодельного “Спасителя”. — У тебя уже, любовь моя, религия головного мозга. Везде подтекст найдёшь. А это – не более, чем инсталляция ко дню “Всех Святых”. Надо признать, чёрт возьми, что получилось очень хорошо. У меня у самого мурашки, во, глянь, — молодой писатель продемонстрировал девушкам внешнюю сторону своей кисти, которая действительно вся была покрыта небольшими пупырышками. — Ну и жуткое оно, чтоб его! После чего, поглаживая ладонь, двинулся вперёд, оставляя сестру и невестку наедине с этим пугающим чучелом. — Неужели он и впрямь такой дурак? — в слух, но явно не ожидая ответа, произнесла Мэри, голосом полным горечи и разочарования, когда её жених отошёл на приличное расстояние. Смотрела она также, как и до этого Джонатан, лишь на нависшее над ними пугало, словно обращаясь именно к нему. — Тебя оно тоже пугает? — тревожно поинтересовалась Скарлетт. — Угу. И далее, не дождавшись последующих слов, направилась вдогонку за писателем. Скарлетт вновь осталась с пугалом, пугающе напоминающее труп мужчины, наедине. Чем дольше девушка смотрела на него, тем больше ей становилось ясно, что это не пугало, стилизованное под мертвеца. Это был действительно мертвец, выставленный как пугало. Его привязали, подняли, оставили здесь –между землёй и небом, среди ворон и виноградников, чтобы он отпугивал живых самим фактом своей смерти. И двор вокруг казался пустым и тихим не потому, что здесь не было жизни, а потому, что она боялась подходить ближе. Даже ветер старался обходить эту фигуру осторожно, словно понимал: перед ним не просто тело, а чьё-то застывшее, страшное напоминание о том, как легко человек может стать вещью. Юная мисс Тернер, подавив в себе крик, поспешила нагнать брата и невестку, более не желая оставаться один на один с трупом бедного и несчастного мужчины, не желая оставаться одна в этом леденящим душу винограднике. И к её счастью, парочка далеко уйти не успела. Мэри и Джонатан остановились возле закрытых тяжёлых дверей, являвшимися входом в устрашающий замок, и о чём-то активно спорили. — Ничего из этого не выйдет! — едва ли не рявкнула Сэйлс. — Возвращаемся и уезжаем отсюда. Всё! Finita la commedia! — Да мы даже не пытались! — повысил на свою невестку голос Джонатан, вскинув руками так, что мог бы, если б захотел, ударить спутницу жизни. — Я уверен, что, приложив усилия, мы откроем эту чёртову дверь! Клянусь тебе. — Ну так прикладывай! И башкой своей об неё приложились. А я устала! И хочу домой… не знаю, как вы оба, но я разворачиваюсь и иду искать нашу машину. — Что у вас опять стряслось? — с неподдельной тревогой поинтересовалась Скарлетт, нервно озираясь по сторонам. — Только не шумите, пожалуйста… — Спроси у братца своего, Карли, — голос брюнетки взмыл вверх, словно натянутая до предела струна. — Ведь это была ЕГО дурацкая затея приехать сюда и найти приключений на свою тупую задницу! И мало того, что ему хватило ума притащить нас в эту проклятую деревню, в которой даже пугало выглядит угрожающе, так ещё и теперь его пустоголовую башку посетила гениальнейшая идея выломать двери и проникнуть в чужое имущество! —каждая фраза звучала выше и громче предыдущей, с металлическим дрожанием гнева, в котором слышалась и обида, и усталость, и накопившаяся ярость. — Почему ты никогда меня не слушаешь, Тернер?! Почему действуешь только в угоду себе любимому, как самостоятельно посчитаешь нужным?! Казалось, сам воздух вокруг неё сжимался, пропитанный напряжением, а повышенный тон был уже не просто голосом — это был крик души, прорвавшийся наружу. Мэри Сэйлс, дочь верховного судьи Лондона, было уже не остановить. — В гробу я видела и тебя и эту твою неладную книгу, которая, помяни моё слово, в очередной раз провалиться в издательстве и будет служить лишь подставкой под ножки столов и комодов у типичных сбрендивших домохозяек! — Ты закончила? — с невозмутимым видом, как могло показаться на первый взгляд (потому что Скарлетт точно знала, с какой горькой обидой её брат воспринимает критику своих произведений), выплюнул писатель. — А теперь отойди, и не мешайся. Сестрёнка, помоги-ка мне! Искреннее удивление сковало Мэри, словно внезапный холод, обрывая мысли и заставляя её хрупкий мир дрогнуть. Такого равнодушия на её усталость и истерику она явно не ожидала от своего жениха. И из этого неожиданного изумления резко вспыхнул новый гнев: горячий, острый, он выпрямил её спину и зажёг во взгляде стремление начать конфликт по новой. Но малышка Карли не дала ему разгореться. — Да, братик, сейчас, — совершенно спокойно и послушно изрекла она, после чего осторожно взяла брюнетку за локоть, не позволив той и рыпнуться. — Не надо, Мэри… не начинай сначала. Мы слишком сильно шумим. Мне тоже здесь не нравится… неспокойно как-то. Поэтому давай не будем усугублять. Не дай Бог, если мы кому-то помешаем… — затем окинула беспокойным взглядом труп, висящий на палке. — Это точно не пугало, уверяю тебя. И мне даже представлять не хочется, что этот человек такого сделал, чем заслужил такую участь. После чего, успокаивающе погладив невестку по плечу, поспешила на помощь к Джонатану, который вовсю пытался проникнуть вовнутрь. Он упёрся плечом в холодную древесину, и двери ответили глухим, упрямым молчанием. Мужчина молчал, а Скарлетт вздохнула — воздух пах ржавчиной, сыростью, гнилыми листьями и чем-то старым, почти забытым – и, прислонившись рядом с братом, толкнула вместе с ним, приложив все возможные усилия, на которые они вдвоём были только способны. Петли застонали, как просыпающийся зверь. Двери дрогнули, медленно, нехотя, словно каждая доска вспоминала руки, что когда-то их закрыли, и присягу — не поддаваться. Но против человеческой решимости и упрямства не выстоит даже камень и дерево. Сквозь узкую щель пролился тусклый свет, и замок, казалось, на мгновение уступил. Двери разошлись ещё на ладонь, выпуская протяжный скрип — звук, похожий на вздох древнего стража. Джонатан победно рассмеялся, а Карли обдало ледяной дрожью. Резкий и сильный порыв ветра ударил по её костям с иной силой, словно пытался о чём-то предупредить, но не смог. — Да! — торжествующе воскликнул молодой человек. — Я знал! Знал! Ну, что, дамы? Добро пожаловать! — Ты имеешь представление, что нас там ждёт? — с видимой тревогой спросила Скарлетт, чудь отойдя назад. — Ну конечно же нет. Я ж не гадалка. Откуда мне знать? Я мог бы высказать предположение, но какой смысл, если вы с ним не согласитесь? — Ты мог бы хотя бы попытаться. — вмешалась в беседу Мэри. — Кого я слышу… ты, кажется, собиралась идти искать машину. Или уже передумала? Его самодовольная улыбка, расплывшаяся на всё лицо, напомнила улыбку довольной крысы. Скарлетт стало даже как-то стыдно за такое сравнение, которое она посмела бросить в сторону своего родного брата. — А тебе всё натерпится от меня избавиться… — Ох, да брось ты! Я тебя не гнал. Ты сама захотела уйти. Просто имей ввиду, что держать я тебя больше не собираюсь. А то потом будешь отцу и матери жаловаться, что тебя насильно к чему-то принуждают и не дают возможности уйти. Только не делай такое лицо, прошу тебя! Если тебе страшно – иди. Ведь блуждать по этой “жуткой” деревни в одиночку куда безопаснее, чем остаться с нами и принять приглашение погреться внутри. Особенно со своим топографическим кретинизмом. Ты же несомненно найдёшь дорогу обратно. Слова Тернера были полны сарказма, который был острым, как бритва, и жалящим, как хвост скорпиона. Мэри стиснула зубы, совершенно не зная, что ответить. Несомненно, он был прав, и даже Скарлетт об этом догадывалась. Сэйлс, как и все девушки с тяжёлым характером, просто блефовала и кидалась пустыми угрозами, пытаясь манипулировать своим женихом. Естественно, никуда идти она не собиралась, прекрасно понимая, что ей куда безопаснее будет – остаться с ними, но к чему тогда была фикция? Вероятно, Мэри, в силу своего эгоизма, решила, что Джонатан после её очередного скандального выпада, просто, как глупый осёл, сразу же последует за ней, бросив свою страстную идею проникнуть в замок, страшась, что потеряет возлюбленную. Но, по всей видимости, невестка ещё не до конца поняла, что Тернер любил себя и своё творчество больше всего на свете. И если кого он и боялся потерять, то только свой шанс к возможной всемирной известности. Поэтому Мэри ничего на слова жениха не ответила, не развернулась и никуда не пошла. Джонатан расценил это, как покорное согласие. Теперь-то им ни к чему более тратить время – пора входить туда, откуда ещё никто живым не возвращался. Жаль только, на тот момент, это было неизвестно. Молодой человек, недолго думая, вошёл первым — шаг уверенный, но настороженный, будто камень внутреннего убранства под ботинком мог откликнуться эхом прошедших веков, выдав их проникновение таинственным хозяевам. За ним сразу же последовали девушки, почти неслышно, их силуэты дрожали в колеблющемся свете настенных ламп, что встретили их в вестибюле. Пахло пылью и чем-то неуловимо древним — словно замок дышал, прислушиваясь к незваным гостям. Каждый их шаг отзывался глухим шепотом, и казалось, что само пространство медленно смыкается за спиной, отрезая путь назад. Дверь действительно закрылась за ними, с гулким шумом. Сама по себе. А может, гонимая ветром, который пытался предупредить их, что делать этого совсем не стояло. Теперь-то, слепо игнорируя предостерегающие сигналы, пусть они понесут заслуженное наказание. Они остановились на мгновение, возле картины, изображающих трёх юных девушек, и в этой паузе было всё: страх, ожидание и странное притяжение тайны, ради которой Джонатан так желал переступить порог. Но долго задерживаться в прихожей не стали. Направились дальше, вдоль по коридору, который вывел их в самую гущу событий. Главный зал замка встречал вошедших холодным величием и мрачной роскошью, в которой красота была неотделима от угрозы, о которой они даже и не могли догадываться. Под высокими готическими сводами, теряющимися в полумраке, тянулись тяжелые балки, словно ребра исполинского зверя. Камень стен был тёмен и строг, но его суровость смягчали барочные украшения — резная лепнина, позолоченные карнизы и изящные колонны, придававшие пространству зловещую аристократичность. Свет проникал скупо, отражаясь в канделябрах и большой люстре, висящей по центру, где пламя свечей дрожало, будто живое. Эти отблески скользили по доспехам рыцарей, что стойко и смирно стояли по рядам, словно охраняли покой обитателей. Всё в этом месте было чертовски старым, древним… будто бы хозяева застыли в прошлых веках, даже не подозревая как изменился нынешний мир. Воздух зала, как подметила Скарлетт, был тяжелым, насыщенным запахом горящих свечей, вина и едва уловимого странного металла. Этот аромат пугал. Он ненамеренно давил на рецепторы, заставляя подсознательно тревожиться, ещё не замечая какой-либо угрозы. Захотелось развернуться и убежать отсюда, как можно дальше и более никогда-никогда не возвращаться. Но завораживающая роскошь всего убранства, которой хотелось визуально наслаждаться, препятствовала этому. Как бы ни хотелось, назад уже не повернуть. Да и когда захотят они – сделать это будет уже невозможно. Единственный их шанс на спасение был потерян тогда, когда ноги вступили в мрачную, но такую изысканную обитель, а двери закрыли один единственных выход. — Чтоб меня… — прошептал околдованный видами Джонатан, вертясь вокруг своей оси, как волчок, пытаясь оглядеть всё и сразу. — Тут так… антуражненько! И определённо точно кто-то живёт. — Да, слишком уж тут чисто и светло, — подметила Мэри, проведя пальцем по плоской поверхности комода; палец остался идеально чистым. — Ни пылинки. — И ведь даже не маньяки какие-нибудь! И не монстры из фильмов ужасов. — Это ты как определил? По мне так, здесь всё просто истошно кричит о том, что живут в этом “замке Дракулы” исключительно психи. — И это говорит женщина, которая родилась в фамильном особняке… — Окстись, мой будущий дражайший супруг, — превозмогая раздражение, бросила Мэри, подойдя к камину и начав наигранно греть руки у потихоньку затухающего огня. — Моя халупка и рядом с этим дворцом не стояла. — Что я слышу! — в голосе Тернера была ирония – не злая, но колкая. — И это говорит Мэри Сэйлс, дочь верховного судьи Великобритании! — Председателя верховного судьи Великобритании. — А, о как… теперь председателя! Брюнетка раздражённо закатила глаза и яростно выдохнула. — Клоун! Чем вызвала у писателя утробный смех. — Ладно. Как скажешь. ЭЙ! ХОЗЯЕВА! ЕСТЬ ЗДЕСЬ КТО-НИБУДЬ? Его внезапный крик переполошил девушек, отчего обе, как по команде, подбежали к молодому писателю, и едва ли не закрыли ему руками рот. — Ты чего творишь?! — прошипела, как побеспокоенная змея, Сэйлс. — Сообщаю о нашем визите. Мы же не хотим застать хозяев врасплох? — Ой, не к добру всё это… — молчавшая весь путь по замку Скарлетт, наконец, напомнила о себе. — У меня очень дурное предчувствие. В отличие от брата и невестки, внимание которых по прибытию в главный зал, привлекло непосредственно его убранство, юную мисс Тернер же то, что выводило из него – тот самый пустой проём, ведущий в Зал Четверых, где на постаментах возвышались четыре бюста каких-то безликих женщин. Эти жуткие статуэтки не стали исключением из того, что вызывало в ней внутреннюю тревогу в этом богатом, но таком до боли таинственном месте. И как только Джонатан подал голос владельцам о своём присутствие, тревога стала перерастать в страх, а страх всегда приводил её к панике. Поэтому, когда он крикнул, она метнулась к нему стремительно, что есть мочи, дабы не позволить совершить ещё одного безрассудного действия, создав очередной шум, который навлечёт на них проклятье этих старинных стен. Конечно, Карли не знала наверняка, что их вообще может ожидать, но она явственно это чувствовала: ощущение, которое распирало беспокойством её грудь так и вопило о приближающей опасности. И последним звоночком для неё стало непонятное жужжание, зазвучавшее по всему Главному Залу, со всех его сторон. Это случилось внезапно, практически без предупреждения. Ещё мгновение назад пространство было пустым и неподвижным — и вдруг оно потемнело, сгустилось, наполнилось тяжёлым, низким гулом. Рой плотоядных больших мух возник сразу целиком, как если бы его принесло откуда-то извне. Совсем не из этого мира. Из чёрного, гудящего вихря, что мчался прямо в их сторону, начали проступать очертания. Рой мух, плотный и живой, закрутился спиралью, а затем раздевшись на три отдельные тучки, начал сжиматься, темнеть, и вдруг — как если бы сама тьма вспомнила о человеческой форме — из них шагнули три девушки. Смех загадочных незнакомок рассыпался по пространству злорадным, почти детским звоном, но в нём было что-то неправильное, режущее слух, как фальшивая нота в шлягерной мелодии, что-то злорадное и ужасающее. Крылатый рой оседал на их плечах и кончиках волос, что вываливались из тёмных капюшонов, вплетался в складки готических абсолютно одинаковых платьев, и Скарлетт казалось, что они не вышли из мух — они были ими, принявшими на миг человеческий облик. Слившись в одно целое со смехом, раздался крик, разорвавший воздух, — тонкий, высокий, преисполненный первобытным страхом и внезапным осознание беды. Это была Мэри. Три фигуры, вышедшие из роя, двигались легко, почти игриво, будто танцуя, и в этой игре была некая триумфальная искорка, предсказывающая победителя наверняка. Взгляд одной из них – кажется, рыжей – скользнул по Джонатану – в её золотых, как у зверя глаза, мелькнул хищный, но одновременно какой-то кокетливый огонёк; взгляд второй из них – вроде как, брюнетки, упал на Мэри – её же янтарная радужка горела насмешкой и долькой заинтересованности, как у кошки, уже решившей исход забавы. Блондинка не смотрела ни на кого. Смех стал громче, ближе, и вместе с ним надвинулось чувство липкой неизбежности. Прекратив смеяться, загадочные девушки окружили своих жертв, рой вокруг них вновь ожил; мухи стали кружить низко и близко, готовясь к нападению. Первые укусы были короткими, жгучими – как уколы, от которых перехватывало дыхание. Джонатан вскрикнул и попытался отмахнуться, инстинктивно вставая перед сестрой, и свободной рукой заслоняя невесту, но насекомых это не останавливало. Находя открытые места, не зная ни жалости, ни промаха, они осыпали их укусами одним за другим. К вскрикам Джонатана добавились, визги Скарлетт и Мэри, и режущий слух смех трёх незнакомок вплетался в эту композицию, образуя что ни на есть невыносимо холодную какофонию. И в этом хаосе из крыльев и голосов исчезла грань между телами и тенью, между игрой и жестокостью – остался лишь вопль, гул, смех и ощущение, что назад пути уже нет. — Давненько у нас гостей не было, сёстры, — с каким-то садистким ликованием произнесла брюнетка, не переставая смеяться. — Наконец-то можно будет порезвиться! — Сначала отведём их к маме, — голос блондинки звучал, как ледяная сталь, вызывающая мурашки одним своим звучанием. — Мама будет та-а-ак рада! — у рыжей же он был куда приятнее – слишком уж обманчиво ангельский. — Это уж как посмотреть, — зловредная насмешка не отпускала черноволосую. — Они же, в конце концов, проникли в наш дом. Этому факту она довольна, как минимум, не будет. — Она будет рада придумывать для них наказание! — О, наверняка. — Что вы… что вы делаете?! — встрял в разговор названных сестёр взбешённый Джонатан, продолжая ожесточённо отмахиваться от роя мух, что продолжали налипать на лицо и всё тело. — Немедленно прекратите! Иначе вам придётся иметь дело с правоохранительными органами! Услышав писк (а именно на это всегда был похож его голос, когда он начинал злиться) Тернера, две девушки слегка удивлённо посмотрели друг на другу, а затем дружно захохотали, показывая своим смехом, что такая угроза не кажется им самой страшной. Ну вот ничуть. — Откуда доносится этого мерзкое, но столь потешное пищание? — брюнетка явно задала риторический вопрос. — Какая из этих двух дур, решила, что она бессмертная? — после чего внезапно указала серпом, который взялся ни пойми откуда, на Мэри. — Ты? Сэйлс резво замотала головой, отрицательно отвечая тем самым на вопрос. — Да ну? А выглядишь среди них самой дерзкой. Черноволосая незнакомка смотрела на Мэри открыто, без стеснения. В этом взгляде очевидно не было тепла – только напряжённое внимание, цепкое, почти животное. Как смотрят не из любопытства, а из инстинкта: оценивая, отмечая слабые места, будто бы наслаждаясь самой возможностью обладания. Скарлетт заметила, как её глаза скользили медленно и намеренно, развязано, без попытки быть понятой или принятой. В них жило грубое желание – тёмное, плотное, лишённое намёков на нежность. В этом взгляде было больше тела, чем мыслей. И некая жажда проверить ту на прочность, вкусить всё то, на что она была способна в своей “дерзости”. Эти янтарные глаза смотрят на Сэйлс не как на человека, а как на объект, который уже был присвоен. И Карли была уверена, что поняла это, из всех присутствующих, лишь она одна. — Глупости, — нарушила напряжённое молчание блондинка. — Она трясётся так, словно сейчас упадёт на колени и начнёт молиться. А потом реветь и просить о пощаде. Она абсолютно такая же, как и все. Ты меня даже удивляешь. Переоценивать кого-то – тебе несвойственно. Рыжая звонко хихикнула. — “О, придите все верующие!” Или как там было? — Ошибаешься, сестрица, — не обратив внимание на вторую сестру, ехидно бросила брюнетка. — Вот увидишь, если мама отдаст её мне – мы так развлечёмся, что… — Нет, слушайте, это уже невозможно, — когда сёстры отвлеклись на небольшую беседу между друг другом, мухи от несчастной троицы отступили, дав Джонатану возможность проявить себя, и придав ему ещё больше храбрости. — Мне надоели эти шуточки. Хороший вышел фокус с мухами – мы все поверили. Отличная репетиция, 80 баллов из 100. Но Хэллоуин ещё не скоро. Выходите из образов. И отведите нас к хозяину дома, хотели бы лично извинится за вторжение. Ну и выпить по кружечке пива за столь глупое недоразумение. — А-а-а, — сладко протянула черноволосая. — Так это был ты. Ты – тот идиот, что кричал. — А он забавный! — вновь хихикнула рыжая своим ангельским голоском. Скарлетт тут же перевела внимание на неё. Рыжеволосая незнакомка глядела на брата прямо, без тени сомнения, словно с первой секунды знала – её выбор тоже уже сделан. В этом взгляде не было робости: лишь безмятежность и полная уверенность в том, что именно он заинтересовал её больше остальных. В глубине этого взгляда, как подметила младшая Тернер, также, как и у брюнетки по отношению к Мэри, жило желание, но ясное и тёплое, и вместе с ним – будто бы какая-то внезапная влюблённость, вспыхнувшая мгновенно, как искра, но уже обещающая стать пламенем, если ей того захочется. Карли внезапно охватила крупица сестринской ревности. Как тогда, когда брат впервые привёл в их семейный дом Мэри Сэйлс. — Кто бы сомневался, Даниэла, что тебе ЭТО понравится. — впервые за то время, как три девушки появились, блондинка расслабилась, убрала с лица маску полной серьёзности и непринуждённо посмеялась. — Я бы попросил! — снова встрял писатель, напыщенно поправив воротник своей куртки. — Моё имя, кстати, Джонатан Тернер, а это – моя дражайшая сестра – Скарлетт Тернер, — он указал ладонью на Карли. — А эта прекрасная девушка, что так одну из вас заинтересовала – моя невестка, Мэри Сэйлс, — далее ладонь указала на названную. — Приятно познакомиться. А ваши имена, позволите узнать, уважаемые леди? Он протянул руку в доброжелательном жесте той, что стояла напротив него – блондинке, судя по всему, самой из них главной. Но она не протянула её в ответ, лишь сомкнула руки на груди и одарила его самым презрительным взглядом, что Скарлетт в своей коротенькой жизни видела. — Как же он мне надоел, — брезгливо изрекла брюнетка. И в ту же секунду она ударила. Серп рассёк воздух и вонзился в грудь писателя – коротко и беспощадно. Глухой вскрик разорвал тишину, но тут же оборвался, словно задушенный сбственной болью. Джонатан пошатнулся, глаза расширились от шока, а на рубашке мгновенно расцвело алое пятно, расползаясь, как зловещий цветок. В его глазах застыло пустое, медленно гаснущее осознание – не боли, а конца. А на лице брюнетки не дрогнул ни единый мускул – лишь пальцы крепче сжали рукоять серпа, будто вбирая в себя последнее тепло его тела. Металл медленно вышел обратно, оставляя за собой рваную рану, из которой пульсирующей струёй хлынула кровь. Он рухнул на колени, затем опрокинулся навзничь, а она стояла над ним, чрезвычайно высокая и неколебимая, как статуя возмездия. Но возмездия чего? Мгновение было мёртвым. Потом начался ужас. Мэри закричала – резко, надрывно, так, будто этот крик рвал ей горло изнутри. Она упала на колени рядом и разрыдалась, содрогаясь всем телом, как сломанный механизм. Рыдания вырывались из неё против воли, грязные, отчаянные, лишённые надежды одновременно с молитвами, которые из-за вопля нельзя было разобрать. Скарлетт побледнела, сделала шаг назад, губы её дрогнули, но ни звука не сорвалось. Мир перед её глазами поплыл, и она, словно сломанная кукла, безвольно опустилась на холодный мраморный пол, потеряв сознание, не выдержав зрелища того, что больше нельзя было исправить и того, что могло произойти с ними лишь в самом кошмарном сне. Последнее, что она услышала, как неистово рассмеялась черноволосая убийца. Этот ужасный смех разрезал воздух ровно так же, как ржавое лезвие распороло грудь её родного брата, и запечатлелся в её памяти до конца жизни. Дальше была лишь тьма.