Волчья охота

— Рыпнешься ещё хоть раз, откушу голову, — обещает Харди, отбирая неловко и криво выброшенные вывернутыми руками кинжалы — из такого положения Арамис оборонятся не может. Он распластан по земле лицом вниз, растерянный, испуганный и разъяренный — все единовременно. — Тварь, — выплёвывает он бранное слово, так чуждо звучащее из его уст, и просит-приказывает: — слезь с меня! Он снова отчаянно пытается сбросить с себя оборотня, напрягая руки и пытаясь подняться, против желания призывно изгибая спину, смешно и жалко виляя задом… Все, разумеется, тщетно — удержавшись, Харди ещё плотнее прижимает его к земле своим телом — он легче, но положение у него единственно выигрышное. — Ты не расслышал? — насмешливо спрашивает волк и, демонстрируя серьезность своих намерений, склоняется, вдыхая сквозь несовершенный человеческий нос запах страха своей жертвы. Он слышит испуганный полувскрик-полустон, когда обозначает клыками то место, где соединяются жизненные силы со способностью двигаться, — прокушу тебе шею, как всем твоим людям. Капельки алой крови тотчас же выступают из широких проколов, наполняют лунки, начинают вытекать — Харди слизывает их, перемешанные с солью разгоряченной кожи, с удовольствием ощущая как дрожит в предчувствии такой близкой смерти Арамис — явно знающий, о чем идёт речь. Волк ухмыляется про себя, гордый проделанной его стаей работой — десятки парижских солдат, отправленные зачищать лес от него и братьев, остались лежать безголовыми трупами возле волчьих троп. Не всех еще даже успели съесть, многих сбросили в овраг, где мясо хранится дольше… — Ты так же поступал и с ними, мерзкое животное? — спрашивает ненавидящий собственное бессилие мушкетер, безвольными руками точно для одного только вида стараясь остановить стаскивающие с него кюлоты агрессивные руки. Волк чувствует эту слабину, смакует ее, наслаждаясь своей вседозволенностью. — Никто из них не пытался меня соблазнить, — оскаливается он и рывком стаскивает с жертвы ненужную деталь одежды до колен, сковывая его движения,— в отличие от тебя… Возмущенный, тот снова — собрав последние силы, пытается высвободиться с помощью столь же тщетных, сколько нелепых телодвижений, но терпеть эти выходки Харди больше не намерен. Схватив за запястья он вытягивает ему руки, с усилием вжимает их в землю, одновременно прижимаясь собственным возбуждением к все еще неоголенному человеческому телу. — Это был мой первый поцелуй, знаешь ли, — шепчет он на ухо покоренной жертве и с удовольствием втягивает ноздрями изумительный запах, в котором есть и гнев, и ужас, и стыд человеческой гордости, сломленной под натиском безжалостного инстинкта самосохранения.