Волчья охота

Когда он закончил и вышел из него, человек болезненно застонал, попытался подобраться, но подняться не смог — только завалился слегка набок, чтобы трясущимися руками подтянуть спущенные и забрызганные кровью брэ и затем, не сумев достать до кюлот, собранных под коленями, окончательно сдаться и просто закрыть лицо руками. Пальцы его часто дрожали, сквозь растрепанные светлые волосы виднелось ярко-розовое ухо, а звуки подавленного рыдания не оставляли сомнений, что Арамис плакал… Харди поморщился от отвращения — сколь слабым был этот человек, чтобы от простого спаривания впадать в подобные крайности… Или так всегда происходило между людьми?.. Поднявшись на грязных от земли коленях, оборотень стал заправляться и только сейчас заметил, какой беспорядок они двое учинили: вокруг на земле, как будто обозначая лежанку, валялись клочки разодранной сорочки и куски более плотной и темной ткани камзола — перепачканные в крови человека: преимущественно каплями, кое-где соединявшимися в небольшие алые лужицы. Волосы Арамиса, его искусанная зубами спина, исцарапанная поясница и прикрытый до половины зад с порезами от ногтей и в синяках от жестоких пальцев — все это так же покрывала кровь, и не было ничего удивительного в том, что Харди, все это время покрывавший собой подчинявшееся его животному желанию человеческое тело, сам был перемазан кровью. Однако одно обстоятельство сильно обеспокоило волка: — Ты что, болен? — спросил он, в ужасе заметив на своем органе вместе со следами семени кровавые разводы — от соития такого не должно быть, — Ты должен был предупредить, что болен!.. Больше всего на свете Харди боялся вернуться к тому уязвимому себе, который остерегался быть побежденным болезнью, не очнуться однажды ото сна или, наконец, быть загрызенным собственными братьями, более сильными и здоровыми… — Если я болен, то только по твоей вине, адское ты отродье, — прошептал сквозь ладони Арамис и затрясся в беззвучных уже рыданиях — на звуки ни сил, ни голоса у него не осталось. Харди с отвращением стёр с себя кровь и семя, отряхнул руку и вытер остатки об одежду, заправляясь. — Не придуривайся, — посоветовал волк, кривя уголки губ, — поднимайся, пока сюда не пожаловали другие волки. Не все так милосердны как я. Арамис на секунду замолчал и замер, но затем произошло что-то несусветное. — Ты рехнулся? — спросил в ужасе Харди, на всякий случай отступая от полуголого испачканного в крови тела, — почему ты смеёшься? Истерика — он не узнал истерику, в истерике волки не бьются, и для Харди поведение человека было необъяснимо. Но волки иногда необъяснимо сходят с ума и тогда бегут не разбирая дороги вредя себе — сквозь бурелом, сквозь острые сосновые заросли, бросаясь с оврагов и разбиваются насмерть, бегут от воды, даже умирая от жажды, а потом содрагаются в горячке и воют, воют… Харди повторно испугался. — Рехнулся? — спросил он еще раз дрожащим голосом, оглядывая свои руки, боясь, что заразился — это худшее, что могло с ним случиться… Но ведь человек никак не проявлял своего безумия до этого, и он так красив, что не может быть болен… — Лучше бы я и вправду рехнулся, — прошептал Арамис и снова попытался натянуть кюлоты, но не смог — руки не справлялись. Он бросил попытки и замер на земле без движения — раздумывая, глядя не мигая перед собой… Помолчал, постоянно чувствуя на себе опасливый, подозрительный взгляд, потом вдруг попросил очень тихо: — Помоги мне одеться, — и прибавил, дрогнувшим голосом, — Пожалуйста… Волк расширил синие глаза и, помедлив, подошел ближе.