Представь, что я тебя люблю

Он должен был догадаться, когда из горла вместе с кашлем вылетел первый полупрозрачный лепесток. Он должен был догадаться, когда дыхание стало прерывистым, хриплым, словно в рёбрах начало расти нечто постороннее.       Он любил в прошлом и прекрасно знал, как это ощущается. Но безответная любовь была ему чужда. Фессалия… хотя его сердце временами сжималось при воспоминаниях о ней, то — совсем другая история.       Однако он никогда не кашлял маками после её ухода, оставшись один на один с безответными чувствами.       Он должен был знать.       Грудь сводило болезненным спазмом при каждом новом приступе кашля. Свернувшись калачиком в стеклянной клетке, Сон невидящим взглядом смотрел вверх, на лунный свет, проникавший сквозь решётку подвала; по понятным причинам он всегда предпочитал его дневному. Мягкое сияние давало ему ложную надежду наконец-то выбраться отсюда.       Иногда он вспоминал предложения Алекса Бёрджесса. Если бы он не был таким мелочным и зацикленным на грядущей мести, то смог бы уже давно покинуть это место.       Кашель снова заставил его лёгкие неприятно сжаться, и он повернулся на бок, обхватывая живот рукой, пока из горла вылетали ярко-красные цветы. Лепестки, мокрые и липкие от смешанной со слюной крови. Сон никогда раньше не чувствовал себя настолько жалким. Он — Бесконечный и не может стать жертвой столь отвратительного недуга, свойственного смертным.       Сон из рода Бесконечных, павший от неразделённой любви. Он бы назвал ситуацию по-своему поэтичной, если бы не являлся в ней главным действующим лицом.       И чтобы усугубить столь жалкую трагедию — словно оказаться запертым в стеклянной клетке, раздетым, лишенным силы и безнадёжно влюбленным было недостаточно — Сон не имел абсолютно никакого понятия, к кому именно он питал такие ужасные чувства.       Когда чуть позже первоначальное отчаяние несколько отступило, Сон искренне поразился собственному невежеству. В конце концов, у него на примете имелся только один кандидат.

***

Время медленно, но верно тянулось, и Сон прекрасно это чувствовал. У людей, заключённых в одиночную камеру на длительные сроки, обычно всё пребывание там смешивалось в одну сплошную тягучую полосу, но Сон не был человеком и прекрасно осознавал каждый новый день. Надежды на свободу не было и в помине, годы шли, и каждый из них отмечался шумной вечеринкой на верхних этажах особняка, дававших ему представление о времени.       Возможно, это — малодушие чистой воды, но порой ему было проще обращать мысли внутрь себя, чем думать о неприятных перспективах сгинуть в этой клетке. Первый лепесток появился в 1934 году. Когда наступил 1989 год, всё наконец стало ясно.       В тот момент пол темницы был усыпан красными лепестками различной свежести: тёмно-коричневые хрустели где-то внизу, а более мягкие льнули к коже. В некотором смысле это сглаживало холод стекла. Находящиеся снаружи люди заглядывали внутрь: некоторые — сбитые с толку, некоторые — насмехавшиеся над его бедственным положением. Пойманное в ловушку существо, жалко свернувшееся калачиком и жаждущее любви, на которую ему чисто физически не смогут ответить взаимностью, пока он заперт здесь.       Очередное унижение вдобавок к уже причинённому.       Где-то наверху огромные напольные часы пробили полночь, и пришедшие на праздник гости разразились бурными овациями, радуясь очередному новому году. Году, который он провёл в подвале.       Сон по обыкновению задрал голову, вглядываясь в льющийся бледный лунный свет. Настал год обговорённой встречи с Хобом Гэдлингом.       После напыщенных слов человека он поклялся себе больше никогда не появляться в трактире. А сейчас… Сон бы многое отдал, лишь бы снова сидеть напротив бессмертного и слушать, как он запоем рассказывает обо всём приключившимся с ним за последнее столетие. Слушать его громкий смех и хвастовство. Слушать колкие поддразнивания, нисколько не вяжущиеся с абсолютно тёплым взглядом карих глаз. До их встречи оставалось несколько месяцев, и Сну было невероятно горько признавать, что он пропустит её.       От разом захлестнувшей его печали в горле засвербели новые лепестки. Сон испустил обессиленный вздох:       — Теперь я всё понял.       Слёзы, выступившие на глазах из-за приступа кашля, высохли, когда он снова посмотрел вверх, на звёзды. Мало что могло убить Бесконечного, но Сон знал: болезнь погубит его, если он не придумает способ от неё избавиться. Вспоминая всё щедро сдобренные общими улыбками разговоры, разделённые с бессмертным смертным, Сон как никогда ясно понимал, что он не найдёт способа избавиться от этих чувств.       Не в этот раз.       Ах, какое жалкое занятие — быть влюблённым Бесконечным.

***

Из-за того, что он был отрезан от своей силы, своего царства, он стал слишком тощим и болезненным. Ребра явственно проступали под истончившейся кожей. Его физическое воплощение всегда имело облик худого мужчины, но никогда ранее — скелета.       Болезнь тоже усугубляла его состояние, благо, обоняние уже давно успело привыкнуть к запаху гниющих цветочных лепестков. Прижимая к себе самые свежие, совсем недавно бывшие в его лёгких, Сон нежно провёл большим пальцем по одному, краснота которого так контрастировала с его бледной кожей. Как красиво. Как жестоко.       Он подумал о Хобе и сжал лепестки в кулак, прижимая их к груди. Беспрестанно изводимый безответной любовью, он чувствовал, что это — расплата за все те страдания, которые он приносил своим прошлым возлюбленным. Нада заслуживала лучшего, чем жалкое высокомерное существо, коим он был. Её наказание — ничто иное, как мелочная месть, вызванная оскорблённым самолюбием. Как же она была права. Создание вроде него не должно любить человека. Разрушения, которые это причиняет как миру, так и самому ему теперь наконец-то стали очевидны.       Хоб, безусловно, заслуживал кого-то лучшего, чем он.       Все они заслуживали лучшего, чем он.       Его плечи крупно вздрагивали, пока он пытался подавить непрошенные слёзы. Тюремщики не должны увидеть, как он плачет: они уже изрядно насмотрелись на его тоску по человеку, который никогда не полюбит его в ответ. Они не увидят, как он падёт ещё ниже.

***

Когда Сон сбежал, сила обрушилась на него беспрепятственным, диким потоком, и он впервые за долгое время смог дышать. Нет, цветы всё ещё крепко сидели в лёгких, но теперь их присутствие стало терпимым. Лепестки закружились и запутались в песке, когда он погрузился в сон своего пленителя. Он разберётся со своим состоянием позже. На данный момент первостепенная задача — это вернуть утраченные инструменты и воздать всем причастным к его заточению по заслугам.       Оказавшись в своём пришедшем в упадок царстве, он по-прежнему чувствовал животворящее течение силы; тёмный пляж под ним успокаивающе контрастировал с гниющими лепестками и холодным стеклом. Небо затянули тёмные тучи, но это было всё ещё его небо. И пока этого достаточно.       И верная Люсьена была здесь. О, одного взгляда на знакомое лицо и чужого прикосновения после проведённых в вакууме годов хватило, чтобы вызвать улыбку.       Улыбку, которая умерла в ту же секунду, когда цветы снова заявили о своём присутствии, царапая изнутри грудную клетку, пока он пытался выкашлять их. Почему-то было проще смириться в тем, что таким жалким и уязвимым его видят тюремщики, чем собственная библиотекарша. Если Повелитель Снов был настолько слаб, то что же говорить о его владениях?       На долю секунды, когда он бросил взгляд на участливо поглаживающую его по спине Люсьену, Сон взмолился, чтобы она не задавала лишних вопросов. Но она и не стала, прекрасно зная, какой недуг сразил её господина. И ей не нужно было объяснять, насколько всё плохо. Люсьена лишь сочувственно вздохнула и уточнила:       — Вы ведь знаете, кому предназначены эти цветы?       Его челюсти упрямо сжались.       — Да. Больше ничего не спрашивай.       Она почтительно склонила голову.       — Как прикажете, милорд.       Сон должен был отдать должное её тактичности, ведь Люсьена смогла воздержаться от дальнейших вопросов до тех пор, пока он не вернул все свои инструменты и начал медленно восстанавливать царство. Как единоличный правитель этой страны, он имел почти полный контроль над всем. Поэтому было вдвойне досадно, что несмотря на его усилия, бескрайние поля царства грёз то и дело сами собой расцветали алыми маками, приводя Сон в бесконтрольную ярость.       Искоренять их оказалось бесплодным занятием. Мервин, разумеется, ворча и покряхтывая, пытался с ними бороться, но через час они снова появлялись на прежнем месте. К этому моменту обитатели царства уже уяснили, что после возвращения повелитель стал неровно дышать к макам. Сон с трудом сдерживался, чтобы не объявить во всеуслышание, что не может контролировать эти цветы.       Цветы, которым, как оказалось, было тесно в его груди, и поэтому они решили заполонить собой ещё и Грёзу.       Скажи он, что ненавидит Хоба за доставляемые чувствами к нему мучения, то, наверное, цветы просто-напросто задушили бы Сон. Поскольку они оба знали, что это была ложь. И маки тому яркое доказательство.       Поэтому, когда он с самым несчастным видом сжался на троне, задумчиво разглядывая складки ниспадающей на ступени длинной черной мантии, в его голове всплыл недавний разговор с сестрой.       Понаблюдать за её работой оказалось весьма поучительно, и даже по-своему отрезвляюще. Во многом потому, что ему удалось с помощью недюжинного усилия воли и банального чуда сдержаться и не кашлянуть ни единым лепестком. Он не хотел беспокоить сестру почём зря.       Затем его мысли плавно переместились к тому моменту, когда Смерть с самым серьёзным видом отчитала его за то, что он не обратился к ней за помощью. Если бы он действительно так поступил ещё во времена своего заключения, то, глядишь, его отсутствие не нанесло бы миру яви такой колоссальный ущерб.       Если бы он попросил помощи у Смерти, возможно, она смогла бы разобраться и с его… насущной проблемой.       — Вы пытались поговорить с ними, милорд? — голос Люсьены эхом разнёсся по пустому тронному залу. Подняв голову, он с лёгким отвращением заметил, что из-за его тяжёлых размышлений пространство заволокло вязким туманам, а в углах скопились трепещущие тени. Он не собирался выслушивать очевидные советы или участливую жалость.       Вздохнув, Сон поднялся со своего места; к тому моменту, как он спустился к Люсьене, тьма полностью рассеялась.       — Поговорить с кем?       Она подняла бровь.       — Наверное, с тем, для кого растут цветы, милорд.       Его рот неприязненно скривился.       — Я думал, мы условились не поднимать эту тему.       — Тогда нам следует пересмотреть соглашение. Вы умираете, милорд, — мягко констатировала Люсьена и без того очевидное.       Взгляд Сна заставил библиотекаршу поджать губы.       — Довольно,— это было не столько приказом, сколько призывом не расковырять и так кровоточащую рану.       Но Люсьена нашла смелость продолжить:       — Милорд, мы нуждаемся в вас. Думаю, вы прекрасно видите, до чего довело ваше отсутствие царство. Так что вам не помешает по крайней мере попытаться поговорить с тем, из-за ко…       Его обличие изменилось, возвышаясь и темнея от смешанной с ужасом первородной ярости. Сон казался настоящим кошмаром, порождённым самыми тёмными уголками воспалённого разума; высокие стены зала дрожали от гнева своего повелителя.       — Довольно!       Люсьена попятилась, но он всегда восхищался её стойкостью. Потому что, несмотря на направленный на неё гнев, взгляд библиотекарши остался крайне печальным и понимающим. Это было невыносимо.       И Сон позорно бежал, скрывшись в песчаном вихре. Бежал, не оглядываясь, сквозь грёзы и кошмары. Многие сновидцы мельком видели тёмный силуэт, но он исчезал прежде, чем они успевали его рассмотреть. А на утро этот момент ожидаемо сотрётся из их памяти.       Он бежал так далеко, как только мог, оставаясь в пределах своих владений, трусливо пытаясь улизнуть от правды. Поэтому, когда он неожиданно обнаружил себя в мире яви, судорожно откашливающим цветы, до боли знакомый голос прозвучал сродни раскату грома среди ясного неба.       — Что за черто…       Попытка подняться не увенчалась успехом, и его лёгкие снова сжались, чтобы извергнуть маки. На этот раз у них имелись стебли и листья.       — Ого! — потрясённо воскликнул Хоб, бросившись к дрожащему Сну. — Эй, что… подожди…       Хоб резко замолчал, когда Сон неохотно поднял голову, чтобы посмотреть в глаза объекту своей любви. Несмотря на то, что он очень не хотел, чтобы Хоб видел его в таком состоянии, Сон не мог не заметить, как терзавшая столько времени боль в грудной клетке немного ослабла, стоило вглядеться в доброе лицо напротив.       Рот Хоба сложился в недоверчивую улыбку.       — Я думал, что больше никогда тебя не увижу.       Облизнув потрескавшиеся губы, Сон кривовато улыбнулся:       — Извини, что заставил друга ждать.       При слове «друг» его лёгкие пронзила булавочная боль, и он снова закашлялся.       — Вот дерьмо, — Хоб взял его под локоть, помогая подняться, и Сон наконец в полной мере осознал, что каким-то образом оказался у него дома. Точнее, не «каким-то», а весьма конкретным. Судя по тому, что на Хобе красовалась фланелевая пижама, именно через его ночные грёзы Сон и вышел в мир яви.       Его усадили на разворошённую кровать, и весьма конкретное томление, затопившее Сон с головой, заставило его стыдливо поморщиться.       Не время. Через несколько мгновений Хоб сунул в едва заметно подрагивающие руки стакан воды. Сон не нуждался в питье, но в этот раз он не отказался смочить пересохшее в связи с многолетней болезнью горло.       Присев перед ним на корточки, Хоб пригладил топорщащиеся со сна волосы, и Сон поймал себя на том, что зачарованно наблюдает за этим жестом, не особо вслушиваясь в его слова.       — Ты опоздал на тридцать лет, а теперь внезапно заваливаешься ко мне, чтобы выблевать целый букет цветов.       — Маки, — тихо пробормотал Сон. — Это маки.       — Да, и они олицетворяют смерть и сон, — ошеломлённо протянул Хоб, наконец осознавая ситуацию. — Ну и кто же эта счастливица?       Грудь Сна сжалась, и он вцепился рукой в колено, чувствуя, как неприятно впиваются ногти. Если бы не Хоб, в последний момент предупредительно забравший у него стакан, то он бы наверняка его выронил. Стиснув зубы, Сон заставил себя ответить:       — Не имеет значения.       Человек фыркнул, отставив от греха подальше стакан в сторону, но беспокойство не покидало его лица.       — А мне кажется, что имеет. Эта девица буквально убивает тебя.       — Он в этом не виноват, — отрезал Сон, не желая, чтобы Хоб, пускай и по незнанию, винил себя в происходящем. Его слова заставили брови Хоба удивлённо приподняться, но он промолчал, успокаивающе кладя руку на чужое колено. Пускай он абсолютно не понимал, что творится с его другом, каждый его жест демонстрировал искреннюю поддержку.       Как же Сон обожал этого человека.       Тепло прикосновения вновь успокоило боль. И Сон задался вопросом: возможно ли просто время от времени наведываться к Хобу, смягчая удушающую хватку цветов его присутствием и мимолётными прикосновениями? Быть может, этого окажется достаточно, чтобы избежать собственной кончины.       Однако Хоб умудрился разрушить столь стройный план одной фразой:       — Должно быть, ты действительно любишь парня, раз кашляешь цветами.       — Какое это имеет значение, если чувства не взаимны?       Крайне удивлённый, Хоб мигом переспросил:       — Так он не любит тебя? — затем неподдельная ярость мигом омрачила обычно дружелюбное лицо: — Кто он? Только скажи, и я вдолблю немного мозгов в этого идиота. Не любить тебя в ответ…       Вспышка праведного гнева вызвала у Сна беспомощную улыбку. Его рука непроизвольно поднялась и нежно заправила Хобу за ухо прядь волос, попутно коснувшись шершавой после ночи щеки тыльной стороной ладони. Нехитрое действие разом остановило яростную тираду и заставило мужчину неуверенно уставиться на Сна.       Кажется, пришла пора последовать совету Люсьены.       Сон тихо выдохнул:       — Я не заслуживаю твоей преданности, Хоб. Неудивительно, что эти цветы предназначаются тебе.       — М-мне? — запинаясь, произнёс Хоб, неверяще глядя на Сон широко раскрытыми глазами. Запустив пальцы в длинные тёмные волосы мужчины, которые, однако, изрядно укоротились с прошлых столетий, Сон впервые за десятилетия беспрепятственно вздохнул.       — Кому, если не тебе, Хоб?       Обхватив затылок Хоба, Сон притянул его ближе, чтобы их лбы соприкоснулись.       — Тому, кого я знаю дольше всех и с кем делил простые моменты радости, мысли о которых поддерживали меня во время столетнего плена. Это ты, любовь моя.       Наступила короткая пауза, прежде чем Хоб рванулся вверх, чтобы сомкнуть их губы. Ошеломление Сна не продлилось долго, и уже в следующее мгновение он запутался обеими руками в шевелюре Хоба, притягивая того ближе, пока они оба не упали обратно на кровать. Щетина мужчины поцарапала чувствительную кожу, и Сон вздрогнул, открыв рот, задыхаясь от этого ощущения.       Хоб воспользовался шансом углубить поцелуй, скользя руками по бокам Сна, прежде чем крепко сжать его талию. Когда ощущений прикосновений, ставших непривычными после столь долгого нахождения в вакууме, стало слишком много, он с глубоким вздохом отстранился. Сон дрожал, но в груди разом стало как-то до странного легко, словно цветов там не было и в помине. Это могло произойти только в одном случае. Сон шокировано уставился на Хоба, задыхаясь теперь совсем по другой причине.       — Ты любишь меня… — пробормотал он в благоговейном трепете, проводя по волосам Хоба и обхватывая его затылок. Нависший над ним мужчина показательно закатил глаза.       — Ну разумеется, умник, — затем взгляд ощутимо смягчился. — Ты был таким ослом, но я все равно лелеял каждую улыбку и слово, вытянутые из тебя. Все эти века ты не шёл из моих мыслей, а я даже имени твоего не знаю, — он прерывисто засмеялся.       Улыбаясь, Сон наконец признался:       — Полагаю, мне следовало представиться ещё давным-давно, любовь моя. Я — Сон из рода Бесконечных.       Мужчина склонил голову набок, переваривая услышанное. Сон явственно видел все вопросы, читающиеся на лице Хоба, и был готов ответить на каждый. Это меньшее, что он заслуживал за проведённые в неведенье века. Однако в конце концов Хоб пробормотал себе под нос:       — Получается, мне звать тебя просто Сном?       Тот весело фыркнул:       — Я также известен как Морфей. Выбирай, что нравится больше.       Хоб слегка откинулся назад, по-прежнему восседая на бёдрах Сна, но не то чтобы он жаловался. Он наслаждался этой близостью и искренне недоумевал, как так долго прожил без неё.       — Ты бог сновидений? — недоверчиво поинтересовался человек, возвращая Сон в действительность.       — Я старше любых богов, Хоб, — с готовностью пояснил Сон, ладони покоятся на бёдрах человека, горячих даже сквозь плотную ткань спальных штанов. — Я был здесь, когда появились первые люди.       Проведя рукой по лицу, Хоб издал почти истерический смешок.       — Значит, ты определённо не дьявол.       Крепче сжав чужие бёдра, Сон заставил себя сесть.       — Определенно нет, — он обнял сидящего у себя на коленях мужчину, грудь к груди. Когда Хоб обвил руками плечи Сна, он наклонил голову, чтобы ещё раз поцеловать человека. Сон никогда не устанет от мягкого прикосновения губ Хоба к его губам, от того, как мужчина тихо постанывает в каждый поцелуй. Слишком долго проведя в плену безудержной тоски, обожание теперь просто-напросто душило его. Впредь он больше никогда не позволит разлучить себя со своим возлюбленным.       В этот раз Сон обязательно сделает так, чтобы у них всё было хорошо.