Bottom of The Deep Blue Sea

      Как и любая глупая ошибка, связанная с Дазаем, она начинается со ставки.       Действительно легкомысленно.       — Не так уж и грустно. А ты просто чувствителен.       — Я не чувствителен, и это грустно, — огрызается и жестикулирует Чуя на экран телевизора. — Он ждал больше девяти лет! Как тебе может не казаться подобное печальным?!       Откидываясь на спинку дивана, Дазай зевает.       — Что действительно грустно, так это то, что ты сравниваешь себя с вымышленной собакой, Чиби. Ты так сочувствуешь ей только потому, что сам бы прождал девять лет своего мёртвого хозяина. Это печально. Но недостаточно, чтобы заставить меня плакать.       — Закройся, — Чуя протирает глаза, в груди всё ещё тяжело от последних полутора часов просмотра «Хатико». Восемь лет на улицах, четыре с половиной года в мафии и этот фильм — худшее, что он когда-либо видел. — И Хатико не вымышлен, чтоб ты знал. Фильм основан на реальных событиях.       — Да, и американцы воспользовались этим, — категорично замечает Осаму.       Что ж, Накахара не может с этим поспорить, но тот факт, что Дазай действительно не проронил ни единой слезинки за весь фильм и даже не позволил лицу дрогнуть от каких-либо эмоций, всё ещё ставит его в тупик. Очевидно, что люди разные. Чуя всегда осознавал, что он более эмоционален, чем другие: сначала чувствует, думает и действует сердцем, а всё остальное — потом. Дазай, однако... находится на совершенно другом уровне эмоционального застоя, если даже Хатико не дёргает за струны его сердца.       Со вздохом качая головой, Чуя встаёт и начинает убирать беспорядок, который они устроили в его гостиной.       — Этот фильм и вправду опустошающий.       — Чуя просто любит плакать.       — Все когда-нибудь плачут, придурок.       — Нет.       — Ха?       Дазай демонстративно не шевелит ни единым мускулом, пока Чуя собирает пустые упаковки от мармеладных червей и попкорна.       — Я не плачу, так что нет. Не все.       — Я знаю, тебе нравится думать, что быть загадочным «королём тоски» — это своего рода дань моде, но ты не можешь на полном серьёзе сказать мне, что никогда раньше не плакал.       Накахара улавливает момент, когда тихое безразличие Осаму превращается в лёгкое раздражение, потому что этот ублюдок хватает один из пустых пакетов и швыряет его в другой конец комнаты.       — Ты! Прекрати, пока муравьи не заполонили мой грёбаный дом! Знаешь ли, не все хотят жить на свалке!       — У меня дома нет никаких жучков, и это месть за то, что ты намеренно тупишь. Я знаю, ты не такой глупый, каким кажешься, поэтому перестань притворяться.       Чуя раздражённо выдыхает и топает к пакету, чтобы убрать его.       — Я не притворяюсь глупым. Просто считаю, что ты лжец, который не хочет признавать что-то совершенно естественное, — он бросает на Дазая взгляд через плечо. — Или ты один из тех людей, которые думают, что парни не умеют плакать?       — Будь я мужчиной, женщиной или ни тем, ни другим, я бы всё равно не плакал и никогда не буду плакать. Почему это так трудно понять?       — Ладно, — огрызается парень, тоже начиная раздражаться. — Неважно, — на самом деле, он хочет прекратить это всё, но, когда дело доходит до Дазая и их споров, кажется, он никогда не может полностью выбросить такое из головы. — Держу пари, я мог бы заставить тебя плакать, — бормочет он себе под нос, проходя мимо Осаму на кухню.       Очевидно, Дазай это слышит.       — И как бы ты это сделал, скажи-ка мне на милость?       Выбрасывая всё дерьмо, что они оставили после себя, в мусорное ведро, Чуя беспечно пожимает плечами:       — О, не знаю даже. Я довольно креативен.       — У тебя есть список из двухсот способов замучить меня, и ни один из них никогда не заставлял меня плакать.       — Ну, знаешь, есть и другие способы, кроме физических пыток, чтобы заставить кого-то плакать, — хотя, конечно, этот список тоже не ограничивается этим. Это всё же просто забавные сочетания вещей, которые раздражают Дазая. — У меня есть несколько идей относительно твоего приятеля. Как его звали? Ода?       Глаза Осаму сузились:       — Ты точно знаешь, как его зовут, учитывая, что ты чертовски ревнуешь каждый раз, когда видишь его.       — Ода, верно, — Накахара предпочитает проигнорировать последние слова парня. — Думаю, ты бы пролил пару слезинок, если бы с ним что-нибудь случилось.       Так вот, на самом деле, это было не то направление, в котором он когда-либо планировал вести этот разговор, — на самом деле, он никуда не планировал его вести. Это просто... случилось. Как случается и многое другое, когда кто-то помещает их двоих и их одну общую клетку мозга в одну комнату.       Это, мягко говоря, очень забавно — немного позлить его, чтобы увидеть зверя, дремлющего под маской холодной апатии Дазая. Можно даже сказать, что это стало одним из любимых взаимодействий Чуи с Осаму — игра с огнём.       — Ты плачешь из-за дурацких фильмов о собаках, — наконец говорит Дазай, и в каждом произносимом им слове сквозит нотка ледяного гнева. — Как будто у тебя когда-нибудь хватит смелости причинить боль Одасаку ради игры.       — Ты забываешь, что мы оба в мафии, — Чуя одаривает его лёгкой улыбкой. — Люди могут быть эмоциональными и хладнокровными убийцами одновременно.       — Ты убиваешь, чтобы защищаться, а не для того, чтобы пытать.       — Это всего лишь твои мысли.       — Нет, я знаю.       — Мысли, — настаивает Накахара, потому что он ребёнок.       — Я знаю, — повторяет Дазай, потому что они два сапога пара.       На данный момент разговор движется к тому, что Чуя хладнокровно убьёт кого-то, просто чтобы доказать свою точку зрения. Хотя он смирился со своим образом жизни и с тем, какие жертвы это влечёт за собой; возможно, Осаму прав на этот счёт. Чуя не хочет, чтобы его руки были грязнее, чем необходимо.       — Неважно, — раздраженно сдаётся он, фыркая, и поворачивается к раковине. — В любом случае, я думал о другом. Помимо физических и эмоциональных пыток, всё ещё есть другие способы заставить кого-то плакать. Увлекательные способы.       — Просто сдайся, — Дазай выуживает свой телефон из кармана и начинает бесцельно сидеть в нём. — Чуя никогда не заставит меня плакать.       И это один из тех ключевых моментов, которые в конечном итоге меняют ход истории.       Потому что, в отличие от общественного мнения, не только Осаму в этом партнёрстве втягивает их в неприятности. На самом деле, в семи случаях из десяти это Чуя тащит их сломя голову, бушуя против шторма, Дазай же следует его примеру, потому что он всегда, всегда будет отказываться, чтобы последнее слово оставалось за кем-то другим.       Чуя делает паузу, когда моет посуду, чтобы бросить дерзкий взгляд на своего упрямого идиота-напарника.       — Хочешь поспорить?       Именно эти два простых слова скрепляют сделку. Как будто Осаму когда-нибудь откажется от азартной игры.       — Твоя неуместная уверенность смехотворна, но да, Чуя. Давай, проиграй ещё одну ставку. Что будет на этот раз? Шестое поражение подряд?       — Четвёртое. Учись считать, — Накахара закатывает глаза.       — На что ставим?       — Ты в деле или нет?       — Конечно, я в деле. Я хочу этот твой заветный байк.       Байк, подаренный Альбатросом. Для чего, чёрт возьми, он нужен ему?       Но для Чуи это не имеет значения, потому что Осаму не победит. Не в этот раз.       — Я хочу и вторую возможность заставить тебя плакать.       Брови Дазая слегка хмурятся, прежде чем он надевает обычную пустую маску скуки.       «Да», думает Чуя, поворачиваясь обратно к раковине, «наверное, дерьмово чувствовать себя в неведении, м?»       — Никаких правил?       — Никаких правил, — подтверждает Дазай.       Ага. Их никогда и не бывает.

***

      Чуя не торопится наносить удар. И из-за того, что наблюдает, как взволнованный Осаму безрезультатно пытается понять, как же Накахара поведёт себя в новом вызове, и из-за того, что Чуя действительно занят высокоприоритетным заданием от самого босса.       Однако, когда он наносит удар, Чуя старается использовать всё доступное известное оружие, то есть все смертоносные чары, которые он изучил, когда тренировался под непосредственным командованием Коё.       Место, в которое он отправляется на поиски Дазая, — это один из связанных с мафией баров в портовом районе. Откуда же он знает, что скумбрия будет там? Сегодня понедельник, а это значит, что вся грязная работа, накопившаяся за выходные, ложится на плечи загадочно доброжелательного мастера мафии на все руки. Поскольку Осаму только что вернулся с зарубежной миссии, он захочет выпить.       Обычно парень присоединяется к нему или тащит Дазая в то жуткое место, которое он называет своей квартирой.       Однако сегодня вечером Чуя планирует забрать его домой.       Как и ожидалось, при входе он замечает Осаму. Накахара подходит так, как будто это место принадлежит ему, и как раз в тот момент, когда Дазай собирается открыть рот и что-то заказать, он перебивает.       — Бокал красного вина и виски, — одаривает приветственной улыбкой. — Не так ли, Дазай?       — Пиво, — поправляет парень, просто чтобы повредничать и показать упрямство. Он пристально смотрит на Чую, пока тот садится и устраивается поудобнее, вытягивая шею и закатывая рукава. Он оставил свою фирменную одежду у себя дома, надев только белую рубашку с расстёгнутыми первыми пуговицами и узкие кожаные брюки.       — Я не звал тебя, — говорит Дазай.       — И? Я выгляжу так, будто мне нужно твоё разрешение, чтобы прийти сюда и выпить?       — Вау, — бормочет себе под нос Осаму, когда бармен ставит перед ним его напиток. — Значит, собака научилась свободе воли.       — Аккуратнее, Дазай, — несмотря на то, что справа от него лежит стопка салфеток, Чуя всё равно тянется к салфеткам со стороны напарника, вторгаясь в личное пространство настолько, что чувствует приправленное виски дыхание от Осаму, который тут же начинает вырываться из-за бесстыдного вторжения. — Или я начну считать, что ты всё это время был тайным фурри, — свободная рука Чуи касается напряжённой спины шатена, слегка сжимая её; Накахара одаривает Дазая, как его друзья её называют, «улыбкой на миллион долларов», прежде чем откинуться назад.       Он знает, что эти слова на самом деле не имеют смысла. По крайней мере, если он только не нравится Дазаю, что отрицал пару тысяч раз за время их партнёрства. Но иногда и хорошо произнесённой лжи может быть достаточно, чтобы добиться нужного результата.       — Итак, — говорит Чуя, как только перестаёт посягать в личное пространство парня, хоть и оставляет руку на спинке его высокого стула. Как будто небольшое напоминание о том, что Чуя здесь и никуда не денется. — Покажи же мне, как великий Дазай Осаму, самый молодой руководитель мафии в истории, проводит свои ночи.       Взгляд, которым стреляет в него Дазай, суше Сахары, но, учитывая, что он ещё не издал ни звука, это уже можно считать победой в списке Чуи. Он знает, что это всего лишь физическое прикосновение. Такая естественная часть жизни для большинства людей, но дай Осаму слишком много подобного, и он либо выстрелит тебе в голову, либо превратится в взволнованное, неуклюжее желе.       Вот почему планы Чуи насчёт него… пари… обязательно выжмут из него хотя бы пару слезинок.       — Я провожу ночи в хорошей компании, — отвечает Дазай. — Которой у меня сейчас нет.       — О, хорошо, но разве ты не должен быть каким-то супер крутым гением? Конечно, именно поэтому ты и сможешь что-нибудь придумать.       — Дело не в том, смогу ли я, слизняк. Я просто не хочу.       — Тогда, видимо, я буду играть в дартс один, да? — Накахара делает глоток вина и невинно пожимает плечами.       — Как хочешь.       — Я вообще-то хорош в дартсе.       Осаму промолчал.       — Жаль, что здесь нет никого, кто был бы достаточно хорош, чтобы стоить моего времени. Даже Дазай...       Он переводит на него взгляд:       — Нет ни одной игры, в которой я ещё не уничтожил бы тебя.       — Мы можем это изменить, но думаю, что если боишься проиграть, то ты и в правду можешь просто сидеть здесь и продолжать напиваться в полном одиночестве.       Да, это срабатывает.       Они оказываются перед доской для дартса, по очереди попадая в центр. Учитывая, что Дазай — единственный, если не лучший снайпер в мафии, Чуя не удивлен, что он преуспевает и в этой игре, но Накахара ничуть не перенапрягается, легко уравнивая их счёт.       Делая ещё один бросок, он поворачивается и видит, как Осаму ищет в нём… что-то. Чуя изгибает бровь.       — Ты научился прятать «смутную печаль»?       — Я не использую свои чёртовы способности для дартса, идиот.       — Тогда ты жульничаешь.       — Или я просто настолько хорош. Однако... — Чуя хватает руки Осаму — его кожа жутко холодная, несмотря на всю одежду, и он сдерживает смех, когда чувствует, что шестерёнки в мозгу Дазая перестают функционировать. — Теперь ты знаешь, что я не жульничаю, — объясняет он, прежде чем прицелиться в доску правой рукой — и по центру. Точно по центру. Осаму ничего не делает. Накахара сжимает его руку, когда наклоняется к ней подбородком. — Видишь?       — Да, вижу, — рявкает Дазай и выдёргивает руку из хватки. На кончике его языка вертится вопрос, вот только он не хочет произносить его вслух. Чуя может представить почему, хоть и считает это глупым. Неважно, что мир может подумать о нём, Дазаю не обязательно знать ответ на каждый вопрос в этом мире, особенно когда речь заходит о таких необъяснимых, непостижимых вещах, как это. Как они. Чуя начал всё это, и честно? У него тоже нет ответа.       Всё дело в пари.       Речь идет о том, чтобы доказать свою точку зрения.       Речь идёт об изначальном желании содрать с Осаму все стены, как физические, так и ментальные, и найти что-то настоящее.       — Я же сказал, что заставлю тебя плакать, — наконец говорит Накахара и бросает последний дротик в доску, прежде чем встретиться с глубоким взглядом Дазая. — И я собираюсь сделать это сегодня вечером.       — Дротиками?       — Нет, сексом.       Розовые губы парня вопросительно изгибаются. Затем его замешательство перерастает в кривую усмешку:       — Секс? Это твой план?       Ноздри Чуи слегка раздуваются.       — Да!       С помощью Дазая невероятно легко почувствовать себя самым глупым человеком на земле.       — Чуя, я знал, что ты витаешь где-то в облаках, но, похоже, ты совсем потерял голову. Что, чёрт возьми, заставляет тебя думать, что ты сможешь достичь этого с помощью секса?       — Не знаю, может быть, тот факт, что ты почти плачешь, когда кто-то прикасается к тебе.       — Это необычно, но этого никогда не хватило бы ни на что большее, чем на несколько жалких мурашек. Ты в любом случае проиграешь.       — Нет, — огрызается парень. — Ты так говоришь, потому что никто никогда не прикасался к тебе достаточно... хорошо.       — У меня был секс.       — Но был ли он так уж хорош? — Чуя делает шаг вперёд, кладя руку на то место, где в груди у Дазая бьётся сердце. Живой. Дазай живой. — Тебе это действительно понравилось, или это был просто очередной фарс, как и всё остальное в твоей жизни?       Выражение лица Осаму меняется на что-то жестокое и резкое.       — И что, ты собираешься это изменить?       — В большей степени, да.       — Я уже спал с девушками Коё раньше. Разве ты не знал? Мори время от времени присылал мне подарки, когда решал, что мне нужно немного расслабиться, — Чуя ненавидит каждое слово, которое он произносит. Он ненавидит, как небрежно Осаму говорит об этом, несмотря на то, что всё буквально налицо. — Что заставляет тебя думать, что трахаться с тобой будет как-то по-другому?       Накахара делает ещё один шаг, теперь он настолько близко, что слабый запах антисептиков и ванили просачивается в его организм. Склоняя голову набок, он бросает Дазаю вызывающую ухмылку:       — Ну так, как насчёт того, чтобы я трахнул тебя?

***

      Конечно, Чуя уверен, что он смог бы заставить Дазая потерять сознание и снизу — и не поймите его неправильно, ему нравится наслаждаться лучшим с любого положения, — но есть что-то в оргазме простаты, не говоря уже о первом, что сможет просто разрушить все стены Дазая в один миг. Осаму, похоже, придерживается другого мнения.       — Это не может быть настолько по-другому.       Накахара вздыхает, отпирая дверь в свою квартиру. Они провели всю дорогу домой, споря об этом. Никаких затаивших дыхание поцелуев. Никаких судорожных сдёргиваний одежды, просто чтобы почувствовать тела друг друга. Нет, они подходят к своему первому занятию сексом — и вау, Чуя никогда не думал, что он сможет думать об этих словах, не съеживаясь, — как и со всем остальным: с соревновательной дистанцией.       — Но это так. Доверься мне.       — Ого, кто-то говорит по собственному опыту?       — Да, в отличие от тебя, — он останавливается в узком коридоре, чтобы хмуро посмотреть на своего партнера. — Подожди. Но ты ведь и раньше спал с мужчинами, верно? Тебе вообще нравятся мужчины?       Учитывая, что они собираются буквально переспать друг с другом, немного поздно задавать этот вопрос. Чуя знает, что это всё ещё в основном лишь для того, чтобы что-то доказать. И он знает, что Дазай знает. Однако вопрос остается открытым.       — Один раз, — отвечает Осаму без особых подробностей. — И нет.       — Нет? И ты всё ещё не против этого?       — Это никогда не имело значения раньше, так почему это должно иметь значение сейчас?       — Эй, — огрызается Накахара, следуя за Дазаем, чтобы схватить его за запястье, когда тот направляется в спальню. — Это чертовски важно.       — Почему? Это всего лишь средство для достижения цели. Мне нужен твой байк, и я его получу.       Тот факт, что Чуя должен объяснять подобное, чертовски — так чертовски неправильно.       — Чёрт, я не знаю, Дазай. Не то чтобы я на самом деле забочусь о тебе как о человеке или что-то в этом роде. Но то, что мы говорим «никаких правил», — не значит, что ты действительно должен соглашаться со всем, что я предлагаю, — он испускает глубокий, разочарованный вздох, пальцами пытаясь выдавить какую-нибудь грёбаную реакцию на коже Осаму. Что-то. Хоть что-то. — Так что, если это не твоё, и ты не хочешь ничего из этого делать, или если ты в любой момент передумаешь, то просто скажи мне, чёрт возьми. Потому что я не Мори и не грёбаный незнакомец. Я не думаю, что это не имеет значения.       Слово «друзья» было бы одновременно и преувеличением, и явным преуменьшением. Принцип дела в том, что Чуе, блять, не всё равно, как бы он иногда ни старался не обращать внимания.       — Ты закончил? — спрашивает Дазай, хоть и не убирает руку. Пока не убирает.       — Да, — парень закатывает глаза.       — Так ты собираешься трахнуть меня или нет?       Что-то настолько грязное не должно звучать так оскорбительно, но это Дазай.       — Ты хочешь, чтобы я это сделал? — Накахара окольцовывает пальцами запястья Осаму, чтобы мягко направить его назад, пока икры шатена не коснутся края кровати позади него.       — Чего я хочу, так это чтобы ты подавился своими словами, — отвечает он, и хотя Чуе это не обязательно должно нравиться, но это, вероятно, самое большое устное согласие, которое он получит.       — Милый, это не я буду задыхаться, — используя мгновенную неожиданность Дазая, Чуя преодолевает расстояние между ними, чтобы наклониться и запечатлеть поцелуй на губах. Это невинно, всего лишь нежная попытка увидеть, с чем придётся работать, прежде чем Чуя удержит Осаму второй рукой и снова поцелует его, оказывая на него достаточное давление, чтобы вызвать трепещущий, бессловесный звук в горле.       — Не нравятся мужчины, значит, да? — просовывая колено между бедер Дазая, Накахара слегка посасывает его потрескавшуюся нижнюю губу. — А как же тогда твой драгоценный Ода?       Дазай хмурится во время следующего поцелуя, кусает Чую, мстя.       — Не говори об Одасаку, когда пытаешься трахнуть меня, слизняк.       Ну, это определённо кажется щекотливой темой или что-то в этом роде. Чуя соглашается заткнуться, мурлыча Дазаю в рот, проводит языком по губам в предвкушении того, что должно произойти, прежде чем оттолкнуть его от себя и кинуть ему полотенце.       — Я возьму кое-что. Ты знаешь, где ванная, если тебе нужно, приготовься.       Осаму ничего не говорит, когда встаёт. Чуя не задерживается надолго, чтобы посмотреть, как он уходит, вместо этого исчезая в своей гардеробной. Она, очевидно, отлично подходит для хранения большого количества одежды, но, вопреки распространенному мнению, его коллекция выходит за рамки модных костюмов и пальто. Четверть левой стороны отведена для вещей в спальне.       Накахара открывает несколько ящиков тут и там и рассматривает свои — Дазая — варианты. Идеи. Планы.       В конце концов, он выходит из гардеробной с целой горой игрушек, волочащихся над ним в воздухе. Они почти падают на пол, когда он видит Дазая, сидящего на кровати. Чертовски голого, если не считать этих его дьявольских бинтов.       — Боже, — бормочет он. — Это способ поднять настроение, слизняк?       — Это только для того, чтобы... — пауза. — Это для лучшего, — заканчивает Чуя, позволяя вещам упасть на кровать. — Да-да, ты говорил это сегодня уже сотню раз, и нет, настроение всё ещё важно. Может быть, именно поэтому у тебя раньше был только дерьмовый секс. Потому что ты относишься к этому как к грёбаной работе.       — И у Чуи это получается намного лучше?       — Я имею в виду, мне нравится трахаться, — затем он машет рукой в сторону игрушек на кровати. — Есть что-нибудь, чего ты не хочешь видеть рядом с собой?       Он ожидает нескольких шуток про «пятьдесят оттенков серого» или, возможно, жестокого комментария, но Дазай, в кои-то веки, делает то, что ему говорят, и внимательно смотрит на всё:       — Без завязывания глаз, — кивнув, Накахара откладывает ненужное в сторону. А также хлыст, когда Осаму указывает и на него.       Это по прежнему оставляет им множество замечательных, творческих способов выиграть пари — по крайней мере, в глазах Чуи. Странно видеть, что Дазай, похоже, до сих пор убежден в обратном. Ещё более странно быть тем, кто встаёт между бёдер Осаму и позволяет его взгляду, наконец, скользнуть по каждому обнажённому участку тела, когда Чуя кладёт руки ему на плечи, большими пальцами, не особо задумываясь, начиная круговыми движениями потирать кожу.       Накахара уже видел его голым раньше. Ни мафия, ни их партнёрство никогда не допускали особой приватности — Чуя даже не уверен, знает ли он значение этих слов после того, как пришёл с улицы. Но позволить себе задержать взгляд, рассмотреть, вместо того, чтобы глядеть мимо? Это совершенно другое.       — Урок на будущее, скумбрия, — голос парня звучит на удивление мягко, поэтому он тут же прочищает горло, потому что мягкость не должна быть тем, о чём сейчас идет речь. — Позволь своему партнёру снять с тебя лишнее. Это сексуально, — чтобы доказать свою точку зрения, он зацепляет указательным пальцем бинты вокруг его плеч. — Можно?       — Как хочешь, — отвечает Дазай. — И это не урок.       — Всё может стать уроком.       — Единственный способ, которым Чуя выиграет это пари, — это потому, что он наскучит мне до слёз. Так много разговоров за так мало...       Он затыкает его поцелуем: мучительным, жестоким, в то время как руки продолжают раздевать Осаму. Ответы Дазая не неопытны — действительно нет. Он целуется так, как делает и всё остальное в этой жизни: умело и изящно. Но... не похоже, что за этим стоит что-то реальное. Это кажется... автоматическим, механичным. И Чуя ненавидит это.       — Ты самый... — Накахара отрывает последнюю нить бинтов с немного большей силой, чем необходимо. — Раздражающий человек, которого я когда-либо встречал.       Дыхание Дазая обжигает губы.       — Значит, ты никогда не смотрелся в зеркало.       — Заткнись.       Возможно, однако, Осаму не так уж и сложен, каким его представляет мир. Выжать из него немного злости, огня, негодования довольно просто, и, к счастью, Чуя стал профессионалом в этом.       Он присаживается на корточки, как старик, чтобы целовать Дазая снова и снова несколько долгих минут, прежде чем, наконец, толкнуть его вниз, положа руку на бледную, покрытую шрамами грудь, и сразу же проследовать за ним, проскальзывая коленом меж бёдер.       Дыхание шатена слегка прерывается от ошеломляющего ощущения, которое, должно быть, вызвано прикосновением ткани штанов Чуи к его мягкому, обнаженному члену. Назовите Чую обманщиком, но он воспользуется этим моментом, чтобы лизнуть его, потереться кончиком языка о тёплый, шелковистый язык Дазая.       Когда Осаму слегка отстраняется, в его остекленевших глазах появляются обвиняющие и озадаченные нотки.       — Это... это не...       — Хорошо себя чувствуешь? — Накахара приподнимает одну бровь.       — Да, — говорит Дазай, как будто это его беспокоит. — Должно быть, это из-за пирсинга.       — М-м-м, — Чуя снова прижимается губами к Осаму, пока его колено трётся о его член. — Или, может быть, я просто настолько хорош, — он подавляет любой протест, который собирался вырваться в любую секунду, впивается зубами в пухлые губы шатена. На этот раз Дазай втягивает его в поцелуй.       Это огонь. Это не механическое, или роботизированное, или что-то ещё, ничего, кроме яростного желания, и хотя это тоже не заставит Дазая плакать в ближайшее время, Чуя чувствует укол удовлетворения в груди. Он сделал это. Он делает это.       Он всё ещё целует Осаму, пытаясь найти каждое чувствительное местечко у него во рту и воспользоваться ими, пока рука тянется, чтобы вслепую найти — ах, вот они. Либо Дазай замечает его минутное отвлечение, — что не так уж и вероятно, потому что Чуя отличный многозадачник, огромное спасибо, — либо наручники, которые Накахара уже тянет к ним, производят слишком много шума.       Когда парень отстраняется, волосы торчат во все стороны, а длинные ресницы трепещут; он бросает любопытный взгляд на пару наручников — боже, Чуе приходится впиться ногтями в ладонь, чтобы не наклониться и не поцеловать его снова. Такой беспорядочный. Осаму выглядит идеально, совершенно неряшливо с распухшими губами и покрасневшей кожей. Несколько садистская часть Чуи не может дождаться, когда увидит, как уничтожит его. В руинах. Определённо в плаче.       Чуя внимательно рассматривает наручники и прищелкивает языком.       — Можно?       — Если ты думаешь, что это каким-то образом поможет тебе победить, — лениво отвечает Дазай, хотя его голос определённо на несколько октав грубее, чем обычный раздражающий тон. — Тогда вперёд. Я не могу дождаться, когда увижу, как ты потерпишь неудачу.       Ну уж нет. Главным событием будет то, что его полностью свяжут и хорошенько трахнут всем, что есть в распоряжении Чуи, пока Дазай не начнёт умолять кончить, а потом... потом остановиться. На данный момент, однако, Накахара просто хочет, чтобы он был немного сдержан и ограничен.       — На тебя когда-нибудь надевали наручники? — и парень ловит взгляд: «Я не могу поверить, насколько глупым может быть Чуя». — В постели, я имею в виду, грёбаный умник.       — Нет, — отвечает Осаму и наблюдает, как Чуя защелкивает игрушку на коже, прежде чем подтолкнуть его головой, чтобы Дазай подвинулся ближе к изголовью.       — Теперь да. Я собираюсь приковать тебя наручниками к спинке кровати — да, вот так. Если станет больно, или ты захочешь остановиться...       — Тогда я могу сказать стоп-слово, да-да, слизняк. Ты всё ещё слишком много болтаешь.       — Так ты действительно всё об этом знаешь, да?       — Я никогда не пробовал подобного, потому что это было бы пустой тратой моего времени, но я не настолько тупой.       Накахара не чувствует себя глупо, оседлав почти голую грудь Осаму, в то время как его партнёр почти распластан под ним, а руки прикованы наручниками к спинке кровати. Должно быть, это грёбаный талант — уметь выглядеть настолько скучающим в такой позе.       — О стоп-слове, — Чуя скользит пальцами вниз по невероятной длине бёдер Дазая, намеренно задевая внутреннюю часть, прежде чем спуститься ниже. — Есть какие-нибудь идеи?       — Слизняк.       — Это дерьмовое стоп-слово. Ты повторяешь его в каждом втором предложении.       — Рыжик.       — Я ненавижу тебя, ты в курсе? — Накахара качает головой.       — Это означает «да»?       — Неважно, — это очередной выпад в адрес Чуи, но он никогда раньше не слышал, чтобы Дазай использовал это прозвище — по крайней мере, вслух, — так что всё должно быть в порядке, даже если Осаму будет немного неловко, если он в какой-то момент произнесёт стоп-слово.       Наконец, скользнув между бёдер Дазая, он удовлетворенно вздыхает. Есть что-то очень умиротворяющее в сосании члена. Ему это нравится, и он немного умирал от желания сделать это с тех пор, как всплыла тема Дазая и того, что бы заставить его плакать. (Возможно, даже раньше. Намного раньше. Но Чуя не собирается сейчас углубляться в эту тему).       — Тебя когда-нибудь трогали пальцами? — спрашивает Накахара следующим, прежде чем прижаться губами в опасной близости от члена Осаму, но не дотрагиваясь.       — Нет...       Тогда кажется, что сегодня всё только о первом.       Чуя чувствует, что его слишком трясёт от возбуждения, чтобы продолжать сдерживаться, поэтому обхватывает рукой член Дазая. Он только наполовину твёрд, что говорит либо об упрямстве ублюдка, либо об уверенности Чуи, но член Осаму подёргивается под его пальцами, пульсирует кровью и жизнью, и, возможно, даже чем-то вроде желания, когда он гладит его. Это немного сводит с ума. (Очень много).       Капелька предэякулята выступает на кончике, и Чуя наклоняется, чтобы слизнуть её, обводя языком головку и чуть заглатывая, пока не чувствует, как тело Дазая слегка дрожит под ним. Блять. Изменив своё положение на кровати, парень одной рукой сжимает член, а другой — толкает одно из бёдер Осаму. Затем он обхватывает губами головку, прикрывая глаза.       — Держу пари, тебе отсасывали член раньше, ха, — Накахара намеренно позволяет своему дыханию пробежаться по всей длине Дазая, компенсируя отсутствие рта несколькими быстрыми движениями, его член теперь пульсирующе полон и твёрд. — Ты вообще когда-нибудь кончал?       Над ним дыхание Осаму вырывается раздражённым, но напряжённым вздохом:       — Да, это н-не приводит в восторг.       — Не приводит в восторг? — Чуя испытывал оргазмы от быстрых дрочек в душе и нескольких неловких, натянутых встреч с другими, которые, как он думает, можно было бы считать так себе, но никогда по-настоящему не приводили в восторг, по крайней мере, не в те несколько секунд, когда каждый нерв, кажется, одновременно напрягается и взрывается.       Он хочет заставить Дазая почувствовать себя сокрушённым для разнообразия.       Его бёдра подёргиваются под ним с каждым новым вдохом, и Чуя не может удержаться от ухмылки, зная, что ему, вероятно, слишком сильно хотелось бы схватить Чую за волосы и набить рот членом. Как печально, что он не может этого сделать — хотя Накахара не сомневается, что умный ублюдок мог бы выскользнуть из этих наручников легче лёгкого.       Превосходно.       Чуя убеждается, что смазка рядом, прежде чем положить обе руки на бёдра Осаму, большими пальцами рисуя луны на его коже, и засовывает член обратно в рот. Он начинает медленно, слегка посасывая и играя языком с крайней плотью, время от времени издавая жужжащие звуки, чтобы придать Дазаю приятных вибраций. Тот же упрямо молчит, но его тело, конечно, выдаёт его. У Чуи перехватывает дыхание, когда он трётся своим пирсингом прямо об уздечку, возможно, с намёком на большее, судя по тому, как дёргаются его бёдра, но этого более чем достаточно, чтобы почувствовать, как тепло разливается в животе Чуи.       — Сейчас я собираюсь растянуть тебя аккуратно и медленно, — сообщает ему Накахара, потянувшись за бутылочкой смазки. — Если ты почувствуешь боль, пожалуйста, просто скажи мне, чёрт возьми. Я хочу заставить тебя плакать из-за того, как это хорошо, а не наоборот.       — Ты всё ещё... — голос шатена слегка заикается, когда Чуя начинает массировать кожу вокруг его члена. — Веришь, что несколько пальцев в моей заднице заставят меня плакать?!       — Говоришь как каждый грёбаный тупица, у которого никогда раньше не было оргазма простаты.       — Там же такая большая разница. Ага.       — Да. Ты же знаешь, что это как твоя «точка g», м?       — Теперь ты про-осто выдумываешь какие-то слова.       А Дазай так-то должен быть самым умным в этих отношениях-партнёрстве.       — Я должен был, блять, заткнуть тебе рот кляпом, — бормочет Чуя себе под нос, когда опирается на предплечья и целует пульсирующую вену на члене Осаму, прежде чем надавить на него скользким пальцем. — Хотя это может быть идеей для следующего раза.       Стенки Дазая напряжены из-за вторжения, тело совершенно неподвижно. Накахара прижимается губами к головке его члена, облизывая блестящую сперму, которая собралась там, прежде чем засосать его обратно в рот, пытаясь заставить его расслабиться от удовольствия. Это занимает несколько мгновений, и только, когда Дазай заговаривает снова, Чуя понимает, какое напряжение на самом деле было с самого начала, чтобы украсть его слова:       — С-следующего раза?       Чуя мычит, наслаждаясь своим приятным времяпрепровождением, покачивая головой вверх-вниз, пока не чувствует, как мышцы, трепеща, разжимаются вокруг его пальцев.       — Когда я выиграю, я смогу сделать это снова, помнишь? — выдыхает он и экспериментально покачивает пальцем взад-вперёд. Дырочка Осаму сжимается вокруг него, затем снова расслабляется, когда Накахара берёт член Дазая обратно в рот, почти не чувствуя, как вся его ошеломляющая длина растягивает челюсть, широко раскрывая её.       — Я... — пытается сказать шатен, но слова так и не приходят. Потому что это его «я» медленно перетекает в «ах», а голова откидывается назад, когда Чуя берёт его глубоко, одновременно начиная медленно вводить в него палец и выходить из него, больше не встречая сопротивления.       — Красиво, — бормочет Накахара, когда отстраняется, чтобы на секунду перевести дух. — Хочешь ещё один палец? Чувствуешь себя хорошо?       — Чувствую нормально, — отвечает парень. — Я думаю.       — Он думает, — вторит Чуя, вытаскивая палец, а затем прижимая два к его дырочке, ожидая, пока трепет мышц ослабнет и всосёт их слишком жадно для чего-то, что, по-видимому, в порядке вещей. Накахара проводит пирсингом по члену Дазая и толкает пальцы внутрь, создавая медленный, но глубокий ритм.       Всё в порядке — да, но это потому, что Чуя до сих пор был довольно милым, и этот предел вот-вот иссушится. В этот момент Осаму становится твёрдым, как камень, и хотя часть Чуи хочет, чтобы он мог просто лежать и отсасывать ему часами, пока он не начнёт плакать, изначальное желание наконец позволить Дазаю почувствовать, каково это, когда тебя трахают, слишком высоко, чтобы сопротивляться. Пальцы Накахары продолжают неспешный темп, подушечки пальцев касаются его простаты, приятной и опухшей от всей проделанной им работы, и Дазай, чёрт возьми, дёргается всем телом, член ударяется о заднюю стенку горла Чуи и заставляет его глаза щипать.       При этом он сглатывает более судорожно, чем планировал, дышит через нос, отрывая губы от члена Осаму с таким звуком, который сведёт его с ума ещё больше, особенно с учётом того, как пальцы внутри Дазая теперь нацеливаются на сладкое местечко с каждым последующим толчком. Отпрянув от Осаму, Чуя сам чувствует себя разрушенным, горло устало и болит. Затем он мельком видит Дазая и... это. Чуя хочет увидеть это и многое другое.       Глаза Дазая зажмурены, руки напрягаются в наручниках, а его рот открывается и закрывается, издавая звуки, которые, чёрт возьми, никак не выйдут из него.       Ах, к чёрту.       Ублюдок не может лишать Чую этого.       Он замедляет движение пальцев, демонстративно избегая теперь простаты, и прикусывает внутреннюю сторону бедра Дазая, прямо напротив длинного белого шрама, идущего вниз по изящному изгибу.       — Ты такой тихий, милый, — голос Накахары чертовски грубый из-за минета, но поцелуй которым он впивается в кожу, лёгок, как перышко. — Что, не получаешь удовольствия, да?       — Пошёл ты, — шипит Осаму. — Почему т-ты остановился?       — Ты думаешь, я просто собираюсь трахнуть твою милую задницу, ничего не ожидая взамен? Ты же знаешь, что для этого нужно работать.       — С-сделка заключалась в том, что ты заставляешь меня пла... ах! — голос Дазая превращается во что-то искажённое и жалкое, лучший звук, который Чуя слышал за всю свою жизнь; два пальца снова нажимают на его простату, сжимая и не ослабляя, пока член Осаму не начинает пульсировать слишком сильно. Накахара снова замедляет ход, очень осторожно, чтобы не закончить эту маленькую игру слишком рано.       Однако Дазай чувствителен. Настолько чувствительный и прекрасно реагирующий на каждое прикосновение, что сегодня вечером Чуя проведёт лучшее время в своей жизни, разбивая его на миллион маленьких кусочков.       Как же весело.       — Итак, — говорит Накахара, его пальцы по-прежнему почти внутри Осаму, но рука, держащая его бедро, опускается, чтобы поиграть с яйцами для разнообразия, перекатывая твёрдую плоть между пальцами так, чтобы член дёргался снова и снова. — Не впечатляет?       Уничтожающий взгляд Дазая падает на него:       — Не могу о-ответить лучше, чем когда ты не даешь мне никаких, ах, оргазмов.       — О, это может занять некоторое время, детка. Зачем заканчивать так скоро, когда мы только начали?       Что-то во взгляде парня меняется, колёсики в его гениальном уме перемещаются и поворачиваются, крутятся, и Накахара, по сути, видит, как он осознает, что Чуя, вероятно, не такой милый, как он думал. Прекрасное зрелище. Наблюдать, как Дазай сталкивается с проблемой, которую он не может решить за считанные секунды.       — Ладно, хорошо, — в конце концов бормочет шатен и снова опускает голову. — Это лучше, чем я думал, но я всё равно ни за что не заплачу.       В этот момент, похоже, Дазай хочет, чтобы он...       Ах.       Так вот в какую игру они сейчас играют.       Предоставьте Осаму самому осознать, что он проиграл, и извлеките каким-то образом из этого выгоду. Хитрый, коварный ублюдок. Накахара на самом деле не может винить его, не тогда, когда он точно знает, как это приятно — быть оттраханным до полусмерти. Пока всё остальное на несколько секунд не перестаёт иметь значение.       — Тогда я предлагаю тебе пристегнуться, — со смешинкой отвечает Чуя и просовывает руку под колени Дазая, прежде чем бросить на него взгляд. — Ты сможешь выдержать небольшую растяжку, верно?       По сравнению с большинством высших чинов и руководителей физические навыки Дазая — это шутка, но это потому, что ему приходится конкурировать с такими людьми, как Чуя. Однако они оба точно знают, что Дазай способен на большее, чем кажется на первый взгляд. Там есть какие-то мышцы.       — Сложи меня хоть пополам, мне всё равно, — слышит он ответ Осаму, как будто в этот самый момент у него в заднице нет двух пальцев.       О боже, ему действительно не следовало говорить такие вещи кому-то вроде Чуи, который очень серьезно относится к вызовам.       Он прижимает длинные ноги шатена к своей груди, прислушиваясь к любым звукам: настоящей боли или протеста, но, конечно, ублюдок, вероятно, получил именно то, что хотел, так что молчит. Как только Накахара ставит его в положение, заставляющее его собственные внутренности подёргиваться от нетерпения: задница обнажена, член прижат к животу и, вероятно, жаждет, чтобы к нему снова прикоснулись, — пальцы Чуи снова начинают двигаться. Ритм, который слишком медленный, чтобы сделать хоть что-то, кроме как показать Дазаю головокружительные проблески того, каково было бы кончить, но и не позволяя.       Единственный звук в комнате — это их громкое дыхание и хлюпанье скользких пальцев время от времени. Накахара не может видеть его лица с такого положения, но иногда он мельком замечает, как руки Дазая сжимаются и разжимаются, когда они натягивают наручники в том же темпе, в котором пальцы Чуи трахают его.       Боже, этого едва уловимого образа того, как на Осаму на самом деле воздействуют, почти достаточно, чтобы разрушить искусно натренированную сдержанность Чуи и трахнуть его прямо здесь и сейчас. Его член умолял об этом с тех пор, как он впервые услышал, как Дазай издает этот звук — чёрт, может быть, даже с тех пор, как он впервые поцеловал его, — но вместе с несколькими глубокими вдохами он прогоняет туманное желание в сознании и сосредотачивается на задаче.       Парень держится подальше от члена Дазая, зная, что каждого маленького прикосновения может быть достаточно, чтобы подтолкнуть его к пику, но меняет положение, чтобы иметь возможность прикоснуться губами к его яйцам, потирая языком вверх и вниз по плоти, в то время как пальцы будут слегка ускоряться, страстно желая услышать стоны шатена.       Звук, который раздаётся первым, — это лязг металла, наручники натягиваются, когда руки Дазая дёргаются, из-за пальцев Накахары, которые снова и снова ударяют по простате серией сводящих с ума толчков. Обхватывая губами его яйца, Чуя сосёт. Осаму судорожно выдыхает, бёдра внезапно так дико дёргаются, что Чуе приходится замедлиться и сильнее надавить на заднюю поверхность бёдер, поскольку каждый нерв и мышца в его теле дергаются и сотрясаются.       — Ах... чёрт! — это слово звучит так громко, что они оба вздрагивают. Накахара моргает, глядя на него, и Дазай — его лицо искажено чем-то похожим на нежную боль и неустойчивое разочарование — открывает глаза, чтобы посмотреть на него сверху вниз, прерывисто дыша. — Это ужасно, ты глупый, крошечный, садистский слизняк.       — Настолько ужасно, чтобы произнести стоп-слово? — Чуя спрашивает искренне и снова медленно начинает покачивать пальцами, избегая простаты.       — Нет! — бёдра Дазая пытаются двигаться, раскачиваться, чтобы сделать хоть что-то, но, будучи сложенным пополам, он не получает ничего, кроме бесполезных извиваний. Однажды, думает Чуя, он позволит Дазаю трахнуть себя на его члене, и посмотрит, как он сделает всю работу хотя бы раз, если он так сильно этого хочет. Это будет великолепно. — Я просто... мне кажется... это было так близко, — беспомощно бормочет Дазай. — Но потом ты остановился, и это... это ушло. Это кажется разрушенным...       Существует очень тонкая грань между резким и разрушенным оргазмом, и Чуя надеялся стремиться к первому, а не ко второму. Ну что ж.       — Разочаровывает, да? — спрашивает Накахара, едва сдерживая ухмылку.       — Ужасно! — огрызается Осаму, и в его голосе появляется новая интонация. Что-то менее серьезное и мрачное. Нечто более...       Более дерзкое.       О Боже.       — Было бы обидно, если бы я делал этого снова и снова, пока ты не начнёшь плакать, не так ли? — он чуть ускоряет движение пальцев, но даже этого достаточно, чтобы всё в Дазае снова сжалось. Господи, как будто он был создан для этого. Он идеален. — Может быть, пока ты не потеряешь сознание? Отключиться от того, что тебя трахнули как маленькую шлюшку, звучит заманчиво. Ты так не думаешь?       Спина Дазая выгибается дугой, когда он вдыхает ещё одну волну почти оргазма, прежде чем она отступает обратно в низ живота.       — Я ш-шлюха? Правда, что ли?       — Ну, это не я с двумя пальцами внутри и веду себя как маленький сопляк. Кстати, как насчёт третьего? Тебе это понадобится, если ты захочешь мой член.       Дазай напевает что-то невнятное, и Чуя полностью останавливается:       — Что это было?       — Мне всё равно, — ворчит Осаму.       — Тебе всё равно? Значит, тебя устраивают только мои пальцы? Подобраться так чертовски близко только для того, чтобы никогда по-настоящему не кончить?       — Нет! — на этот раз Дазай отвечает, снова натягивая наручники. — Ты сказал, что заставишь меня... сказал, что заставишь меня чувствовать себя хорошо, так что сделай это, ясно? Просто сделай это!       Ну, Накахара предполагает, что он это сделал. Он просто никогда не упоминал, когда именно.       Но он тоже всего лишь человек, со своими собственными эгоистичными потребностями, и чем скорее он выиграет эту маленькую игру, тем скорее сможет трахнуть Дазая и почувствовать, как тот сжимается вокруг его члена. От одной этой мысли у Чуи кружится голова. Вытащив пальцы, он залезает под пояс, делает себе несколько поглаживаний, затем сжимается, чтобы взять себя в руки. Ему больше не шестнадцать. Он может подождать несколько грёбаных минут вместо того, чтобы измазать свои штаны.       Выбросив ненужное из головы, он добавляет немного смазки на пальцы, вытирает излишки полотенцем и прижимает их к дырочке Осаму. Со всеми растяжками и работой, которую они проделали, нет никакого сопротивления, пальцы скользят медленно и глубоко, заставляя стенки Дазая трепетать вокруг него.       — Хорошо?       — Чертовски фантастично, — шипящий ответ, и Чуя надеется, что ублюдок может услышать его смешок, когда он устанавливает неглубокий ритм. Дазай настолько напряжён, что приближаться к его простате может быть опасно, но ему нужна растяжка, поэтому, когда Чуе удаётся обхватить рукой его член, пульсирующий и горячий под кожей, он делает это только для того, чтобы слегка сжать.       — Что... — голова шатена откидывается назад, когда он выгибается навстречу прикосновению, в то же время безрезультатно пытаясь увернуться. — Что... ты делаешь?       Вау. Дазай Осаму задаёт ему честный вопрос.       — Пытаюсь помешать тебе кончить, — отвечает Накахара. Его голос звучит немного напряжённо, внутренняя потребность закончить это всё настигает его с каждым шагом. — Знаешь, ты действительно чувствительный. Держу пари, я мог бы заставить тебя кончить, даже не прикасаясь к твоему члену.       — Так, что... — слова Дазая срываются и превращаются в стон, когда пальцы внутри него случайно задевают простату. — Что тебя останавливает?       Чуя издает хриплый смешок, разжимая пальцы вокруг члена Осаму, чтобы погладить его таким лёгким, как пёрышко, прикосновением, которое, вероятно, ощущается как пытка.       — Ты не кончишь, пока я не скажу, детка, так что даже не пытайся заговаривать мне зубы, — шатен потерял способность выпутываться из ситуаций с помощью своего мозга полчаса назад.       Реакция даже лучше, чем ожидалось. Лязгая металлом, Дазай издаёт серию гортанных стонов, тело пытается биться в отчаянии.       — Просто сделай что-нибудь... что угодно... пожалуйста, Чуя, я... я...       Пожалуйста.       Он сказал, пожалуйста.       Подавляя желание повиноваться, как собака, Чуя, наконец, вытаскивает пальцы и помогает Осаму снова раздвинуть ноги, массируя кожу, пока он обдумывает свой следующий план действий.       Бросив ещё один взгляд в сторону, где лежат игрушки, ожидающие использования, Накахара кивает сам себе и принимается за работу.       — Я собираюсь заменить наручники веревкой, — объясняет он, переползая через Дазая, чтобы добраться до его запястий. — А затем мы попробуем... Что насчёт вибратора?       Дазай наблюдает, слушает, но не говорит ничего, кроме мычания, когда Чуя прижимает его ноги к груди, связывая запястья с лодыжками быстрыми и умелыми движениями. Опять же, это такое уязвимое положение.       Уязвимость хорошо смотрится на Дазае.       Как только он заканчивает, Чуя наконец стаскивает с себя одежду, беспокойно двигая пальцами, стягивая штаны и нижнее белье. Он чувствует на себе пристальный взгляд Осаму, оставляющий обжигающие следы повсюду, куда бы он ни направился. Всё ниже и ниже и...       — У тебя там тоже пирсинг?!       Накахара заливисто смеётся, снова опускаясь на колени на кровать, не стесняясь и отчасти забавляясь.       — Да, Дазай. Выглядит неплохо, правда?       — Не то слово, которое я собирался сказать...       — И что это было бы?       — Болезненно.       — Но это приятный вид боли.       — Приятной боли не бывает.       Ловя взгляд Дазая, кровь внутри Чуи бурлит от жара.       — Ты скоро узнаешь, насколько боль может быть приятной, — Накахара обязательно разогревает вибратор в своих руках, прежде чем подойти к Осаму и сделать несколько успокаивающих, нежных прикосновений к его коже. — Ты в порядке?       — Отлично, — говорит Дазай. — Не плачу.       Они оба знают, как близко он был к этому уже несколько раз, но у Чуи хватает вежливости не упоминать об этом прямо сейчас.       — Не волнуйся, заплачешь, — хватая вибратор, он прижимает его к шатену, дразня сморщенную плоть круговыми движениями, прежде чем попытаться ввести его внутрь.       Дазай напрягается, дыхание становится громче.       — Это... ощущается по-другому.       — Я знаю. Но это будет приятно, милый. Так хорошо... — он позволяет себе схватить член Осаму, просовывая большой палец в дырочку и размазывая смазку вокруг головки, продолжая дразнить игрушкой так, пока не сможет просунуть головку внутрь. Ему требуется больше времени, чтобы дать Дазаю привыкнуть. Он ненамного толще или больше трёх пальцев, но, очевидно, сильно отличается, особенно если кто-то впервые пробует игрушки. Парень снова расслаблен и спокоен настолько, что Чуя наклоняется и обхватывает губами его член, слегка посасывая. Хриплый стон, который вырывается из Осаму, звучит красиво, и Чуя вдавливает игрушку глубже без какого-либо сопротивления, всё тело Дазая подпрыгивает и ахает.       — Вот так, — бормочет Накахара, медленно вводя и выводя член из рта, в то время как одна рука слегка поглаживает обнажённую кожу его бёдер, тазобедренных суставов, живота. Нежные ласки, которые ничего по факту не делают, но определённо добавляют ощущений ко всему, из-за чего Осаму чувствует себя хорошо. — Посмотри, как хорошо ты принимаешь, милый. Приятно, да? Быть трахнутым?       Зажмуривая глаза, шатен поджимает губы, явно пытаясь побороть желание ответить.       Чуя позволяет вибратору давить на его простату слишком долго и слишком сильно.       — Тебе нравится, не так ли?       — Да, — вырывается у Дазая. — Да, пожалуйста... Мне просто нужно...       — Нужно совсем немного, да? Но ещё нет, детка. Пока нет, — Накахара останавливает игрушку, оставляя её в месте, которое находится в нескольких сантиметрах от простаты, но всё равно достаточно близко, чтобы вибрации сводили его с ума. Затем он хватает кольцо для члена и надевает его на Дазая, вызывая глубокий стон. Осаму действительно не знает, во что ввязался, да? — Вот, держи. Может быть, если ты будешь хорошо себя вести, я даже трахну тебя.       — Чт-то... ты сказал, что заставишь, — заикаясь, произносит Дазай. — Чуя, ты сказал, что заставишь меня плакать, — его голос звучит так отчаянно и взвинчено, что он уже почти плачет в ушах Чуи. Если вы спросите его, то на данный момент он выиграл это пари. Но с этими двумя не всегда всё так просто. Это должна быть стопроцентная реальная победа. Может быть, даже с доказательствами.       (И разве это не было бы забавно? Показывать Осаму видео, где он, как шлюха, умоляет кончить, каждый раз, когда начинает вредничать или вести себя слишком высокомерно. Не говоря уже о том, насколько это будет горячо. Определённо, это идея, которую стоит обдумать).       Ну а пока Накахара берёт пульт и устанавливает вибрацию на вторую по величине, направляя Дазая на следующие несколько минут пыток. Очень мило, между прочим. Но Осаму всё равно бьётся, выгибая спину и бесполезно покачивая бёдрами в верёвках, пытаясь приспособиться к новому, интенсивному и неотвратимому удовольствию, захлестнувшему его.       Накахара тем временем ползает вокруг него, сдерживаясь, чтобы не наклониться и не прижаться губами к горлу Дазая: чтобы сосать, кусать и чувствовать, как его партнёр разваливается под ним на части. Словами не описать, как сильно это на него влияет. Чуя снова сжимает член, всё же начиная осыпать шею и ключицы Осаму успокаивающими прикосновениями.       — Недостаточно, — бормочет Дазай. — Этого недостаточно... Мне нужно... мне нужно...       — Нужно что? — спрашивает Накахара прямо над ним, разглядывая парня перед собой. — Нужно ещё... немного?       — Да. Пожалуйста. Пожалуйста, Чуя, пожалуйста...       — Поцелуй меня. Покажи мне, как сильно ты хочешь.       Без каких-либо колебаний он прижимается к нему ртом. Это не невинный, чистый поцелуй. Не то тепло, которое было в первый раз. Это обжигающее удовольствие и зубами, и языком, и Чуя наконец-то знает, каков Дазай на вкус и на ощупь, когда он, блять, сгорает от желания. Хороший. Идеальный. Он чувствует себя прекрасно.       Сдержав своё слово, Чуя переключает вибратор на более высокую скорость и как загипнотизированный наблюдает за открывающим рот Дазаем, который издаёт тихий прерывистый стон, когда удовольствие захватывает его и не отпускает. Но этого всё ещё недостаточно, чтобы он кончил. И это расстраивает. Возможно, даже граничит с болезненностью. И Осаму издает такой надтреснутый звук, что кажется, будто он раскалывается на части прямо перед Чуей, открывая живой, бездонный океан идеально замаскированных под ним эмоций.       За последние пять лет в мафии Накахара перепробовал приличное разнообразие наркотиков. Кокс. Морфий. Марихуана. Но ничто из этого и близко не сравнится с теми ощущениями, которые получает Чуя наблюдая за Осаму, разваливающимся под ним на части, падая в бесконечную пропасть, так и не достигнув дна.       Парень замечает, что удовольствие становится слишком сильным, когда лицо Дазая начинает подёргиваться, и он снижает вибратор на самую низкую скорость, затем наклоняется, чтобы поцеловать его в грудь. На нём по прежнему несколько слоёв бинтов. Чуя обводит их края пальцами, поглаживая руками вверх и вниз по телу, медленно, мягко.       Всхлипы Осаму переходят в прерывистое дыхание, которое вырывается из него каждый раз, когда Чуя не только прикасается к нему, но и обхватывает его член, заставляя его испытать на себе это ощущение объятий, пожираний, прикосновений.       — Стало лучше, детка? — спрашивает Накахара, когда мышцы шатена становятся менее жёсткими, более податливыми.       Ноздри Дазая раздуваются, но всё в нем кричит о жалости и нужде, а не о великом демоне-вундеркинде или как там его называют их коллеги — Чуя не может смириться со всеми нелепыми прозвищами, которые Осаму получает каждые несколько дней.       — В-в какой-то момент это было хорошо.       — То есть, нет? — с дьявольской ухмылкой Чуя щипает Дазая за сосок, затем перекатывает затвердевшую бусину между пальцами, пока глаза парня не начинают закрываться, а голова не откидывается назад. — Разве не было приятно, когда ты каждый раз был так близко? Как... — веки Осаму распахиваются, когда вибратор внутри него перескакивает с самого низкого мурлыканья на приличное жужжание, которое, очевидно, дразнит простату настолько сильно, что заставляет его буквально ходить по краю. — Сейчас?       — Да! — Дазай бормочет — он бормочет, слова выскальзывают из него, как будто все врата мозга открылись. — Да, да, это так приятно, Чуя...       — Разве ты не жалеешь, что не можешь кончить?       Мычание Дазая искажается, когда он кивает снова и снова.       — Разве ты не хочешь, чтобы я снял кольцо с твоего красивого члена и позволил тебе кончить на моём?       — Да! Ах, пожалуйста!       — Не сейчас.       Дазай почти визжит, лицо искажается чем-то диким и разъяренным, когда Накахара вновь понижает скорость. Чуе это нравится. И он вознаграждает его, уделяя внимание соскам. Они становятся такими красивыми и розовыми, когда он прикасается к ним, продолжая увеличивать вибрацию.       Он словно играет в игру «поиск самых чувствительных мест». А Осаму чуть ли не ломается, когда Накахара втягивает один сосок в рот, пока вибратор внутри гудит на низкой скорости. Дазаю так нравится, когда соски тянут, щиплют, скручивают, перекатывают в пальцах. Чуя же старается не забывать и об остальных частях тела шатена, учитывая, что каждое следующее место кажется ещё более сверхчувствительным. Руки Накахары безостановочно блуждают по каждому сантиметру его кожи, растирают и поглаживают, из-за чего грудь Осаму начинает тяжелее подниматься и опускаться. Иногда Чуя протягивает руку, чтобы погладить его лицо, большим пальцем касаясь губы Дазая, будто любопытствуя, что же этот дерзкий ублюдок будет с ним делать. Глаза Осаму закрываются, когда губы обхватывают большой палец, посасывая его. На этот раз это не совсем умело, но так отчаянно и бездумно, что делает всю эту ситуацию в тысячу раз лучше.       Это зрелище до боли напоминает Чуе о его члене, который жаждет трахнуть уже, блять, хоть что-нибудь.       — Кто бы мог подумать, что ты будешь такой нуждающейся шлюхой, а? — чтобы подчеркнуть свою точку зрения, Накахара нажимает большим пальцем на язык Дазая, что застает его врасплох, вызывая небольшой спазм в горле; он задыхается, но хрипы быстро превращаются в стоны. Шлюха. Именно так, как и сказал Чуя.       Убирая большой палец и тихо смеясь, когда Осаму в исступлении пытается догнать руку, Чуя толкает его обратно ладонью в грудь.       — Ты же помнишь о пари, Дазай? — Накахара не может подавить стон от восхитительного жара, пронизывающего его внутренности, когда он наконец обхватывает пальцами его член. Желание чуть ослабевает, но потребность шатена в чём-то большем, чем пальцы, усиливается, чем дольше Чуя смотрит в блаженный взгляд Дазая.       Он задаётся вопросом, до сих пор ли Осаму в сознании. Или получаса было достаточно, чтобы он уже проскользнул в подпространство.       Свободной рукой Чуя, наклоняясь вперёд, подхватывает его подбородок.       — Ты будешь плакать для меня сегодня, не так ли?       Он не отвечает. Лишь издаёт звук — смесь приглушенного «нет», низкого поскуливания и сдавленного выдоха.       — Ну же, используй свой язык, детка, — мурлычет Накахара, проводя большим пальцем по припухшей нижней губе. — Обычно ты так хорошо лепечешь обо всём на свете и раздражаешь, Осаму. Но что же случилось, а? Ты проглотил язык?       Веки Дазая трепещут, и только когда Чуя снова заводит вибратор, он с содроганием выдыхает:       — Да! Д-да, я сделаю это... я сделаю всё, что угодно.       — Хах, всё, что угодно? — на самом деле, Накахара точно знает, чего он хочет.       Он оставляет вибрацию на среднем уровне, удерживая Осаму в оцепенении, и придвигается ближе, пока этот симпатичный, припухший рот не оказывается прямо под членом Чуи.       Так вот, не поймите его неправильно. Он не собирается набивать рот шатена членом, когда тот в таком состоянии — едва ли способен сосчитать до десяти — особенно если учесть, что Дазай, вероятно, никогда раньше этого не делал. Не отсасывал член. Чуя не садист — даже если у него могут быть склонности, когда дело доходит до его партнёра.       Но это не значит, что Чуя не может повеселиться.       Он гладит себя, а кровь пульсирует в венах, когда он наблюдает, как Дазай пялится на его руки, и на четыре блестящих кусочка металла, пронзающих его уздечку, пока на кончике не появляется жирная капелька спермы.       — Хочешь попробовать?       К его величайшему удивлению, тот, не колеблясь, вытягивает шею, пытаясь прижаться ртом к члену Чуи. Верёвки вокруг его запястий и лодыжек не позволяют ему много двигаться, поэтому Накахара всё же проявляет милосердие, подводя свой член ближе. Дыхание Чуи замирает. Глаза Дазая закрываются, когда он мгновенно, без каких-либо предисловий, обхватывает губами головку и...       — Эй, эй, следи за зубами, — хватая его за челюсть, Чуя слегка откидывает его голову назад, поглаживая пальцами по липкой коже, чтобы немного успокоить его. — Не нужно спешить, хорошо? Нежно. Медленно.       Слова, должно быть, доходят до него, язык высовывается, чтобы лизнуть кончик, затем провести по одному из пирсингов.       То, что делает Дазай — трётся шелковистым языком о головку члена, прикасается к нему ртом так, как будто пытается поцеловать, — это небрежно, немного неуклюже, но, возможно, это лучшее, что Чуя чувствовал за всю свою жизнь из-за чистой, непоколебимой жадности в каждом из движений Осаму.       Чуя никогда не видел его таким восторженным. Ни при выполнении миссий, когда на кону сотня душ, ни когда сражается за свою собственную жизнь, ни когда тусовался со своими собутыльниками. Всегда есть эта завеса, которая отделяет его от остального мира, эта стена, держащая его эмоции под постоянным контролем, несмотря ни на что.       Но не сейчас.       Дазай пытается сосать его член, как будто это самая важная вещь в мире, и Чуя это понимает. На самом деле это не осознанное решение. Это желание где-то глубоко внутри него. Как голод. Как жажда. Как потребность человеческого организма во сне. Осаму умирает за это.       Накахара не позволяет своему члену проникать дальше влажного тепла рта Дазая, довольствуясь тем, что гладит себя, пока Осаму слизывает каждую каплю спермы, как изголодавшийся. Это так приятно, так удовлетворяет, что Чуя почти жалеет, что не может кончить вот так, помечая такое хорошенькое личико Дазая своей спермой и позволяя ему высосать его досуха...       Может быть, в другой раз.       Накахара думает, что сегодня вечером Осаму умрёт, если не кончит в ближайшее время — и, честно говоря, Чуя тоже умирает от желания трахнуть его. Ему нравится наблюдать, как люди разваливаются на части от удовольствия. При этом он научился контролировать и свои собственные потребности. Но, чёрт возьми, Дазай действительно сейчас прикалывается над ним.       Он издает жалобный стон, когда Чуя убирает свой член, но его затыкают грязным поцелуем, заполняя ужасную пустоту, которую он, должно быть, чувствует.       — Я тебя понял, — шепчет Чуя ему в рот, продолжая дарить маленькие, снисходительные поцелуи, и продолжает блуждать руками по всему телу, потирая кожу и прижимаясь бёдрами, животом и грудью к Дазаю, давя. — Я никуда не ухожу — если бы он мог, Чуя бы никогда не останавливался. Он бы поставил на паузу эту ночь навсегда и жил бы в ней, как те диснеевские персонажи в стране чудес.       Понемногу он начинает увеличивать скорость вибратора, пока прерывистое дыхание Осаму не начинает прерываться с каждым новым звуком, маленькие «ах» и «нгх» вырываются из его красивого рта.       Откинувшись, Чуя любуется своей работой.       Растрёпанные волосы и раскрасневшиеся щеки.       Капли пота стекают по коже.       Выражение лица настолько искажено, что кажется, будто они уже подошли к концу вечера, а не только начали его.       Дазай выглядит опустошенным.       Чуя погубил его.       Дотрагиваясь до верёвок вокруг лодыжек и запястий Осаму, он начинает развязывать их, даже если это только для того, чтобы сменить положение.       — Давай перевернём тебя, м?       Дазай бесполезно стонет, его глаза пытаются сфокусироваться на Чуе, но безуспешно.       — Вот так, — Накахара просовывает одну руку под шатена, затем переворачивает его так, чтобы он оказался на животе. И снова быстро связывает руки за спиной, расправляя плечи, затем дёргает их, давая понять, что собирается помочь ему подняться. Обхватывая рукой бедро, Чуя поднимает его колени вверх, задрав задницу в воздух.       Симпатичная задница, думает Чуя и одобряюще поглаживает её, прежде чем ущипнуть, вызывая приглушенный вскрик у Осаму. Она не большая и не слишком округлая, но сам факт того, что она принадлежит Дазаю, заставляет Чую испытывать к ней симпатию.       — Ты думаешь, что готов для меня, детка? — проведя пальцами по изгибу задницы Осаму, Чуя сжимает вибратор и выдвигает его на несколько сантиметров, прежде чем снова ввести внутрь, заставляя мышцы шатена дико сокращаться, когда он прижимается к его простате. — Или тебе нужно ещё немного размяться?       — Готов, — выдыхает Дазай.       — О, так ты всё-таки умеешь разговаривать?       — Чуя.       — Да?       Он не получает ответа. Какой плохой. Накахара шлёпает его по заднице, не так сильно, как делает это с партнёрами, о которых говорил раньше, но достаточно, чтобы Дазай вздрогнул от неожиданности, даже если в итоге это всё равно немедленно перерастает в стон удовольствия, поскольку вибратор давит глубже. Чуя выпрямляется, дотягиваясь до его подбородка.       — Да, Дазай?       — Я готов, да. Я готов. Правда. Пожалуйста.       — Что ж, звучит убедительно, — Накахара снова откидывается назад, вытаскивает игрушку, затем обхватывает рукой его член. Сдерживаться не так уж и просто. Особенно, когда Осаму перед ним в таком виде. Но Чуя не может позволить себе спешить. Низкий стон вырывается из него, когда он трётся головкой своего члена о его дырочку. — Вот так, Дазай? — пальцы шатена бесполезно сгибаются, но он молчит, поэтому Чуя продолжает дразнить их обоих. Он только прижимает кончик к Дазаю, чтобы почувствовать начало ошеломляющего, великолепного давления, прежде чем отстраниться и размазать предэякулят по ягодице Дазая, всё ещё красной от шлепка.       — Чуя!       — М-м?       — Пожалуйста. Это... прошло уже столько... Пожалуйста, Чуя, пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста... — и затем шатен издаёт то, чего Чуя не слышал от него раньше. Он плачет. Сначала шум настолько искажен и сдавлен, что он не сразу распознает его. Но потом он слышит это. Лёгкое сопение. Эмоция, исходящая из глубины его горла. Он плачет. И Чуя теряет каждый кусочек контроля, за который он цеплялся.       — Хорошо, детка, хорошо, — руки Накахары дрожат, когда он выпрямляется, на этот раз не дразня, а прижимая свой член к дырочке Дазая, пока он не почувствует, как кончик скользит внутри невероятно тугого жара. — Боже, ты сумасшедший, — стонет он и замедляется, чтобы понаблюдать, как тело шатена принимает его, почти всасывая в себя. — У тебя так хорошо получается. Каково это? Каково это, когда тебя трахают, а?       — Чуя... — голос Осаму звучит таким надломленным и разрушенным. Каждый нерв внутри него словно охвачен огнем. — Я... я не... Я такой...       — Такой наполненный?       — Ах. Наполненный. Да...       Скользя пальцами по бедру Дазая, Чуя до конца вытаскивает член, а затем снова толкается внутрь. Жёстко. Глубоко. Бёдра Дазая подрагивают.       — Хочешь медленно? — Накахара крутит бёдрами, трётся о простату Осаму, показывая ему, как приятно может быть. Он не сомневается, что шатен будет умолять трахнуть его быстро после почти часовых прелюдий, и Чуя тоже хотел бы этого, но он всё ещё хочет дать ему выбор. В конце концов, это его первый раз, когда он в роли пассива, а Дазай всего лишь человек. — Или быстро?       — Быстро! Быстрее, п-пожалуйста!       Тогда быстро.       Пройдёт совсем немного времени, прежде чем шатен кончит, но, к счастью для него, Накахара не планирует останавливаться после одного оргазма. Чуя хочет увидеть слёзы. Он хочет провести по ним кончиками пальцев, понаблюдать за эмоциональным высвобождением двух столетий сдерживаемых эмоций и слизать их с его лица.       Скручивая другой рукой верёвки, Чуя меняет темп с приятного и глубокого на что-то дикое и безжалостное, он начинает гнаться за собственным удовольствием, давая Дазаю всё, о чём он просил в течение последнего часа. Будет слишком сложно перейти от поддразнивания к этому, но в этом-то и суть. Осаму приглушает свои стоны простынями, но Накахара знает, как же он близко, по тому, как стенки сжимаются вокруг члена, и по тому, как его тело становится всё более и более напряженным.       Затем Дазай издает пронзительный вой, и всё становится быстрым и беспорядочным.       — Не останавливайся... не останавливайся... Пожалуйста, пожалуйста... Я так...       Рука Чуи скользит по изгибу тазовой косточки и вниз к члену, болезненно твёрдому. Это всё, что требуется. Осаму весь зажимается. А Чуя остаётся словно погребённым внутри него, только удерживая давление прямо на простату, и Дазай кончает. Рука Накахары наполняется спермой, часть попадает на полотенце, а шатен не перестает задыхаться.       Проходит приличное количество времени, прежде чем мышцы вокруг члена Чуи расслабляются, и начинается новый раунд.       — Н-недостаточно, — скулит парень в простыни, качая головой и пытаясь отодвинуться, но терпит неудачу. — Недостаточно, недостаточно... нужно больше...       Если он хочет большего, то он его получит.       Накахара поднимает его с кровати и сажает к себе на колени, прямо на свой член. Это немного неловко из-за разницы в росте и всего остального, включая верёвки, но Осаму почти полностью опускается на него, откидывая голову назад и раскрывая шею и плечи для поцелуев.       — Как насчёт «не приводит в восторг»? — парень облизывает полоску на шее, пока по коже не начинают бежать мурашки, а затем впивается в неё зубами. — Как быстро ты превратился в жадную шлюху, да?       Ноги Дазая подёргиваются, подпрыгивают при каждом ударе о его простату.       — Нгх! Д-да!       — Что «да»?       — Просто... да... я не знаю... — член Осаму снова становится твёрдым, и Чуя тоже не успокаивается, яростно проводя рукой по его длине; слова Дазая растворяются в потоке рваных всхлипов.       Чуя тоже начинает чувствовать, что приближается к концу, эта электрическая, горячая спираль в его животе натягивается всё туже и туже с каждым новым толчком. Сначала его темп ускоряется, а затем начинает распадаться на заикающийся и судорожный, когда Дазай кончает во второй раз, прижимаясь к нему так сильно, что стенки просто сдавливают член Чуи.       — Чёрт, — шипит Накахара и целует Дазая в челюсть. Он покусывает его тёплую и дрожащую кожу, когда кончает в задницу шатена. На этот раз Осаму кончает быстрее, он вскрикивает, а его ноги сжимаются вокруг Чуи и дёргаются. — Хорошо себя чувствуешь?       Тяжело дыша, Дазай кивает.       — Удовлетворён?       Он открывает рот, снова закрывает его и издает жалкий звук в глубине горла.       — Я... я не знаю... слишком много и недостаточно... слишком...       — О, предоставь это мне.       Запечатлев ещё один поцелуй на его шее, Накахара мягко толкает его обратно на кровать и начинает развязывать верёвки. Годы опыта и тренировок сделали его быстрым и умелым, так что, чтобы освободить Осаму требуется меньше минуты. Как пудинг, тело Дазая становится рыхлым и податливым, и, потянувшись в сторону одной рукой, Чуя переворачивает его на спину.       Отчаявшееся лицо Дазая рассыпается кристаллическим штормом, когда Накахара вдавливает в него два пальца, тут же целясь в простату и не давая ни минуты на передышку.       — Чу-у... ах! — спина Осаму выгибается над кроватью, когда пальцы Чуи проникают в него, и это выглядит красиво, он выглядит таким красивым, когда буквально распадается на части от удовольствия. Его рот открывается, чтобы произнести беззвучные слова, или крики, или что-то ещё, но всё, что выходит, — это что-то гортанное и непонятное.       Накахара зачарованно наблюдает, как он разрушает стену Дазая по кирпичику, обнажая корчащуюся, разрушительную бурю эмоций за ней. Слёзы собираются в его глазах, скатываясь по щекам жирными каплями, голос шатена издает один долгий и пронзительный всхлип, когда третий оргазм накатывает на него подобно цунами.       Чуя ничего не может с собой поделать, он ползёт вперёд, чтобы поцеловать его. Чтобы дышать воздухом Дазая, когда он выпускает один прерывистый всхлип за другим. Чтобы прикусить губу, когда его бёдра неудержимо дёргаются, поднимаясь и опускаясь по кровати снова и снова. Чтобы дать Дазаю губы Чуи в качестве своего рода опоры, за которую можно держаться после шторма.       А Осаму? Он цепляется за Чую. Его руки дрожат, но они всё равно тянутся к нему, и Накахара берёт их, переплетает их пальцы, целует сквозь дрожь, сотрясающую его; каждое действие даётся шатену тяжело, судя по тому, насколько вымотанным и глубоко погружённым в подпространство выглядит Дазай прямо сейчас — почти умиротворённый — это на самом деле не проблема.       Проходит много времени, пока тело Осаму не начинает успокаиваться. У Чуи был изрядный опыт в постели, причём с множеством разных партнёров, но у него никогда не было ничего подобного. Чего-то вроде Дазая. Который такой чувствительный к каждому маленькому, нежному прикосновению после многих лет, когда был лишён их. Который такой неуверенный в том, чего именно он хочет. Такой-такой Дазай.       Кто-то, о ком Чуя заботится, независимо от того, сколько раз он проклинал его.       Их поцелуи становятся медленнее и прерывистее, пока они вдвоём не начинают задыхаться, вдыхая один и тот же пропитанный потом воздух. Спокойствие. Осаму получил перерыв, который, вероятно, должен был произойти много лет назад.       В конце концов тишину нарушает Чуя:       — Я выиграл.       Его рука поднимается, и Дазай отказывается отпускать её всего несколько сбивающих с толку секунд, прежде чем Накахара проводит по мокрым дорожкам на его лице.       — Чего ты хотел? — спрашивает Осаму, его голос грубый, хриплый и тихий.       — Тебя.       Ресницы Дазая трепещут.       — Чтобы ты был моей сучкой, — уточняет Накахара на случай, если его мозг до сих пор перегрет и слишком истощён, чтобы воспринимать информацию. — Итак, я собираюсь сделать подобное снова. Если ты хочешь.       — Ты выиграл, — сухо говорит он, как будто этого достаточно, чтобы ответить на безмолвный вопрос, заданный Чуей.       — У тебя всегда есть выбор со мной, Дазай.       Осаму ничего не говорит, его веки трепещут, и Чуя оставляет, как есть. Да, конец этому разговору. Хотя он уверен, что это ещё не конец этой темы.       Впервые в жизни он благодарен, что шатен не предлагает ничего делать, кроме как лежать, как королевская особа, которой он и является, и смотреть, как Накахара суетится вокруг него. Дазай слишком легко скользит под простыни после того, как Чуя вытирает его начисто. Ему придется принять душ позже — они оба это сделают, — но сейчас, в этом мирном послесвечении полного, глубокого удовлетворения, Чуя думает, что ничего страшного, если они поваляются час или два. Не так уж и часто они так делают. Он заползает под те же простыни и не оставляет между ними столько места, как обычно, зная, что сабдроп может оказаться хуже, чем необходимо, если Чуя не позаботится о нём прямо сейчас. Дазай не жалуется. С несколькими пакетами конфет и еды, которые Накахара оставил в комнате накануне — имея в виду именно такой исход — он включает телевизор на стене и находит самый весёлый и грустный фильм из списка. (Это «Титаник». Подайте на него в суд). Когда Накахара безмолвно скользит ногой по ноге Осаму, а затем переплетает её со своей, шатен только громко вздыхает. И когда «Титаник» начинает погружаться в воду, а Джек и Роуз отказываются отпускать друг друга, и у Чуи по щекам катятся слезы, когда он смотрит на это, ему кажется, что он чувствует, как Дазай даже немного улыбается:       — Ты всё ещё слишком чувствительный.       — Я не такой.