Мэджести

Этой ночью тебе было не до сна. Ты ворочалась, пытаясь найти удобное положение под одеялом и усмирить свои мысли. Твоя кожа источала жар, который возвращался к тебе от постельного белья в двойном размере. Болезненно встрепенувшееся чувство одиночества, острая потребность в том, чтобы кто-то был рядом, одолевали, заставляя мять ногами одеяло. Мысли то и дело возвращались к событиям сегодняшнего вечера. Черная ткань с вышитыми на ней пауками, движущиеся в выразительных жестах руки, подернутые поволокой разномастные глаза - все эти образы проплывали перед мысленным взором, и ты сама не заметила, как начала кусать губу. Ты бы хотела дотронуться до этой ткани. А потом провести рукой, чтобы ощутить то, что под ней. Ты бы обвила, прижалась, зарылась в складки одежды, запустила руки в волосы, прижалась губами к шее над воротником, там где она переходила в загримированную челюсть… Всему виной была вечерняя проповедь Папы. Тебе посчастливилось оказаться на одной из передних скамей, и ты могла отчётливо лицезреть, как он возвышался над трибуной, облаченный в свое расшитое золотом одеяние, дополненное митрой и кожаными перчатками. Его взгляд заворожил тебя. Выразительные, обведенные черным глаза рыскали по толпе, пока он говорил, и у тебя перехватило дыхание, когда он, поведя перед собой когтистым пальцем, вдруг направил его на тебя, надолго задерживая взгляд на твоем лице. Это было волнующее чувство страха вперемешку с восторгом, и ты с силой сжала грусификс, свисавший с цепочки на твоей шее, который до этого неосознанно вертела в руке. Ты буквально чувствовала, как его взгляд проникает внутрь тебя, изучает, отыскивает твои слабости и медленно берет над тобой вверх. Бесполезно. Отчаявшись заснуть, ты встала. Накинув оставленный на спинке стула халат поверх ночной рубашки, ты скользнула ногами в домашние туфли и вышла за дверь. От стен коридора аббатства как всегда тянуло холодом. Ты закуталась поплотнее в хлопковую ткань и позволила ногам самим выбирать, каким путем идти. В какой-то момент ты поняла, что они несут тебя в центральное крыло. Для тебя не было ничего необычного в ночных прогулках. Должно быть, ты была тем, кого называют “совами” - ночным существом. Тьма всегда привлекала тебя - может быть, это и было тем, что привело тебя в сатанинскую Церковь. Тебя манило все скрытое, неясное, данное полунамеками, как те статуи под мраморными вуалями. То, что скрыто от простых человеческих глаз и окутано ореолом тайны. А под сводами этого аббатства тайн было предостаточно. Главная из них ходила по коридорам, сопровождаемая свитой из пяти гулей, в пурпурно-черных одеждах, полы и рукава которых развивались от быстрой походки, словно не поспевая за своим хозяином. И в митре, которую он любил лихо сдвигать на затылок. Вот и та самая тяжелая резная дверь. Зал собраний. Хорошо смазанная, она не издала ни звука, когда ты чуть приоткрыла ее, чтобы заглянуть внутрь. Зал утопал в тенях, но рассеянного света все же хватало, чтобы видеть ряды скамей, чуть приподнятую на амвоне трибуну, свечи в высоких канделябрах. Не слишком долго раздумывая, ты проскользнула сквозь щелку в приоткрытой двери. Никому не будет хуже, если ты скоротаешь здесь время. В конце концов, если бы этот зал был под запретом для посещения, его бы запирали, не так ли? Ты приблизилась к одной из свечей и нащупала в чаше коробок спичек. Решив следовать своим принципам до конца, ты мысленно наплевала на то, что сказало бы по этому поводу высшее духовенство: никто не заметит, если пара лишних капель воска стечет по свече. Ты подожгла фитиль, и рыжий огонек уютно затеплился, бросая мягкий ответ на твое лицо. Мрак вокруг стал бархатным, оттененный его неверным светом. Ты подошла к скамьям и выбрала ту, на которой сидела сегодня вечером. Ты опустилась на нее и уставилась на амвон, по привычке потянувшись рукой к грусификсу. Маленький перевернутый крестик удобно лег в ладонь. Теплый, согретый кожей, он давал опору и успокаивал, пока ты поглаживала его поверхность большим и указательным пальцами. Всего несколько часов назад Папа стоял там. Говорил об удовольствиях, за которые не жаль отдать душу. Радость жизни он буквально возводил в философию и переплетал с религией, придавая ей гораздо более важный смысл, чем принято было в мире за этими стенами. Ты не удержалась и снова встала, делая шаг к трибуне. Сейчас, когда никого не было рядом, ты могла спокойно ее рассмотреть. Ты подумала, что оттуда, с возвышения, весь зал виден как на ладони. Видно, кто что делает, кто с кем перешептывается, чем заняты руки сидящих. Ты снова представила, как Папа стоит там, положив руки на края трибуны. В твоих мыслях он больше не говорил, только пристально смотрел на тебя, приковывая взглядом к месту. Ты вспомнила эти глаза со зрачками, полускрытыми тяжелыми веками, и кисти, обтянутые черной кожей. И эти острые ногти, закрепленные прямо поверх перчаток изощренным дизайнером, который определенно знал, что делает. Твоя ладонь скользнула вниз по бедру и чуть приподняла подол ночной рубашки, стремясь туда, где пульсировало болезненное возбуждение. - Не оборачивайся. Ты вздрогнула, затаив дыхание. Голос раздался сзади. Ты поспешно убрала руку, надеясь, что говоривший не успел ничего заметить. В следующее мгновение твое сердце подскочило к горлу, когда ты осознала, кто говорил. Тебя охватила легкая паника. Он смог подойти к тебе так незаметно, бесшумно ступая по лакированному полу. Это был определенно голос Папы - мягкий, чуть шероховатый. Он стоял прямо за твоей спиной - просто стоял, выжидая, заставляя тебя затылком чувствовать его взгляд. По спине пробежала дрожь, и все же ты не смела повернуться, не решалась нарушить запрет. Что нужно было Папе в зале собраний в такой поздний час? Сколько времени он уже стоял здесь? Ты почувствовала, как он склоняется к твоему уху, и острый запах ладана проник в твои ноздри. Ты не могла видеть его, но могла услышать тихий шорох ткани, почувствовать тяжелое дыхание над своим ухом. Ещё одна стайка мурашек пробежала, на этот раз вдоль шеи. - Папа, это вы?.. - Чш-ш-ш. Он шикнул на тебя, и ты буквально почувствовала это кожей. Дрожь пробежала по позвоночнику, уйдя куда-то в ноги. Ты порывисто перевела дыхание, чувствуя смесь страха и возбуждения просто от того, что он стоял там, невидимый, но слышимый и ощутимый. Ты невольно представляла себе его загримированное лицо, склонившееся над твоим плечом, его взгляд, тяжелый, словно отуманенный, и в то же время острый, как булавка. Что именно сейчас происходит? Что он собирается делать? Ты вспомнила про горящую свечу, и на мгновение тебе стало страшно, что Папу возмутит твое самовольное пользование церковным имуществом. Ты не понимала, чего ждать, не могла угадать его намерения, пока он просто стоял там в нескольких сантиметрах от тебя, безмолвный над твоим ухом. Наверное, так хищная птица присматривается к бегущей в траве полевке, склоняя голову на бок, прежде чем сорваться с места и резко спикировать. В следующую секунду его рука легла на твое плечо. Вздрогнув, ты скосила глаза, а его пальцы между тем скользнули ниже, спускаясь по твоему предплечью. Ладонь была туго обтянута перчаткой, в свете одной единственной свечи тускло поблескивали золоченые когти. Он был в своем ритуальном облачении. Ты буквально почувствовала, как расширяются твои зрачки при виде этой хищной черной руки, движущейся по твоему телу. Вот она уже добралась до низа ладони, кончики пальцев скользнули по ее тыльной стороне, слегка сжимая. - Эта рука несколько минут назад думала обо мне, я угадал? Острое чувство стыда заставило тебя сжаться и судорожно искать оправданий. В том, что ты зашла в незапертый зал в процессе своих ночных блужданий, еще не было ничего преступного, но тебе было бы чудовищно неловко от того, что он мог догадаться о твоих намерениях. Впрочем, какая самоуверенность! - Папа, простите, я просто… - ты собралась с мыслями. - Я плохо сплю по ночам. Иногда после прогулки по зданию мне легче заснуть. Зал был не заперт, и я зашла, чтобы… - ты остановилась и сглотнула. Он вдруг издал рокочущее ворчание, заставившее завибрировать что-то внутри тебя в ответ. - Не за что извиняться, sorellina. Разве ты сделала мне что-то плохое? Вторая его рука легла на бретельку твоей ночной рубашки, выбившуюся из-под халата. - Не против, если я это уберу? Ты затаила дыхание. Его намерения уже не вызывали сомнений. Эта игра, тот факт, что ты не могла видеть его целиком, только эти когтистые руки, которые, казалось, обладали собственным разумом, - все это пробуждало в тебе самые темные фантазии. Он сдвинул полоску ткани, и вместе с ней с плеча соскользнул край халата. - Вот это тоже лишнее, - мурлыкнул он и вдруг наклонился, прижимаясь губами к твоему плечу. - Папа!.. - Это “Папа, да” или “Папа, нет”? - шептал он в твою кожу. - Как мне стоит это расценивать? Он уже освобождал тебя от халата. Ты почувствовала, как тяжелая ткань упала под ноги, а его рука скользнула по твоему животу, сминая ткань, мягко притягивая тебя к себе. Чуть скрипнула кожа перчатки. У тебя перехватило дыхание. Наверное, это был момент, когда ты могла отстраниться, обернуться, разбить чары, сказать “нет”, в конце концов. Одернуть этого мужчину, который решил, что может вот так запросто вторгаться в чужие границы. Но хотела ли ты этого? Так уж ли важно было отстоять свою независимость, показать неприступность, если прямо сейчас объект твоих фантазий покрывал поцелуями твое плечо? Все, чего тебе хотелось - это сдаться, раствориться, обессилить в его объятиях. - Sorella? Назад пути не было. Ты расслабилась и откинула голову ему на плечо, погружаясь в облако благовоний, окутывавшее его одежду и волосы. Его рука скользнула по твоей шее, прихватывая за подбородок, отводя голову еще больше назад, в то время как губы коснулись открытой беззащитной кожи. Язык скользнул вдоль линии твоего пульса и прихватил зубами мочку уха, заставляя тебя задрожать. - Какая удача, - промурлыкал он. - Я возвращаюсь с ночного ритуала, замечаю приоткрытую дверь в зал собраний, а здесь меня ждет sorellina, такая сладкая и мечтательная. Хм? Теперь ты поймана и полностью в моей власти. У тебя уже на было сил ругать себя за то, что ты забыла закрыть за собой дверь. Эта мысль скользнула где-то по краю сознания и исчезла, в то время как ты стремительно тонула в своих ощущениях. Сердце бешено кололось, пока его руки блуждали по твоим животу и бедрам, заставляя тебя чувствовать его через тонкую ткань. Все твои самые темные ночные фантазии, казалось, сгустились и обрели форму этого человека. Прижавшись к нему спиной и закрыв глаза, ты позволила его рукам полностью овладеть тобой. Его пальцы скользнули под подол ночной рубашки, сдвигая его. Это не было тепло человеческих рук - вместо него ты ощутила бесчувенную упругость перчаток, облегавших его кисти. Затем кончики острых ногтей чиркнули по внутренней поверхности твоего бедра, и разум сорвался в какую-то пропасть, вместе с отчаянным стоном, слетевшим с твоих губ. Одобрительный рокот, пришедший откуда-то из глубин его груди, был похож на те звуки, что издают ночные животные. А может, и нет, но кому сейчас было дело до биологической точности? Его ладонь поползла вверх, увлекая за собой ткань. Ты подняла руки, и он стянул твою ночную рубашку через верх, вынуждая тебя чуть отстраниться. В следующую секунду он снова обнял тебя, сдавленно посмеиваясь, и ты почувствовала, как прохладная ткань его одеяния окутывает твою спину. - Вижу, ты больше не боишься. Он закинул твои руки себе за голову, и ты поняла, что делать, обнимая его за шею, запуская пальцы в волосы. Пока его губы покрывали медленными поцелуями твою шею, когтистая рука опустилась на живот и двинулась вверх, чуть касаясь кожи острыми кончиками. Твои смятенные стоны поведали ему все о том, насколько ты хотела его именно так. Что ты чувствовала при виде этих перчаток, как твое тело жаждало их прикосновений. Его полурасслабленные пальцы блуждали по твоему животу, заходили на ребра, пуская по коже волны мурашек. Когда он подобрался к твоей груди и принялся играюче кружить вокруг соска, ты снова откинула голову на его плечо, медленно задыхаясь и закатывая глаза. Ты уже не могла видеть, как эти кончики когтей касаются тебя, но твой мысленный взор рисовал тебе картины не хуже глаз. - Эта губа, которую ты кусаешь, такая чувственная. Дай-ка я... - Ты открыла глаза, чтобы на секунду увидеть его лицо, склонившееся над тобой, после чего тебя накрыла в тень его волос. Его губы прижались к твоим, мягко обволакивая и вливая в тебя томительную слабость. Ты почувствовала, как твои бедра изнутри покрываются влагой, которая переполняла лоно. Ты была так возбуждена, что Папа, должно быть, чувствовал это. Он скользнул большим пальцем по твоей щеке, придерживая лицо, пока его губы заставляли тебя таять, как воск. Его движения стали интенсивней, и ты позволила его языку проскользнуть между зубами, свившись с твоим во влажном танце. Ногтями он провел по низу твоего живота, и ты дернулась, застонав ему в рот. Тебя словно нагревали на медленном огне. Это не было болезненно, но определенно сводило с ума. Он почти довел тебя до исступления этими легкими касаниями, заставлявшими твои мышцы сжиматься там, где проходили его пальцы. Они дразнили кожу, которая умоляла о большем, изнывая от желания соприкоснуться с ним всей площадью, прильнуть к его телу. И он наконец расправил ладонь, снимая твою правую руку со своей шеи, чтобы поместить ее поверх своей. Теперь под твоими пальцами была его перчатка, и ты сделала глубокий вдох, проводя по ней, пробуя на ощупь эластичную кожу, дотягиваясь подушечками пальцев до золочёных ногтей. - Покажи, как тебе нравится, - прошелестел он над твоим ухом. - Где ты хочешь меня почувствовать? Он накрыл твою ладонь свой второй и плавно повел, исполняя изысканный танец по твоему животу. Ты чувствовала свою руку зажатой между его двумя, и это был какой-то новый уровень эротики, новое нежное проявление власти, которую он над тобой утверждал. Затем он убрал верхнюю руку. - Сделай это так, как ты представляла, думая обо мне. Не размышляя, ты направила его ладонь вниз по животу, подводя к заветному треугольнику. - Я и правда думала, - призналась ты. - Это было как одержимость… - Одержимость - мой конек. - Пожалуйста, заставьте меня кончить… Пап…аах!.. - только успела выдохнуть ты, срываясь на стон, когда ваши руки в слитом движении скользнули вдоль ложбинки между твоих ног. Ты задвигалась всем телом, трясь о него задней частью, пока твои пальцы сжимали и мяли его волосы, а грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Папа позволил тебе распластаться на нем, и ты уже теряла ощущение горизонта, запрокинув голову, погружаясь в складки его ризы, которой он тебя окутал. - С превеликим удовольствием, - усмехнулся он. Ты направляла его пальцы так, как тебе этого больше всего хотелось. Он быстро подстроился под тебя, тонко чувствуя сигналы, которые ты ему подавала. Представляя обтянутую черной кожей руку, которая вела умелую игру с твоими чувствительными точками, ты продвинула голову дальше по его плечу, позволяя ему одновременно терзать кончиками зубов твою шею. Ваши руки двигались в слаженном тандеме, постепенно отправляя твои тело и разум на вершину наслаждения. Ты положила свой средний палец на его и ускорила, направляя в то место, которое заставило тебя отчаянно вскрикивать и стонать. В тот же миг одним единственным ногтем он сделал круговое движение по твоему животу, ты кончила, неистово задыхаясь, приподнимаясь на цыпочках, чтобы практически лечь на его плечо. - Ragazza mia, - шептал он, словно ему передавалась часть твоего наслаждения. - Mi piacerebbe poterti guardare per sempre... Ты делаешь своего Папу очень, очень счастливым… - Он обвивал второй рукой твою талию, вбирая твои содрогания. Когда ты почувствовала, что твои ноги слабеют, он прижал тебя к себе еще крепче, и ты зарылась лицом в его волосы, выдыхая в них последние слабеющие стоны. Так вы стояли несколько минут, прижимаясь друг другу через слои одежды, улавливая телами ритм дыхания друг друга. Ты закрыла глаза и просто плыла на волнах покоя, убаюканная запахом ладана, исходящим от его шеи, отдаваясь чувству слияния, которое возникло у тебя с Папой буквально за несколько минут. - Самое лучшее в одержимости… - снова негромко заговорил он, - это то, что когда хорошо тебе, хорошо и мне. Мы связаны. Я создан для твоего удовольствия, sorella. Ты приоткрыла глаза. Он шутит или совершенно серьезно говорит об одержимости? Ты бы не удивилась. Чувствуя, что твои ноги окрепли, ты шевельнулась в его руках, и он чуть ослабил объятия. Не отстраняясь, ты развернулась к нему лицом, прогибаясь в талии и кладя руки ему на грудь. Ты наконец cмогла разглядеть его лицо - черно-белый грим, смазавшийся на губах, жесткой верхней и пухло-развратной нижней, и то, что под ним. Вблизи он выглядел старше - множество скрытых под краской морщин складывались в то уникальное выражение, которое могло принадлежать только Папе Эмеритусу III. Несовершенное, причудливо сформированное долгой жизнью, но по-прежнему притягательное, лицо венчали разномастные глаза, которые смотрели на тебя покровительственно-нежно. В это мгновенье он перестал быть для тебя духом твоих фантазий, облекся в плоть, в реальность, с ее неидеальной самобытностью и щербатостью, как драгоценная чаша Кинцукурой, скрепленная золотыми швами. И эта реальность смотрела на тебя, маня из-под полуопущенных век, приглашая заглянуть глубже, продвинуться дальше. Он скользнул золоченым ногтем по твоей щеке. - Что если мы поднимемся на этаж выше, в мои покои, - улыбнулся он, - и ты позволишь мне снова сделать тебя одержимой собой? Хм? Он цокнул языком, его глаза на секунду расширились и сверкнули, полностью открывая радужки.Твое сердце снова подпрыгнуло в груди и пропустило удар.