города

пахло еловыми шишками R, Москва/Петербург, флафф, 1840-е, XIX век. Пахло еловыми шишками. Саша втянул носом приятный запах, словно стараясь запомнить его. Розовые губы слегка улыбались, большие глаза прикрылись. На синий мундир упала одинокая хвоинка, совсем не больно вонзилась в плотную ткань, так что Саша даже не заметил. - Какой прелестный аромат! Согласен, Буцефал? - Саша наклонился и взъерошил длинную светло-серую гриву, отчего жеребец фыркнул сквозь длинные белые зубы. - Зима в этом году бесподобна, - Саша выпрямился и обвёл взглядом небольшую запорошённую снегом лесную опушку. Деревья, кусты, самая земля были устланы снежным покрывалом, прятались под ним от резкого, неприятного ветра и долгих, многодневных стуж, оставляющих на открытых участках незаживающие ожоги, белым пятном напоминающие суровый холод. Лишь сосны да ели могли не бояться раниться зимним льдом. Небо опрокинулось как будто бы медным тазом, синяя его сторона словно оборотилась и исчезла где-то над серым унылым дном, с которого по временам капало дождём и сыпало снегом. Птиц слышно не было, улетели все на юг, хотя... одна птица всё-таки осталась. - Снегирь? - Саша с ненапускным удивлением взглянул на ветку ближней берёзы. На ней, слегка покачиваясь в волнах воздуха, сидела надутая алым черноглазая птица. Её чёрный маленький клювик и щёки словно бы приросли к морде, давились пышно-красной грудью. - Какая неожиданность! Саша направил коня к берёзе и, приблизившись на безопасное расстояние, - безопасное, разумеется, для птицы, - поманил её пальцем. Снегирь, конечно, не отреагировал никоим образом, он даже, казалось, не заметил. Продолжал сидеть, нахохлившись, почти не двигаясь. - Ну же, птичка, иди ко мне, - Саша протянул к нему руки, силясь снять снегиря с ветки и сжать в своих, он надеялся, несмертельных объятиях. Но птица, всё-таки заметив неприятельские попытки, торопливо что-то крикнула и вспорхнула, оставив лишь несколько красных пёрышек на прощание, которые каплями крови упали в холодный белый снег. - Эх, ладно, лети, птичка... - Саша повернул коня в сторону и только сейчас заметил перья, оставшиеся краснеть среди белых снежинок, заставляя их таять воском. - А всё-таки без подарка ты улететь не смог, снегирёк. Улыбнувшись, Саша спешился и, крепко держа под уздцы, наклонился и поднял два пёрышка, обжёгшись снежным льдом. Стряхнув с ладони морозные капли, Саша взглянул на маленькие красные пятна с длинными редко выбивающимися из пластины ворсинками. Они словно блестели в холодном косом свете зимнего светила, и красный их блеск совсем не бил в глаз, а даже расслаблял его. - Буцефал, взгляни! - Саша поднёс сокровенные пушистые капли к вздымающимся лошадиным ноздрям. Светло-серая грудь жеребца напряглась, он чихнул и, фыркнув, опустил голову, пытаясь среди снега найти остатки зелени. - Эх ты, Буци! - потрепав шелковистую гриву, похлопав по могучей белой шее, сказал Саша, с улыбкой наблюдая за конём. На миг тишина повисла в холодном лесу, окутала, как снег землю, своим невидимым покрывалом, даже ветер, казалось, затих, преклоняясь перед ней в немом восторге. Саша гладил длинную узкую морду, ласкал нежную кожу меж топорщащихся ушек, проводил ладонью по длинной шее, ероша белую шерсть. Погоны несколько звенели при каждом движении, слегка нарушая тишину. - Не ценишь ты красоты, Буци, совсем не ценишь, - печально вздохнув, тихо проговорил Саша, обняв рукой большую жеребцову голову, гладя вдоль линии челюсти другой. - Это ты мне? Мужской голос разрезал тишину, и она больше не звенела вокруг Саши, испарилась со дна его сердца. Саша торопливо обернулся, отпустил морду коня, посмотрел назад, держа в сильных пальцах длинный тёмно-коричневый повод. Из холодного снежного тумана, окружившего опушку, медленно появлялась высокая фигура в красных камзоле и брюках, идеально подчёркивающих мускулистый торс и икры ног. Золотистые волосы поблёскивали на солнце, и блеск этот западал на глазах Саши прозрачными каплями. - Александр Петрович, неужто не... Фигура приняла реальные очертания, явила собой улыбающегося молодого человека с рытвинами на лице и шрамами на открытых участках рук. - Миша! Он перебил его на полуслове, отпустив коня, чуть не налетел на Михаила, сжимая его в своих объятиях. Руки медленно гладили золотистые волосы, плечи, тёмно-каштановые кудри рассыпались по сильной груди, голова уткнулась в изгиб шеи, слёзы, горячие, резко контрастирующие с окружающим холодом, опалили красный камзол. - Александр... - Михаил стоял, шокированно глядя вперёд, не двигаясь. - Саша... - он быстро вернул себе самообладание и с ласковой усмешкой на красных от ранок губах запустил пальцы правой руки в шёлк волос бывшего воспитанника, а левой приобнял за плечи, не смея спускаться ниже. - Саша, держи себя в руках. - Боже мой, ты выжил, ты выжил, ты выжил... О Господи, спасибо, спасибо большое, спасибо... - только сейчас Миша расслышал глухой шёпот, срывающийся с розовых губ Саши, и отказался от попыток "образумить" свою столицу, лишь крепче прижал к себе юношу. В тот день на его сердце цветком распустилась любовь, а он и не заметил. Помнит лишь, что тогда пахло еловыми шишками. отечество R, Великая Отечественная война, СССР, 1940-е годы, драма, психология, разговоры. Комья земли взлетают и падают, как зарницы дождливым днём. Пахнет глиной, пóтом и напряжённым упорством. Люди взмахивают лопатами, кирками, пот течёт по лицам, рукам, каплет на землю и смешивается с ней в ароматную кашу. Осень ранняя, земля до полутора метров промёрзла, но горячий пот, горячее упрямство, горячая вера растапливают мёрзлую глину, и она в кашу превращается, и торопливо застывает, утрамбовываясь в аккуратные противотанковые рвы. Юноши, молодые совсем, подростки, почти все сплошь до шестнадцати лет, в грязных белых майках и коротких коричневых штанах, останавливаются затем лишь, чтобы отхлебнуть живительного спирта из кожаной фляги. Женщины, подвязав подолы платьев и сарафанов, тоже трудятся, и их русые, светлые, чёрные косы выглядывают по временам из-под цветистых платков, когда они наклоняются, чтобы потом отбросить землю в кучу. Девушки, не столь смелые, помогают общему делу и пачкают подолы грязью и глиной. Здесь не только простой деревенский люд, но и студенты и преподаватели вузов, копают холодную землю, строят землянки, огневые точки, командные пункты, не покладая нежных городских рук. Камалия тоже здесь, зимний ветер дышит ей в лицо, как и всем, лопата в её руках вонзается в землю, она утирает нос рукавом ватника, краснеет на морозе. Дыхание её сливается с дыханием горожан, она чувствует, как им страшно, она ощущает самой своей сущностью их боль и тоску по ушедшим на фронт, их тревогу, их напряжение, почти смертельное, их ярость, их непререкаемую веру, веру в Победу, веру в успех, и эти чувства - её чувства тоже. Ей кажется, она никогда раньше не ощущала такого единения со своими людьми, как сейчас. Она помнит разговор с Мишей, как будто он случился вчера. Она помнит, как красные глаза затуманило дымкой ярости, и по столу ударили кулаком со скомканным письмом. - Чёрт побери! - Что такое? Что написали? Миша резко взглянул на неё, упёрся этим его новым взглядом - взглядом красных глаз, злым, острым, не по-Мишиному суровым, безумие алой лентой опоясало его зрачок. Камалия ёжится, обнимает себя руками, ей чудится ненависть, но она не знает, что это - адская боль. - Мы не успеваем. - Что...? - Они нападут, со дня на день. И мы не успеваем стянуть войска к границе. Чёрт знает, что взбредёт им в голову. Камалия промолчала, не зная, что отвечать. Но Миша, безусловно, понял, что она знает, что ситуация катастрофична. И, наверное, её бывшая голубоглазая любовь наверняка бы поблагодарила. Но холодные красные глаза были молчаливы, пока в золотистой голове крутились мысли бешеным механизмом. Коротко, неровно стриженные волосы обтянула белая повязка. Камалия ощущает, как прикасаются к её плечу под тёмно-зелёной тканью, и поворачивается, встречаясь взглядом с серыми пожилыми глазами. - Всё в порядке? Хотите глотнуть? - мужчина протягивает дрожащей рукой флягу. - Да, благодарю, - она берёт и пьёт, торопливо сглатывает и передаёт дальше. - Вы тоже здесь, - вновь вгрызается лопатой в почву, а рот обмывает кислый, но бодрящий спирт, жгуче проливаясь вниз, по пищеводу в желудок. - Как видите, - грустно улыбнувшись, говорит, откинув внушительный ком. Они замолкают, одновременно решив вкладывать все свои чувства и силы в напряжённую работу по возведению противотанковых укреплений. Лишь дыхание их да скрип кирок и лопат нарушают тишину, и однако она сливается с этими звуками так, что становится белым шумом для усталых после сирен ушей. Камалия приостанавливается, чтобы передохнуть. Окидывает взором вокруг - сколько людей! Тысячи, тысячи людей, и все работают, все объединены одним чувством, одними помыслами - верой, любовью к Родине. Её глаза застлали слёзы, встают комом в горле, мешая говорить, но она назло говорит. - Я благодарна вам, Борис Александрович. Честное. Все эти люди трудятся ради лучшей из целей, ради защиты своего Отечества, боже мой! - она вновь смотрит на них, на их усталые лица, грязью и землёй обрызганные, на их напруженные ноги, на их дрожащие от мороза руки, и в груди пылает гордость, горит любовь к ним, любовь к этим людям, и благодарность сжимает сердце. - Спасибо вам. - Мы любим нашу Родину, мы чтим наше Отечество, и мы хотя по этой причине будем делать то, что делали всегда, - защищать вас, защищать наш кров, нашу свободу, нашу независимость от вражьих амбиций, мы будем стоять грудью за каждый сантиметр нашей земли, что сейчас, мёрзлую, держим в ладонях, пытаясь согреть, опаляя дыханием, - мужчина краснеет, волнуясь, чувствует мощный прилив крови к морщинистому лицу, его рука невольно упирается ему в грудь. Камалия смотрит, на губах её улыбка, а в глазах слёзы застывают на морозном ветру, но она знает: это чистая правда. И знает ещё кое-что: она сделает всё, чтобы защитить их. предательство NC-17, Ростов/Петербург, PWP, отклонение от канона, ООС, предательство, разговоры, XIX век, Российская Империя. Лёше очень хотелось верить в то, что он ненавидит его, ненавидит тёмно-каштановые кудри, ненавидит эти красивые серебристо-серые глаза, ненавидит ничего не значащие рукопожатия - единственно когда он может ощутить приятный холод его ладони. Боже, он ведь его ненавидит, не так ли? Но почему тогда сейчас он судорожно вздыхает, толкаясь в податливое тело, и наклоняется, расцеловывает бледную кожу, оставляет краснеющие засосы, и волны жара обмывают его, когда он слышит очередной сиплый стон. Колени Саши разъезжаются, он крепко хватается пальцами за ускользающее покрывало, но горячее дыхание, опаляющее уши, шею, плечи, сильные толчки, эхом раздающиеся по мокрому телу, выбивают из него всю его грёбанную надменность, его чёртово высокомерие, его глупое самомнение, и вместо оскорблений он выкрикивает имя Лёши. А Лёша лишь ухмыляется, выходит, и Саша разочарованно выдыхает, Донской резко переворачивает его на спину и нетерпеливо вонзается снова. Наклоняется над шеей, кусает её и слизывает чуть выступившую мелкими каплями кровь, тяжёло дышит, и дыхание его становится единственным слышимым Сашей звуком. - Лё- Ах! Лёша! Лёша облизывает губы и прикасается нетерпеливо ими к губам Саши, прикусывает верхнюю и тотчас лижет, охлаждая зуд. С чего всё началось? - Какого чёрта?! Александр приподнял голову и, совершенно не меняясь в лице, спокойно отложил ручку и бумагу. Он еле слышно вздохнул при виде высокого мускулистого мужчины, бесцеремонно ворвавшегося в его кабинет и размахивающего какими-то бумагами. Он мельком оглядел его: парадный чёрный мундир, бежевые форменные брюки, чёрные туфли. - Добрый день, Алексей Петрович. Прошу вас не выражаться и впредь более не позволять себе подобных выходок. Я ясно объяснил? - в глазах Романова блеснул огонёк гнева, как факел в жутком тумане. - Нет, не ясно! Вы... вы не могли так... вы не можете так поступить после всего того, что донские казаки для вас сделали! Вы меня слышите?! - Алексей разбушевался не на шутку, желая высказать этому напыщенному столице всё, что о нём думает. Он был прав: его люди долгое время верой и правдой служили короне, первыми вошли в Париж, серебряный алтарь в Казанском соборе был построен на казачьи средства. А Александр вместо того, чтобы отблагодарить их, заменил донских кубанскими казаками. Он имел полное право возмущаться. - Слушайте, Алексей, - Романов устало потёр переносицу пальцем. - Я всё понимаю, мне действительно жаль, что так вышло, но... - Мне плевать на все ваши оправдания, слышите! Пле-вать! Вы должны... - он покраснел, его глаза забегали по комнате, пытаясь придумать наказание, которое бы точно удовлетворило его людей. - Должны сейчас же, сейчас же извиниться! Передо мной и перед всеми донскими казаками, которых вы глубоко оскорбили своим необдуманным решением! - он упёрся кулаком в стол и с яростью посмотрел в глаза напротив. - Вы же понимаете, что ваша претензия абсолютно бесполезна. Решения властей никому не дано оспорить или изменить. Таковы правила жизни в сердце империи, не знаю, как там у вас, на задворках, - Александр отвечал серым льдом, не переводя взгляда с травянисто-зелёных глаз Алексея. - Знаете что? - прикусив губу, процедил Донской. - Ммм? - насмешливо улыбнулся Романов. И это стало искрой. Алексей впился острым поцелуем в губы, рукой сжав шею, большим пальцем нажав на пульсирующую артерию, и Александр отчего-то ответил ему, обхватив голову Алексея руками. Они остановились ненадолго, Донской торопливо обошёл стол, и вновь их губы нетерпеливо сминали одна другую, а пальцы быстро расстёгивали золотые пуговицы, и они стянули друг с друга мундиры, оставшись в одних белых рубашках. А сейчас Лёша толкается в горячее нутро Саши, слышит его стоны, и разум застилают серые туманы, и руки его ласкают тело столицы, слегка щипая тонкую кожу. Скоро Лёша ощущает, что скоро кончит, ускоряется, просто вдалбливает Сашу в постель до искр из глаз обоих. Саша громко стонет, забыв о всяких приличиях, наконец-то забыв, и это обстоятельство жаром ударяет в мозг Лёши. - Чёрт! - Лёша застывает в теле невольного любовника, и Саша ощущает эту сладостную заполненность, ощущает, как вход затапливает горячая вязкая сперма и стекает по внутренней стороне бёдер на кровать, слегка её загрязняя. - Прости за грязь, - Лёша падает рядом, и член его прижимается к животу, вялый. - Ничего, - Саша инстинктивно сводит ноги, сворачивается в подобие клубка от резкого холода, до этой минуты не ощущаемого. - Алёш. Прости и ты меня. - За что же? - Я... я не мог никак воспрепятствовать решению императора. Мне... мне очень жаль. Романов замолкает, краснеет стыдливо и тут чувствует, как его притягивают и прижимают к себе, он утыкается теменем в подбородок, его кудри рассыпаются по левому плечу Лёши, и он смеётся тихо. - Считай, что простил. Но ничего не могу обещать. - В каком смысле? - Саша поднимает взгляд к глазам Донского, глядит с удивлением. - Твои прости вряд ли понравятся казакам, - грустно улыбается Лёша, смотря в серые туманы, в которых он теперь видит огонь, доселе не виданный. Повисает недолгая тишина. Лёша не может молчать, хочет сказать, потому что говорил такое много раз. - Ты красивый. - Спасибо, - Саша слегка краснеет, не привыкший к южному ветру. - Ты ведь по Московскому течёшь, да? - Лёша говорит, не стесняясь, и это удивляет Сашу. Но он решает забить на это. - Если честно, да, и уже давно. - Считай, что ты уже готов к его большо- - Алексей Петрович! - громогласным голосом перебивает любовника Романов, а на щеках алое цветёт. И они смеются. нет привычки задавать вопросы NC-17, Иркутск/Красноярск, драма, ссора/скандал, Новый год, прошлое, воспоминания, доверие. У Дугара нет привычки задавать вопросы. Поначалу он ещё спрашивал у взрослых, окруживших его после рождения, да. Но они лишь вперились своими тупыми, бессмысленными взглядами в него, будто в жизни не видели пятилетнего мальчика, и молчали, словно набрав в рот воды. Откуда же было знать этому маленькому мальчику, что они никогда не видели воплощение города? Ему никто ведь этого не сказал. А потом - их первое и последнее путешествие по Сибири. Руслан в ту пору был очень красивым. Дугар ничего не имеет в виду, Руслан и сейчас красивый, но тогда это была почти девичья красота. Руслан так очаровательно улыбался, сидя на вороном жеребце, так заливисто смеялся, его длинные красные волосы на солнце как будто отливали серебром. Дугар навсегда запомнил эту прелестную улыбку, которую больше никогда не увидел на сухих губах, только если в своём сне. И Дугар очень сожалел о том, что оставил его. - Дугар! Куда ты? Заметил-таки. Дугар повернулся и натянуто улыбнулся, ощущая, как желание остаться сжимает горло. Он подошёл к Руслану, провёл рукой по длинным волосам и отнял её. Ему показалось, на руках его остались кровавые пряди. - Прости, Руслан. Но мне нужно уходить, - и, не позволяя сердцу помыкать собой, он торопливо двинулся в направлении деревни, надеясь, что Руслан его простит и не зачтёт за трусость, не возненавидит, не проклянёт, как только он умеет клясть. - Дугар? Ты не шутишь? Скажи, что шутишь! Дугар! - голос стихал по мере удаления от его обладателя, а Дугар так и не повернулся, не возвратился, пошёл упрямо вперёд. И, знаете, он теперь несёт вполне заслуженное наказание. В ту ночь Дугар долго ворочался с боку на бок, потому что перед глазами неизменно вставал образ Руслана, как он сидит на берегах Ангары, пытается спрятаться от обступившей его тьмы, от кольцом вокруг него сомкнувшегося одиночества жалким одеяльцем, совсем не греющим, как длинные его, такие красивые волосы укрывают хозяина, пряча его от холода. Он не выдержал, поднялся, укутался в ещё тёплую шкуру оленя, убитого на охоте, встал возле шатра, с тоской глядя в сторону леса, где он бросил Руслана. К нему подошёл брат, взглянул на него своими выразительными глазами и проследил за направлением его взгляда. Он тяжело вздохнул и молча положил руку на плечо Дугара, понимая без слов, что разговорами тут не отвлечь. - Можешь уйти, Ринчин. Пожалуйста. Брат слегка удивлённо посмотрел, но повиновался и, сняв руку с плеча, ушёл в свой шатёр, оставив Дугара в одиночестве стоять и смотреть на соседний лес и умирать в агонии своих дум. После той ночи Дугар и Руслан мало общались: времени на было, они были заняты устройством промышленности, налаживанием транспортных связей и всё такое прочее. Так что Дугар нескоро вновь свиделся с Русланом. А когда свиделся, чуть не потерял сознание. - Привет, Дугар. С ним вместо его по-девичьи очаровательного друга разговаривал незнакомый парень с короткими тёмно-красными волосами, чьи кончики были словно вымазаны в саже, до того черны. В красивых некогда изумрудах застыла боль и обида, неумолчные, они уже не исчезнут, попроси прощения Дугар хоть миллион раз, расцелуй холодную бледную кожу хоть тысячу. Их не стереть, как и чёрные мешки под глазами, как чёрную сажу с кончиков волос. Дугар почувствовал, как перестал дышать. - Я... Руслан, я... - торопливо хватая ртом воздух, Дугар отчего-то вновь задал вопрос. - Что с тобой происходит? - маленький мальчик внутри рослого широкоплечего мужчины вдруг ожил и хотел посыпать вопросами красную голову. А взрослый мужчина почему-то напрочь забыл, что никто не ответит. - Ты... - Дугар, как у тебя дела с промышленностью? Всё налажено? - небрежно сменил тему Руслан, уворачиваясь от вопросов. Дугар надеялся, что он делает это не специально, зная про то, что ему никогда не отвечают, но он заметил хитрую ухмылку на сухих губах. Как только Руслан может проклясть. Но он покорился, перестал спрашивать, знал, что смысла нет. Руслан ничего ему не скажет и никогда больше ему не доверится. Если раз сломать сердце, оно уж не склеится вновь. Дугару хотелось вбить это себе в голову, вбить дощечкой памятной в память, хотелось выучить эту простую истину, чтобы заткнуть глупые ожидания, разочаровать мозг, всё надеющийся на то, что возможно восстановление. Оно не было возможно и не будет уж возможно никогда. Теперь от Руслана пахнет углём, нефтью, какими-то камнями. Мешки под глазами всё тяжелеют, чёрные кончики уже не кончики, а целые пряди, и красного, даже тёмного, становится всё меньше. И Дугару всерьёз кажется... нет, он серьёзно думает, что это всё - по его чёртовой вине. Зная, что не ответят, он не задавал вопросов, но вполне мог задавать их себе. Единственный, кто ему мог ответить, был он сам. Но зачастую он не знал ответов на свои вопросы. И в такие моменты ему хотелось вскрыть себе мозг и вынуть его, лишь бы он больше не возникал, не спрашивал. А Руслан менялся. Он закрылся в себе, а когда Дугар пытался его открыть, пытался заставить выказать хоть каплю его настоящих чувств, он огрызался и рычал, подобно собаке, не давался больше в ласковые руки, думая, что они вновь причинят ему боль. Он научился защищаться словесно, не пуская в ход тонкие кулаки, колко отвечать на неугодные вопросы, парировать самые неопровержимые высказывания. Он забывался в работе, а когда её недоставало или было мало, в алкоголе, и приятный спирт был единственным, что способно было поджечь ему горло, расплавляя кольцо обиды, сжимающее его постоянно, и он высказывал забиравшему ему Дугару всю свою боль. Дугару пришлось мириться, как и многим, пришлось принять нового Руслана и научиться общаться с ним. Поначалу, кроме как по работе, они не общались, но с течением времени Руслан позволил Дугару войти в близкий круг избранных, коих было очень мало. По временам Дугар забывался, спрашивал Руслана о чём-то, связанном с той ночью или с их отношениями, но Руслан вновь не отвечал, игнорируя или прикинувшись, что не слышал, отбивая всякое желание спрашивать его о чём-то. И вот они празднуют начало нового двадцать первого века. Это был поистине классный день. Люди входили в современность, людям хотелось верить, что им дадут возможность забыть об ужасах лихих девяностых. Дугару хотелось верить, что что-то изменится не только в России, но и в их с Русланом жизнях. - Дугар, - соблазнительно улыбнувшись, Руслан подходит к другу, касается осторожно его плеча, тотчас напрягшегося под нелепо обычным касанием. В другой руке он держит бокал с шампанским, ждёт двенадцати терпеливо, до них уже минут тридцать осталось, не больше, чтобы увидеть самодовольную рожу Московского на экране с его "Это был трудный век...". - Не хочешь... чтобы я... - Руслан пьян и, как считает Дугар, прекрасно об этом осведомлён, поэтому беззастенчиво касается где хочет, проводит тонкой ладонью по мускулистой груди, скрытой под серым свитером, ерошит тёмно-коричневые волосы, стянутые в хвост. - Коснулся тебя? - он приподнимается на носках, придерживаясь за рослые плечи, к губам тянется, но останавливается на полпути, застыв в паре сантиметров от них, ощущая бешено колотящееся в груди сердце Дугара в ответ на спокойное, размеренное его, усмехается, и Дугару кажется, это чёртова месть за всё причинённое. - О чём ты? Я не понимаю, - Дугар слишком напряжён, чтобы вспомнить: ему не ответят. Хотя в этот раз что-то меняется. Ему отвечают, и он тихо охает, ощущая, как ответы вызывают тихое возбуждение внизу живота. Бокал с шампанским громко стучит, когда его кладут на стол. Игривые руки обвивают шею, нажимают на неё слегка, заставляя голову Дугара наклониться, и губы прикасаются к губам, сливаются в странном поцелуе. Дугар не чувствует ни капли влюблённости, лишь похоть говорит в этом поцелуе, и всё же он отвечает, целует, чувствует, как обжигают падающие ему на лоб красные волосы, хоть и уже не так сильно. А Руслан знай себе продолжает: руки его текут по плечам, одна гладит спину, пока другая опускается по бокам к ширинке и приспускает её. Проникает шаловливыми пальцами под боксёры, обхватывает уже стоящий в ожидании член и начинает водить по нему, вызывая судорожные вздохи у Дугара. И это несколько приводит его в чувство. - Руслан, - Дугар цепко схватывает тонкую руку, сжимающую его член, и смотрит не до конца затуманенными влечением глазами на ухмылку на розовых губах. - Руслан, пожалуйста, не надо касаться. Не нужно, прошу тебя, - в голосе дрожь, Дугар шепчет, и всё равно как будто срывающимся голосом. В уголках глаз собираются слезинки кристаллами. - Ты меня слышишь? Я не хочу... Руслан смотрит в янтарные огоньки с чёрным углём-зрачком посредине, смотрит с удивлением и непониманием, и Дугар с ужасом осознаёт: эти удивление и непонимание абсолютно искренни. - Я не хочу брать тебя без любви, слышишь? Я, чёрт побери, люблю тебя! - Дугар кричит, резко отстраняясь от Руслана, стоит напротив, смотрит свирепо, но с тоской и болью. - Красный Яр, - Руслан вздрагивает и выпрямляется, пытается сделать вид, что ему всё равно, как обычно он делает, но бледность и расширившиеся зрачки говорят сами за себя. - Красивый берег, - Дугар тихо говорит, тихо, как будто не говорит, а гладит ссутулившиеся плечи, и точно, Руслан ощущает, как сильные руки осторожно ложатся и притягивают к мускулистой груди, прижимают со всей нежностью, на какую способны. - Ты помнишь? Скажи, помнишь? Руслан тихо сипит, поначалу стоит слегка растерянно, но потом щекой жмётся, руками обхватывает торс, и Дугар чувствует, как свитер влажнеет под тёплыми, почти горячими слезами. Но он не усмехается, и в мыслях нет, он лишь проводит ладонью по тёмно-красным волосам, заправляет выбившуюся прядь за ухо и целует невесомо в темя. - Ты помнишь, скажи? - Я помню, Дугар. Помню, - тихо начинает Руслан, и Дугар чувствует, как сердце забилось быстрее, не может поверить: Руслан ответил. Руслан отвечает, Руслан не игнорирует... Дугар рвано выдыхает и успокаивается. Сейчас слишком важный момент для них обоих, который определит всю их следующую жизнь - вместе или порознь. - Помню, как мы вместе ходили по полям, делали венки девушкам, парням, себе, помню, как опускали ноги в реку, в лаптях, не снимая, а они потом мокли, и мы их снимали, и их уносило течением... Помню, как лежали с тобой в полях, глядя куда-то вверх, а наверху птицы летали две, всё пытались что-то сделать, и ты засмеялся, заливисто так, когда я спросил, что, - Дугар усмехается, вспоминая. Руслан улыбается, замечая это, и продолжает. - Помню шатры, брата твоего, сестру... Помню, как ты пригласил меня в путешествие по Сибири, и я... - Дугар напрягся, Руслан слегка приостановился, будто ему было больно продолжать. - И я, чёрт побери, непонятно зачем согласился, - он резко высвобождается из объятий Дугара и стоит напротив, смотрит своими красивыми глазами, а в них гнев чёртиками огненными пляшет. - Зачем?! Зачем ты это сделал?! - кричит, не жалея голоса. - Зачем приглашать, а потом сваливать?! Оставлять одного посреди... посреди долбанной зимы, в долбанной тайге?! По-твоему, так поступают?! Он облокачивается о стол руками, прикрывает ладонью глаза ненадолго, переводит дыхание. Берёт стакан с недопитым шампанским, выливает в грязную тарелку из-под оливье, достаёт бутылку водки, наливает до половины и осушает залпом. Шипит и торопливо запивает спирт колой. Поворачивается вновь к Дугару и смотрит теми же глазами, с огнями ярости. - Ты думал, я справлюсь. Справлюсь один, с долбанной Сибирью, никогда раньше её не обходя вдоль и поперёк. Интересная логика, - он помолчал, глядя на застывшего Дугара. - Знаешь, там было холодно. Я до сих пор помню. Холод пробирал до костей. Казалось даже, что он задувает мне в тело. Но даже это не было такой большой проблемой. Нет, я неправильно выразился. Холод был лучше леденящего сердце одиночества. Мне было одиноко, до боли, до скрежета зубов одиноко. Со мной не стало ни одной живой души. Дугар содрогается, представляя Руслана совсем одного, идущего по колено в снегу, по колено в болоте. Он порывисто хочет прижать Руслана к себе, хочет окутать его своей нежностью и попросить прощения, стократ, но Руслан толкает его в грудь и смотрит в янтари с ненавистью. - Тебе непонятно? Ты вообще слушаешь меня? - Руслан, я... прости меня, прости, прошу... я был юн и слеп, я... я не видел дальше собственного носа... пожалуйста... - Дугар вновь делает попытку обнять. - Не трогай меня! - Руслан выдвигает вперёд ладони, отгораживаясь от Дугара, дышит часто в расстроенное лицо. - Не трогай меня. Даже прикасаться не смей. Я не знаю, что я сделаю, но это отнюдь не дрочка. Они молча стоят, смотрят друг другу в глаза. Дугар отстраняется и больше не пытается сжать Руслана в объятиях, смотрит лишь с печалью и болью, не знает, что им с этим всем делать. - Пока, Дугар, - коротко бросает Руслан, выпивает ещё один стакан водки с колой, берёт свои вещи и, надевая их на ходу, торопливо уходит, скрываясь в темноте. Дугар смотрит на то место, где стоял Руслан, подходит и видит какую-то записку, видимо, упавшую из джинсов Енисейского. Поднимает её с пола, раскрывает и читает написанное красивым мелким почерком: "Хочу Дугара. Надо что-то с этим сделать. Или потрахаться, или... Лучше потрахаться". А телевизор бьёт курантами. жизнь как жизнь R, Смоленск, Ростов-на-Дону/Нахичевань, Ростов-на-Дону/Одесса, флафф, драма, AU: все люди, пандемия коронавируса, прошлое, кладбище, воспоминания, чувство вины, волонтёры, родительская любовь, одиночество. Алексей Смольный живёт в старой хрущёвке, ему кажется, она скоро развалится, как и он. Старая советская однушка одряхлела ещё в девяностые, но Алексею не хочется отсюда уезжать: каждый уголок он с боем вырывал у управдома в пятидесятых. Даже пыль, покрывшая старинный сервиз в стеклянном шкафу, даже паутинки в углах прихожей, даже перегорающая лампочка в люстре словно сроднились с самым его существом. Алексей кладёт пару ложек сахара и помешивает аккуратно ложкой, стараясь не расплескать горячий капучино. Пар поднимается вверх, касается ноздрей и улетает тонкой белой струйкой, исчезая где-то у потолка. Тишина приятно каплет на нервы успокаивающим образом, звон её совсем не мешает мыслям. - Алексей Рюрикович! Алексей поворачивает голову в сторону прихожей, смотрит на дверь прямо напротив со слегка грустной улыбкой. Кидает тусклый взгляд на остывающий капучино, бросает ложку, отчего та звонко ударяется о край чашки, и подходит к выходу из квартиры, отпирает дверь. - Здравствуйте, Алексей Рюрикович! Как дела ваши? Я, вот, вам, смотрите, еды принёс, - в прихожую проходит высокий молодой человек, держа в руках пакеты с продуктами, смотрит так радостно, хоть и лицо прикрывает медицинская маска, его улыбка всё равно видна, до того лучезарна, что Алексей не может не ответить, хоть и натянутой, улыбкой. Он проносит пакеты в кухню, кладёт их у высокого холодильника, начинает загружать, пока Алексей молча идёт за ним, останавливается на пороге и, облокачиваясь о раму двери, наблюдает за быстрыми движениями сильных юношеских рук, улыбаясь уже не фальшиво. - Алексей Рюрикович? - парень оборачивается, смотрит недоумённо на старого хозяина. - Вы что молчите? - Ой, прости, Алёшенька, - исправляется мгновенно Алексей, виновато краснеет. - Всё хорошо пока, живу вроде бы. Зараза иностранная не прикончила ещё, - мрачно шутит с весёлой улыбкой на устах. - Не шутите этим, Алексей Рюрикович, - остерегает Алёша, продолжая разгружать пакеты. - Вы ещё ведь молодой совсем, вам и шестидесяти нет. Вам рано умирать, - поднимается с колен, покончив с продуктами, смотрит строго на мужчину. - Знаю я, Алёшенька, но не я ведь виноват, Он так велит, - Алексей богобоязненно приподнимает испуганные глаза кверху на пару коротких мгновений. - Ой, да что вы со своим "Он да Бог велит"! Человек всё на свете может, и не Божья тут уж воля, а человеческая, - ворчит Алёша, садясь за стол напротив остывшего капучино Смольного. - Думаешь, американцы окаянные болезнь по миру пустили? - Алексей тоже присаживается, с надеждой смотрит в зелёные глаза, так по-молодому поблёскивающие. Так, как никогда уже не заблестят его. - Конечно, Алексей Рюрикович! Кто, как не они? Говорят, лаборатория в этом.. ну, Ýхане, на американские деньжата-то работала-то, а? - улыбаясь так просто, сообщает Алёша, наклонясь слегка над столом к Алексею Рюриковичу. Тот машинально отзеркаливает, чтобы не пропустить ни слова единственного посещающего его человека. - А президентик их, как его там, Трамп, что ли? - Да-да, Трамп, кажись, - подсказывает Алексей, с интересом слушая Алёшу. - Да, Трамп. Так он говорит, мол, нет, нет, не мы это, мол, китайцы твари такие, они во всём виноваты. Но не получится ему всех в этом убедить, да-да, говорю вам, помяните слово моё, - качает головой авторитетно Алёша, отпивая напитка из любезно пододвинутой к нему чашки. - Спасибо, Алексей Рюрикович. - Тебе спасибо, Алёшенька, - улыбаясь, отвечает Смольный, и взгляд его цепляется за одиноко торчащую из массы каштановых волос прядку. - Ты такой хороший и добрый. Эх, дай бог тебе хорошую жену, семьи большой и здоровье самое крепкое! - целует парня в темя, отпечатывая свою привязанность касанием губ. - Спасибо, Алексей Рюрикович, спасибо вам, - Алёша сжимает в ладони худую руку Смольного, глядит в незакрытый повязкой глаз со всей серьёзностью, на какую способен. - Ладно, ты лучше, как дела твои, расскажи, - Смольный с искренним любопытством спрашивает, тоска звучит в его печальном голосе, насквозь пропахшем лекарствами. - Та что рассказывать-то. Ничего интересного. Жизнь как жизнь, - отмахивается нетерпеливо, как от назойливой мухи, и видит, как слегка обиженно опускает взгляд мужчина. - Хорошо, я расскажу. Но этого никто не знает, хорошо? - Алёша сурово смотрит и продолжает, как только Алексей положительно качает головой. - Я влюбился. В девушку. - Ого! Прям навсегда? Ты же обычно не влюбляешься, - уточняет Алексей. - Да, а вот в этот раз прямо запал. Краснею и чуть не задыхаюсь, когда она рядом, а когда не рядом, то только о ней и хочу толковать. А сердце как бьётся, когда она пройдёт мимо! Как бешеное бьётся, - рассказывает Алёша, мечтательно смотрит вверх, вспоминая, видимо, свою красавицу. - Да, видать, ты серьёзно влюбился. Ну что же, малыш, удачи тебе. Авось и сможешь её завоевать, - подмигивает Смольный, намекая, и его юный друг этот намёк сразу понимает и реагирует бурно. - Неправильно вы меня поняли, Алексей Рюрикович! Я ведь влюбился в неё! Я хочу не только просыпаться с ней в одной постели, но и ходить, гулять, веселиться... может, даже нарожать детишек, - улыбается задорно так, и Смольному уже не хочется шутить. - Ох, это ведь замечательно, сынок! Надеюсь, у тебя всё получится, - Алексей улыбается в ответ, и Алёша сжимает его руку слегка совсем, подтягивает ко рту, целует белые костяшки. - Ты этого заслужил, - Алексей наклоняет голову, так, что его губы соприкасаются с мягким шёлком. - Я рад, что вы так думаете. *** На кладбище тихо и уныло опустело. Холодно, ноябрь на календаре, дождик покрапывает слегка, изукрашивает брызгами зонты и куртки. Сторож печально смотрит на мужчин и пропускает их уже без всякого сопротивления. Высокий, с каштановыми волосами, идёт впереди, за ним медленно ступает его русоволосый спутник с чёлкой, закрывающей пол-лица. Они проходят ряды печальных могилок и достигают той, что прячется под сенью липы, из коры которой льётся смола тихо, не посчитать, сколько лет, не застывая. Они смотрят на надгробие, высокий - скорбно, устало и с тоской, а его более низкий друг - с печалью, столь распространённой у людей. - Алексей Рюрикович, - высокий подходит к надгробию, облокачивается на него и говорит тихо, но слышно посреди дождя. - Алексей Рюрикович, это мой... мой друг, Женя. Женя Дунайский. Знаете, я думаю, вы бы нашли общий язык. Жене тоже так кажется, - прикусив язык, он берёт паузу и продолжает. - У меня всё как всегда. Жизнь как жизнь. Нарине.. я говорил вам? Нет? Нет, кажется. Так вот, - он глубоко вздыхает. - Она... она в вашем мире, Царствие ей Небесное, - он перекрестился, и Женя повторил за ним. - Она... к сожалению, она была больна... больна раком. Операция была дорогостоящая, и она не решилась на неё, - он вновь замолкает. - Я узнал вчера. Дождь музыкой стучит, но на кладбище похоронным маршем будто. Женя утирает слезу, слушая монолог супруга, замечает, как на глазах его выступили слёзы, которые он даже не стирает рукавом пиджака, позволяя им течь и растекаться по каменному надгробию. Как будто ждёт, что заботливая морщинистая рука сотрёт ему слёзы, а приятный мужской голос попросит не плакать. - Я люблю вас. Простите, что... что не говорил вам этого. Простите, что вообще всё так сумбурно вышло. Я... - он сглатывает. - Мне так жаль. Я не доглядел, я не досмотрел, это по моей вине вы умерли... - его душат рыдания, и он позволяет им вырваться, рыдает навзрыд, закрыв лицо рукой. - Простите, простите, простите, простите, простите... Женя подходит к нему быстро, приобнимает за трясущиеся плечи, отводит от надгробия, шепча успокаивающие слова, сам роняет мелкие слёзы. А дождь всё так же накрапывает, старая советская однушка покрывается пылью, не проданная до сих пор - "говорят, там человек от китайской болезни умер", - паутинок и пыли стало больше, а в старой хрущёвке людей стало меньше.