города

до утра NC-17, Екатеринбург/Челябинск, ER, романтика, флафф, минет, аннилингус, кинотеатр, повседневность, здоровые отношения. Юре не понравилось. Ему больше нравится целоваться с Ураловым на задних рядах, как глупые подростки, касаться в слегка пьяном поцелуе к губам Кости и оставлять их краснеть, прикладываться прямо к горлу Балтики. Костя обнимает его за талию, касается его шеи своими неосторожными губами, щекочет дыханием и торопливыми поцелуями, вызывая тихий смех Юры, откидывающего на соседнее место ненужную теперь баночку. Его опьяняет кое-что другое. - Кать, ну не здесь... - Юра приобнимает за шею, пытается оторвать нетерпеливые губы, смеётся слегка, когда Костя языком облизывает ключицы, забравшись под чёрную футболку. - Катюша... - Юр, - приподнимает голову, касается невесомо подбородка, поддевает пальцем. - Я ждал этого слишком долго. Идём домой, а? - Костя гладит другой рукой спину, залез под чёрную ткань, продолжает жадно облизывать и целовать прохладную бледную кожу шеи и ключиц, не скользя дальше. - Тебе всё равно фильм не нравится, я же знаю. - Но, Катюш, мы ж заплатили... - слабо сопротивляется Юра, улыбается, ощущая губы Кости, их нежные прикосновения, желая его и тщетно пытаясь вразумить и себя, и его. Костя знает и поэтому продолжает, настаивающе прикусывает кожу, помечая шею красной отметиной. - Да какая разница? Мы кино можем и с детьми посмотреть, - слегка рычит Костя, вновь оставив метку, резко схватывает лицо Юры одной рукой, смотрит в красивые чёрные глаза своими, и Юра видит в них огни, огни желания, и чувствует, как сам загорается где-то внутри, в брюках становится тесно, а сознание захватывает туманом влечения. - Идём домой, пожалуйста. Я... - он шепчет с придыханием, улыбается пьяно, на губах читается вожделение, чувствует, что Юре становится жарко, и Юра сглатывает. - Я хочу тебя. Сейчас. Юра ощущает холодные пальцы Кости, соскальзывающие с его спины на грудь, ласкающие круговыми движениями слегка вставшие соски, гладящие плоский живот. Юра откинул голову, позволяя Косте расцеловывать его шею, ключицы, стонет тихо, когда Костя прихватывает зубами кожу ключиц и отпускает краснеть укусом, ему приятно, приятно до боли, и ему хочется ещё, ему хочется забыться в сильных руках любимого Катюши и ни о чём больше не думать, кроме шоколада с ванилью, переплетающегося с его черникой. А Костя знает и поэтому не останавливается, ведёт дальше, целует ключицы, не может проникнуть губами к груди, одной рукой продолжает гладить живот, а другой скользит под бельё и обхватывает уже стоящий член, водит по стволу поначалу медленно, но и это вызывает тихий стон, а потом всё быстрее и быстрее, а Юра закрывает себе рот ладонью и стонет в неё, раскрыв свои большие чёрные глаза, задёрнутые дымкой наслаждения. - Кать... Чёрт, Катюш... - Юра часто дышит, пытается не сорваться на крик, к лицу кровью приливается возбуждение. Он касается шоколадной ванили, зарывается в неё пальцами, оттягивает голову, заставляет посмотреть в свои глаза. - Катюш... пойдём домой, я не могу... здесь, - улыбается, ероша шёлк, наклоняется и целует волосы. - Хорошо, - Костя отстраняется, поддевает пальцем Юрин подбородок и огнём прикасается к губам, целует, вкладывая и нежность, и любовь, и похоть, и желание. - Тогда скорее, - улыбается, выпрямляясь в кресле. Юра отвечает улыбкой, берёт несколько тайно пронесённых Балтик, кидает в пакет, сжимает, и пакет с банками громко шуршит и скрежетает, вызывая недовольные возгласы из зала. Юра тихо матерится, желая этим людям всех благ, и быстро убирает пакет в свою наплечную сумку. Костя берёт полупустые коробки из-под попкорна и бутылки с колой. Они поднимаются и торопливо покидают зал, держась рука об руку, благо никто не замечает. А если и заметили, кому какая разница, верно? - Главное, чтоб не Московский, - с иронией говорит Костя, ощущая холодную ладонь Юры, пытается согреть её своей. - Та мне думается, он не против будет, а даже за. Ты ж сам говорил, что Шурка, вроде, гей? - усмехается Юра, крепко сжав тёплую Костину ладонь. - Да, - пожимает плечами Костя. - Э, чёрт их дери, мне в любом случае по барабану, - Юра сплёвывает на пол. Они выходят в холл, приглушённо освещённый, выкидывают мусор и быстро уходят. Отойдя от здания торгового центра на внушительное расстояние, находясь на тёмной безлюдной улице, Костя останавливается и целует, жадно и беззастенчиво, обхватив руками Юрино лицо. Юра от неожиданности лишь ресницами хлопает, но потом быстро очухивается и отвечает, облизывает давно исследованную полость, лижет юркий язык Кости, обхватив его лицо ладонями в ответ. - Я... Я люблю тебя, Юр. И знаешь, как будто с каждым новым днём я люблю тебя больше, чем вчера, - шепчет Костя в губы, а их лбы соприкасаются, они смотрят друг другу в глаза, дышат часто, губы краснеют, пухлеют, зацелованные. - Катюша... - Костя знает, Юра млеет от этих слов, как млеет под его осторожными касаниями на их супружеской почти кровати, как млеет, когда Костя засасывает тонкую кожу груди, как млеет, когда Костя язычком облизывает краснеющую головку Юриного члена. Но больше всего - слыша его слова. Костя знает, для Юры это подобно благословению. - Кать... я говорить, как ты, не умею, но ты же знаешь, да? - Я знаю, Юр. Я знаю, - Костя улыбается, читает во взгляде, в чёрных глазах-графитах не выразимую словами любовь, и счастье переполняет его израненное сердце, и он так и до конца не верит, и, чтобы убедиться, что всё это правда, что Юра здесь, настоящий Юра, что Юра его, что Юра любит, любит своего Катюшу, рассыпает поцелуи по бледной коже, укусами иногда приукрашивая. И Юрины стоны, прямо в ухо Кости льющиеся музыкой получше Моцарта и Чайковского, горячий ответ на все вопросы, душившие голову столетиями. В лифте лицо Юры становится белым-белым в лучах электрического света. Костя хочет обагрить эту кожу румянцем, укусами и поцелуями, касается ненасытно шеи, ключиц, спускает с тонких плеч чёрную футболку и, получив доступ к рёбрам и животу, торопливо склоняется над ними, мокро целует и лижет по временам, а Юра ерошит его волосы рукой, сжимает цепко, когда Костя дотрагивается губами до эрогенной зоны, и стонет громко, напрочь, кажется, обо всём забывая, прижимается всем телом к стенке лифта, подставляется под горячие губы, дарящие столько любви и удовольствия. - Катюш... Кать, я.. - говорит что-то, слова его перемежаются стонами. - Что, Юр? - Костя, не отрываясь, расцеловывает выступающие косточки, одной рукой держа Юру за талию, а второй расстёгивая ширинку джинсов. - Кать... я люблю тебя. Костя усмехается, приподнимается и стоит напротив в ожидании. И не зря: Юра прикасается в порывистом поцелуе, целует нежно, но с оттенком желания, прикусывает нижнюю губу Кости, отчего она слегка кровоточит, но Юру это не колышет: ранок от поцелуев на Юриных губах не счесть. - Я тоже тебя люблю, - Костя улыбается и, видя ответную улыбку, целует в лоб невесомо. Юра странно краснеет, и Костя хмурит разноцветные брови. - Кость, я.. я хочу тебя... внутрь, - Юра хочет прикрыть руками алое лицо, но Костя не позволяет, с улыбкой смотрит, отодвигает длинные бледные руки от лица, целует костяшки пальцев. - Боже, какой стыд. - Юр, я счастлив это слышать. И это абсолютно нормально. Хорошо? - он сжимает в тепле своих рук сжатые кулаки Юры. - Да... хорошо, - улыбнувшись, отвечает Юра. Их прерывают со скрежетом открывающиеся двери лифта и громкий женский механический голос, возвещающий о прибытии на нужный этаж. Они ненадолго отрываются друг от друга, чтобы с новой страстью целоваться в прихожей Костиной квартиры. Костя прижимает Юру ко входной двери и расцеловывает бледное лицо: губы, нос, веки, лоб, щёки, уши - всё отмечено его мокрыми поцелуями. Он спускается и оставляет дорожку из укусов и поцелуев на шее, плечах, ключицах, рёбрах, плоском животе, спускается к самой ширинке, а Юра стонет, откинув голову, и тихо выдыхает, чувствуя горячее дыхание напротив своего колом стоящего члена, скрытого - пока ещё - синим денимом. Костя с решительной готовностью расстёгивает ширинку, спускает по ногам и джинсы, и боксёры, усмехается, видя характерный для одной игры в "танчики" принт, обхватывает рукой член и начинает водить по нему, вызывая судорожные вздохи Юры. Улыбается дерзко и касается осторожно язычком к краснеющей головке, водит им по стволу, а потом берёт в рот и медленно сосёт. Юра стонет, не стесняется совершенно, чуть не срывается на крик, запускает пальцы в двуцветный шёлк, сжимает голову, но соблюдает меру даже под налётом похоти и не толкается бешено в Костин рот, позволяет ему самому выбирать удобный темп. Костя благодарит, старательно сосёт, заглатывает иногда, выбивая громкие стоны из Юры. Чуть не доводя Юру до оргазма, Костя вынимает член изо рта, подхватывает Юру на руки, заставляя обхватить торс ногами, несёт бережно в гостиную, кладёт на диван, благо уже разложенный. Юра послушно встаёт на четвереньки, Костя улыбается, сплёвывает слюну на палец, входит одним осторожно, растягивает, Юра судорожно вздыхает, пальцу трудно ходить в узко сжавшемся входе, но Костю это не особо беспокоит. Он вынимает палец, вздыхает как-то разочарованно, ненадолго уходит в ванную и возвращается со смазкой в руках. Льёт обильно на вход, так, что туда попадает, обжигая холодом. Юра вздрагивает, сцепляет зубы. Костя улыбается хитровато, кидает полупустой флакон куда-то в сторону, садится на колени, так, что его лицо находится на уровне Юриной задницы, и прикасается сначала языком к чувствительному сфинктеру. Юра удивлённо охает, поворачивает голову, смотрит шокированно на улыбающегося Костю. - Кать...? - Тебе приятно? Юра отворачивается, чувствует нежные прикосновения языка, они отдаются в его теле миллионом фантомных эхо, и, чёрт побери, Юре это нравится, нравится до искорок из глаз, на миг озаряющих его чёрные тучи, Юре хочется ещё и ещё, он подставляется, удобнее выгибается, и Костя улыбается, сжимает в сильных ладонях бледные ягодицы, облизывает внутренность входа, сам возбуждается, слыша громкие Юрины стоны. - Мхм... Костя... Ах! - Юра порывисто прижимается головой к постели, когда Костя легонько шлёпает по заднице и вновь припадает ко входу. Костя ухмыляется, вводит сразу два пальца, не переставая лизать, Юра судорожно всхлипывает, но скоро привыкает. Костя отстраняется и вводит третий палец, Юра вскрикивает и просит тихо. - Кость... хватит уже пальцы, я хочу тебя всего... - Чего именно ты хочешь? Скажи, Юр, а? - Костя вынимает палец, подходит к лицу Юры, смотрит в свои любимые графиты, сейчас задёрнутые дымкой желания, поддевает подбородок пальцем и нарочно останавливается взглядом на краснеющих губах, облизывает свои, чем вызывает выдох у Юры. - Скажи мне это. Я жду, - Костя приближается к уху Юры, шепчет соблазняюще хриплым басом, так, что Юра еле держится на четвереньках. В другое время Юра бы, наверное, покраснел, как истый девственник, и треснул бы хорошенько, но сейчас, в этой тёмной комнате, наполненной дурманящим его ароматом Кости, смешанным с запахом собственного возбуждения, сейчас, когда Костя - боже ж ты мой! - даже просто смотрит на его, Юрины, губы, но даже этим распаляет желание, сейчас ему хочется одного - ответить и получить желаемое. - Кость... я... я хочу, чтоб ты меня трахнул, - Юра алеет, еле удерживается на коленях. - Нет, не так, - возражает Костя, качает из стороны в сторону, не выпуская из цепких пальцев подбородок Юры, и ему, Юре, кажется, Костя над ним уже просто измывается, ну разве мыслимо не давать любимому того, в чём он так отчаянно нуждается? Юра сглатывает, эти мысли проносятся и исчезают без следа, оставляя мозг вянуть в, кажется, бесконечном желании. - Юра, я жду. - Я.. я хочу твой член. Костя ухмыляется, крепко целует в губы, торопливо расстёгивает ширинку, быстро снимает брюки, свитер и боксёры, откидывает их и приставляется ко входу членом, водит головкой и осторожно входит, не полностью, наполовину, но и это вызывает судорожный вдох у Юры. - Всё в порядке, Юр? - Костя обеспокоенно смотрит в чёрные глаза, повернув к себе голову Юры, в их уголках блестят слёзы. - Юр, ты плачешь? - Нет, нет, всё прекрасно, Костя, всё хорошо, - Юра хочет поцеловать, и Костя послушно наклоняется, Юра целует в щёку, и Косте кажется, это самый искренний его поцелуй, искреннее любых их слов и обещаний. - Я люблю тебя. Продолжай. - Я тоже тебя люблю, - Костя улыбается, отстраняется и вновь медленно входит и выходит. Скоро Юра привыкает, и Костя ускоряется, вбивается нетерпеливыми толчками, наклонившись над шеей, прикусывает её, оставляет засосы и поцелуи на бледной коже. Юра громко стонет, и эти стоны льются в уши Косте, как бальзам на душу, ложатся. И им обоим кажется: это всё правильно. И им это нравится. - Я всё, - Костя изливается, ложится рядом с упавшим Юрой, чьи ноги так и не выдержали и уронили мокрое тело. - Ты как? - Костя смотрит на Юру, протягивает к нему руки. - Всё хорошо, - Юра улыбается, ощущая, как его заполнило Костей, ему кажется, что он дышит и пахнет только Костей. Серая вязкость неспешно вытекает, горячая, она слегка обжигает нежную кожу, но Юру это не беспокоит. - Обнимешь? - Конечно, - Костя прижимает к груди, зарывается носом в чёрные волосы, вдыхает их приятный аромат - запах табака и Снежкиных леденцов, - гладит ладонями живот, пуская табуны мурашек по телу Юры. - Аня такая добрая. Даже узнав, что мы встречаемся, она не отвернулась, - восхищённо шепчет Юра, он не видит, как хмурит брови Костя, слышит лишь печальный вздох. - Что? - Аня... действительно сильная. Она.. она очень на нас обиделась, особенно на меня. Но потом я поговорил с ней, попросил прощения и предложил так же общаться, как раньше, если она хочет и если сможет. Она согласилась, - Костя замолчал на пару минут, вслушиваясь в успокаивающееся дыхание Юры. - На самом деле она наверняка до сих пор обижена. Но... - Костя осторожно проводит рукой по Юриному животу от пупка до паха и сжимает в кольце пальцев Юрин член, вызвав довольный стон. - Давай не будем о ней? Я хочу ещё, - шепчет на ухо, почти прикасаясь губами, облизывает слегка мочку, прикусывает, оставляя краснеть. - Да... я тоже, - Юра поворачивается, улыбается счастливо, рукой слегка толкает в грудь, заставляя Костю лечь на спину, и седлает торопливо его бёдра. За стеклом балкона ночь окутала темнотой Екатеринбург, утопив его в роскошном шёлке тени и мрака, позволяя раствориться в этой темноте. Юре нравится. И Косте тоже нравится. И трепетные касания, и поцелуи, и засосы, и прикусывания, и шлёпки, пошлые, но звучащие как-то нежно. До утра. предупреждён значит вооружён PG-13, Москва/Петербург, Казань, близкая дружба, флафф, романтика, повседневность. Александр сосредоточенно что-то печатает на большом ультрасовременном компьютере. Прелестно тёплый солнечный свет слегка озарил его нижнюю челюсть, совсем не мешая работать. От открытого нараспашку окна веет приятной весенней прохладой, и она обмывает легко одетого Романова, охлаждая его. Александр вздрагивает, когда дверь открывается, но уже в следующую секунду улыбается и привстаёт с места, отвлёкшись окончательно. К нему подходят, приобнимают за плечи, обвивают руками талию, и он тает под нежными прикосновениями сильных мускулистых рук, и сам осторожно обхватывает одной рукой голову, приближая её к своим губам. - Как дела, Саш? - мужчина сжимает Александра покрепче, сверкает золотом волос и голубыми глазами, хотя свет на них даже не падает. - Всё было плохо, пока ты не пришёл, - улыбается ласково, целует в выступающую скулу, оборачивается, опускает ладони на плечи. - Милый, ты позавтракал? Только не говори, что не заметил пышек, - притворно строго смотрит в родные глаза и пытается не улыбаться, но губы сами складываются в улыбку. - Заметил, заметил и позавтракал ими, - успокоил любимого Михаил и, одарив коротким поцелуем, зарывается носом в тёмный каштан, вдыхает аромат ванили и кокосов, усмехается слегка, - с девятнадцатого века ничего не изменилось. - Как ты сладко пахнешь! Александр лишь краснеет, смущаясь, хотя смущение давно бы в прошлое должно отойти, не первый год встречается с Михаилом. Он хочет сделать ответный комплимент, втягивает носом запах золотистых волос и слегка кашляет, когда по носу бьёт резкий сандаловый аромат одеколона. - Боже ж ты мой, Миша! - на серебристых туманах выступают слёзы, Александр отстраняется, кашляет всё так же, отодвигает полку стола, вынимает оттуда бумажные салфетки и, быстро обернувшись, чихает в одну из них. - Куда ты так... куда ты так собираешься пойти? Ты будто облился этими духами! - повернувшись вновь к Московскому, говорит Романов, теперь чеша слезящиеся глаза. - На работу, - непонимающе глядит на Александра мужчина, притягивает к себе, прижимает к сильной груди, успокаивая быстро бьющееся сердце. Целует темя и стоит, обнимая. - Прости, малыш, я забыл про твою аллергию на этот одеколон. - Постарайся больше им не душиться, пожалуйста, - ворчит Романов, приобнимая, однако же, Московского. - Конечно, - Михаил поворачивает к себе Александра, целует его в светло-розовые губы, проводит пальцем по скуле. - Саша, я так люблю тебя. - Я тоже люблю тебя, Миша, - отвечает Романов, улыбаясь, тянется к сухим губам Московского, который, заметив это, сам впечатывается поцелуем. Острый слух Александра отмечает тихий скрип двери, и он моментально отстраняется от любимого, даже отшатывается к краю стола. - Миш! Чёрт. - Что такое, Саша? - Михаил непонимающе смотрит сначала на Романова, а потом на дверь, в направлении которой Александр протягивает руку. - А, Камалия! Привет, как дела твои? - улыбка сама изгибает губы Московского, когда он видит льющийся по левой руке тёмный шёлк, заплетённый в косу. - Да что вы пугаетесь-то? Это ж я, я-то знаю, что вы тут делаете, когда никого нет, - улыбаясь, Зилант проходит к диванчику неподалёку от письменного стола и плюхается, с наслаждением вытягивает ноги. Михаил слегка застревает на её улыбке, словно что-то вспомнив, но мгновенно возвращается в реальность, пододвигает стулья к диванчику и садится напротив девушки. Александр замечает его странную заминку, но решает промолчать и лишь садится рядом с Московским на стул, не задавая вопросов. - Что такое, Камалия? Почему ты пришла? - спрашивает Романов, слегка настороженный. - Да всё нормально, не волнуйся, Саш, просто хочу поболтать, посидеть в компании лучших друзей, - отвечает девушка, беззаботным взглядом осматривая влюблённых. - А мне нельзя, Александр Петрович? - Нет, конечно, можно, Ками, ты же знаешь, мы всегда рады... - Романова прерывает громкая мелодия звонка, и он он кидает раздражённый взгляд на Михаила, поднявшего трубку. - Да, доброе утро. Подойти? Сейчас? - Московский сжимает зубы. - Хорошо, скоро буду, - он убирает телефон в карман и поворачивается к Зилант и Александру с виноватым видом. - Простите, мне придётся уйти. - Ничего! Не беспокойся, я всё равно не к тебе приходила, милый, - слегка прицокнув языком, откликается Камалия. - К Саше? - непонимающе смотрит на девушку Московский, поднявшись с места. - А что тебе понадобилось? - Не кипятись, Мишутка, не стоит так собственнически вести себя. Мне уже и поболтать с другом нельзя, а, Михаил Юрьевич? Вы друг друга стоите, голубки, - усмехается, с улыбкой наблюдая за парнями. - Ладно, понятно. Я ничего не говорю, Ками, ничего не говорю. Я не запрещаю Саше что-либо, не надо меня тут дьяволом делать. - Вот видишь, ты опять кипятишься, - Камалия смеётся заливисто, чем рассеивает напряжение и заставляет столиц тоже посмеяться. - Вот, так-то лучше. Ладно, Мишка, оставь нас, да и дела у тебя есть, - говорит Зилант, слегка повернувшись в сторону Романова. - Иди-иди, - подгоняет взмахами правой руки. Московский целует на прощание Александра в лоб и торопливо уходит, хлопнув несильно непрозрачной дверью. Камалия с юношей проводят его взглядом. - Сашк, ты его любишь? - резко спрашивает девушка, взглянув на Романова. Александр с удивлением на неё смотрит, видит в её больших тёмно-карих глазах какую-то неясную тоску, но пытается не придавать этому значения. - Да, конечно, - отвечает, изучая миловидное лицо, взглядом очерчивая каждую линию. На его взгляд, Камалия очень красива как женщина. Она стройна, смугловата, следит за собой - посещает регулярно спортзал, бегает по утрам, правильно питается, не переутруждает себя. Её длинные тёмно-каштановые волосы почти всегда заплетены в две толстые, упругие косы, льющиеся по её красивым плечам. Косметикой пользуется в умеренных количествах, создавая так любимый нынешними мужчинами эффект естественности. Она со вкусом одевается, не шибко следуя моде, больше отдавая предпочтение одежде, в которой переплетаются современность и многовековые татарские традиции. Она пахнет мёдом, чаем и мелиссой, что неизменно одаривает её и всех её знакомых ощущением дома, уюта. Она старается быть приятной в общении, пытается раскрывать своих собеседников, зачастую давая им слово, давая им высказаться. С ней интересно поговорить о прошедших временах, о тенденциях в искусстве, о книгах, хотя и она больше будет говорить о её земляках в этом смысле. Но она никогда не станет отмахиваться от человека, желающего с ней пообщаться, она никогда не бросит в беде, поможет, чем сможет. И всё же Александру кажется, даже такой человек, как она, такая лучезарная и восхитительно комфортная девушка, имеет право на свои горести. И он чувствует, что они у неё, к сожалению, есть. - Почему ты спрашиваешь? - говорит тихо, наклонясь к ней слегка, расположив длинные руки на коленях. - Потому что я очень надеюсь, что Миша любит тебя в ответ, и между вами не простое влечение, - отвечает Зилант, упёршись печальным взглядом в пол. - О чём это ты? - непонимающе глядит Романов. - Не знаю, говорил ли тебе Миша. В восемнадцатом веке мы встречались, вплоть до начала девятнадцатого. - Да, я знаю. Я как-то случайно зашёл в спальню Миши, будучи донельзя влюблённым в него подростком, и увидел вас целующихся, - посмеиваясь, отвечает Александр. - А почему ты об этом вспомнила? - Просто я знаю, что за у нас были отношения. И я очень не хочу, чтобы у вас с Мишей было так, - Камалия посмотрела в испуганные туманы, и Романов замечает в них ту же тоску. - Я не понимаю. Какие у вас были отношения? - нахмурив брови, спрашивает Александр. - Как бы тебе сказать правильно. Если вкратце, наши отношения строились на взаимном сексуальном влечении. И мы оба думали, что, вот-де, мы влюблены, и любовь эта вечная. Ладно Миша, он был подростком, ему было буквально шестнадцать лет, и ему простительно так думать. Но я была старше, мне уже было двадцать лет, и я должна была понимать, что нас почти ничего, кроме бешеной страсти, не связывает. Но я не понимала, предпочитая брать здесь и сейчас, чем раздумывать после и там, - печально вздохнув, объясняет Зилант, рассматривая красивые красные ногти. - И что же? Как это связано с моими с Мишей отношениями? - настороженно смотрит на девушку юноша. - Ты думаешь, что... что он и ко мне так... относится? - испуг вспархивает на дне туманов. - Я очень надеюсь, что нет, и тебя он любит по-настоящему, - уклончиво отвечает Зилант, не глядя на Романова. - И зачем ты мне это рассказала? Я не понимаю, Камалия. - Я просто хотела предостеречь, если что случится, ты знаешь почему. Я очень тебя люблю, Сашенька, ты ведь мне почти как брат, - поясняет девушка и обхватывает ладонями голову Александра. - И я очень давно хотела всё тебе сказать, чтобы ты был предупреждён, - она наклоняет его к себе и целует невесомо почти в бледный лоб, отстраняется и смотрит в серебристые глаза. - Предупреждён значит вооружён, - усмехается незлобно Романов, улыбнувшись. - Спасибо, Камалия. Я тоже тебя люблю. Как сестру, - добавляет, игриво стреляя глазками. Дверь неожиданно распахивается, в кабинет быстро проходит Михаил и слегка недоумённо смотрит на друзей, пока дверь за ним захлопывается. - Камалия, Саша, что я пропустил? Зилант и Романов, на миг отвлёкшись на Московского, вновь обращают взгляды друг к другу, смотрят в глаза и тихо смеются. - Эй, почему вы ржёте?! - возмущается Михаил, беря и пододвигая к ним стул. - Я что-то не то сказал? А тёплый солнечный свет отражается острым лучом в зеркале напротив экрана компьютера, и оттуда солнечным зайчиком играет на скулах Камалии и Александра. не покорятся R, Москва/Казань, XVI век, драка, ненависть, влечение. Михаил сверкает синими глазами, так и полыхает. Камалии кажется, что он сам весь горит огнём - красные камзол и брюки и золотистые блестящие на свету волосы так и искрятся. Громкий топот отдаётся эхом от стен опочивальни. Камалия кожей чувствует его злость и скрещивает руки на груди, стоя у окна, хмурит тёмные брови и смотрит настороженно и рассерженно. Когда Михаил подходит к ней вплотную, слегка коснувшись её груди плечом, она отшатывается и падает на постель, не меняясь, однако, в лице. - Что происходить? Зачем ты прийти? - спрашивает, глядя злобно в затянутые яростью синие глаза, не сводя напряжённого взгляда. - Отвечать! - Не задавай глупых вопросов. Сама знаешь, почему я пришёл, - говорит Михаил тихо, а в голосе звенит гнев, и не скроешь его, пышущим жаром окутывающего тело и голову, золотистые волосы ерошащего, заставляющего слегка дрожать. - Ты опять это делаешь, да? - схватывает резко за плечо рукой, сжимает сильно, вонзая ногти в нежную девичью кожу. - Что делать? Отпустить! Щичас! - Камалия пытается вырваться из хватки, ёрзает, руками старается убрать сильную мужскую ладонь. - Мне больно! - Отвечай, дикарка! - рычит Михаил и перехватывает шею, душит слегка, отчего Камалия хрипит. Девушка вцепляется руками в его пальцы, пытается оторвать их, бледнеет от недостатка воздуха. - Отвечай! Твои люди продолжают нападать на русские города! Что ты об этом скажешь, а?! Противная татарская дрянь! - он добавляет вторую руку, сжимает крепко, смотрит с ненавистью в закатывающиеся карие глаза. - Говори! Ты приказ даёшь?! Говори! Девушка белеет и, когда она уже предчувствует агонию, мужчина отпускает её шею и отстраняется, давая ей передохнуть. Она машинально касается ладонью шеи, дышит часто и тяжело, хватает ртом воздух, пытаясь перевести дыхание. - Говори, - хрипло говорит Михаил, отойдя к окну и намеренно глядя в него. - Говори, дикарка. - Я не дыкарь! - кричит Камалия, вскакивая на ноги. - Я тебе не дыкарь! Ясно, русский тварь?! Ясно?! - берётся рукой за мускулистую шею, сжимает её, душит в отместку, злобно сверкая огоньком в карих глазах, а на губах её виснет злорадствующая ухмылка. - Я, татары никогда тебе не подчиниться! Никогда! Не просить говорить! Я молчать! Ясно?! Молчать! И всё едино, что сделать со мной! Хоть пытать, хоть насиловать! Я ничего не сказать! Молчать! - кричит она в бледнеющее лицо, краснеет от злости, сжимает ещё сильнее, и Михаил с удивлением понимает, что не может высвободиться из кольца цепких рук, но удивление быстро улетучивается на третьи планы, когда Михаил начинает хрипеть и царапать руку Камалии, делая отчаянные попытки вырваться. - Кам... Камалия... отпусти. - Нет, нет, русский, не отпустить, не просить меня, - улыбается слегка безумно в испуганные синие глаза. Она приближается к его лицу, почти касается носа губами, шепчет, и её жаркое дыхание опаляет его переносицу. - Ты заслужить всё. Михаил резко осекается, замолкает, его голова откидывается, а глаза прикрываются. Камалия бледнеет, выпускает шею из рук, успевает схватить падающего мужчину и аккуратно положить на пол. Она наклоняется, прислоняется ухом к его груди, напрягает весь свой слух. - Вот ты и попалась, дикарка, - слышит над собой, порывисто поднимается, но не успевает, и сильная мужская рука, схватив её за руку, валит на тело и, обёртываясь вокруг талии, сжимает сильно, не давая уйти. - Заслужил, значит, да? - усмехается Михаил в разъярённые карие глаза, ощущает частое дыхание на своих губах и горячее прикосновение часто вздымающейся женской груди к себе. Обводит взглядом смугловатое лицо, цепляется за мельчайшие его подробности: выдающийся нос, густые чёрные брови, длинные ресницы, припухлые розовые губы и глаза, большие глаза, шоколадом затянутые, и Михаил сглатывает, неожиданно ощущая желание утонуть в этом шоколаде и не выплыть. - Заслужить, да, заслужить всё, - шипит Камалия, пытаясь вырвать руку, смотрит с ненавистью в синие глаза и на ухмылку, играющую на губах Михаила. - Отпустить! Отпустить меня! - Тшш, успокойся, дикарочка, - шепчет мужчина, обвивая другой рукой талию, прижимая её ближе. - А ты красивая, - он улыбается и резко, прикрыв синие свои небеса, целует в манящие губы, прикусывает слегка верхнюю, слизывает выступившую каплю крови, отчего его губы окрашиваются в красный. - Э, что за... - Камалия растерянно смотрит, замирает на пару мгновений, не понимая, что происходит, и уже в следующую секунду её покрасневшие губы снова накрываются чужими. Михаил быстро меняет их положение и теперь нависает над девушкой, вжимая её в пол, бешено целуясь. - Да уйти ты! Не трогать меня! - Камалия разрывает поцелуй, смотрит, блестя гневом, толкает руками в грудь, пытаясь скинуть Михаила с себя. - Тшшш, тише, милая, - мужчина игнорирует, наклоняется над её шеей, хочет прикоснуться губами, но она резко ударяет ему по носу и, когда он, схватившись за переносицу, отшатывается в сторону, торопливо выскальзывает и озирается в поисках какого-нибудь предмета, идеально бы послужившего оружием. - Твою мать! - Михаил привстаёт, смотрит покрасневшими глазами на взволнованно оглядывающуюся девушку, не замечающую его взгляда. - Противная татарка, - облизав губы, он резко нападает, схватывает её в объятия, приподнимает над полом и кидает на кровать, нависает над ней сразу же, смотрит в карие глаза своими, потемневшими от ярости. - Тебе не сбежать. И твоему народу тоже. Вы навеки русские. Понятно тебе? - Нет! - выкрикивает дерзко, коленом ударяет по его достоинству, скрытому красной тканью, и, пока он охает, упав на подушки и подтянув ноги к животу, поднимается, берёт зеркало и кидает ему на голову. Оно разбивается, и мелкие серебряные осколки впиваются в кожу, оставляя глубокие порезы. Михаил теряет сознание, а девушка торжествующе улыбается. - Мин тапшырмыйм, рус чүп. Татарлар буйсынмаслар. Беләсең. баской R, Калининград/Архангельск, флафф, вечер кино, поцелуи, романтика, здоровые отношения. Солнце касается бледноватого лица, целуя будто в нос, щёки, лоб, и свет его зажигает красноватые губы, огнём их крася, опаляет слегка бежевые стены, солнечными зайчиками отскакивает от настенного зеркала и падает на белые кудри, на дно голубых глаз, и Вильгельму кажется, глаза эти северным сиянием полыхают, сплетая всегдашний свой блеск с вечерним ответом солнца. Хотя Вильгельму не кажется. Рафаил сам весь как будто сияет, на губах его давно не виденная улыбка цветёт, он пахнет чем-то таким приятным, северным, морским, счастьем от него веет, и Вильгельм рад сознавать, что - благодаря Твангсте. Рафаил глаза свои - несравнимые с небом, нет - прячет за веками, смеясь над какой-то шуткой Вильгельма, его кудри - "наверное, всю ночь укладывал" - вспархивают, когда он, взяв своей не по-северному тёплой ладонью его холодную, тянет на себя, обвивает руками его, Вильгельма, шею, и что-то говорит, опаляя дыханием губы, и Вильгельм слушает, ловит ухом каждое слово с полуулыбкой, руки его на талии Рафаила, и оба чувствуют: как это правильно. Рафаил прекрасен, что бы ни делал, и игривый солнечный свет лишь прибавляет ему очарования. А он лишь улыбается, смеётся и целует Вильгельма, оставляя малиновый аромат и ягодную сладость. Вильгельм облизывает губы, от сладости сводит зубы, но как приятно... - Ох, даже не знаю, Вилли, мне кажется, лучше уж какие-нибудь старые добрые... - Знаешь, а хорошая идея! Что ты предлагаешь? - Мммм... Вильгельм засматривается на то, как Рафаил убирает одну руку с его шеи и обхватывает пальцами подбородок, задумавшись. - Давай "Двухсотлетний человек"? - Опять? - Нет, снова. Рафаил игриво щёлкает по носу и выпутывается из объятий. Вильгельм смеётся слегка и схватывает резко за ладонь. Рафаил оглядывается, смотрит недоумённо. - Что? - Ты так просто меня покинешь? Рафаил закатывает глаза, оборачиваясь, скрестив тонкие руки на груди. Вильгельму кажется, даже напускное раздражение ему до ужаса идёт. - Александр на тебя влияет, что ли? Вильгельм вперился взглядом и смотрит с надеждой. Знает, что Рафаил не оставит его без подарка на прощание. Ни сейчас, ни когда-нибудь. - Ладно, бог с тобой. Иди ко мне. Вильгельм, довольный, позволяет сжать себя в объятиях, руки Рафаила ныряют в светлые волосы, ерошат их слегка, Вильгельм приподнимает голову, смотрит в дорогие ему глаза. Цвета моря. Рафаил касается его губ, нежно, но как приятно, аж до мурашек по коже и до странно-сладкого импульса по всему телу. Почему-то каждый его поцелуй как первый. - Теперь доволен, а? - Нет, Рафи, я вряд ли буду доволен. Я б хотел ещё парочку... - А не, прошу прощения, зажрались ли вы, господин Твангсте? Перехотите. Я иду на кухню, за чипсами. Рафаил притворно строго смотрит на Вильгельма, качает головой и торопливо высвобождается, уходит, оставляя на руках Твангсте какое-то по-особенному приятное и быстро тающее северное тепло. Вильгельм вздыхает слегка уныло, садится на диван и берёт в руки пульт. Телефон резко заливается противным лаем мелодии звонка, и Вильгельм, посмотрев, кто это, раздражённо проводит по красной кнопке и быстро вырубает звук. - Кто звонил? - Твой любимый Романов. Вильгельм быстро находит нужный фильм и теперь с улыбкой направляется в кухню. Останавливается на пороге, наблюдает за Рафаилом, пересыпающим чипсы в красную миску, прислонившись к дверной раме. - О да, я возглавляю его фанклуб. Так пошто звонил-то? - Я не ответил. - Не ответил? Рафаил смотрит удивлённо, повернувшись. Проходит мимо Вильгельма в комнату, кладёт миску, два стакана и двухлитровую газировку на комод рядом с диваном и выдыхает, чувствуя мягкие поглаживания обхвативших его талию рук. - Да, вырубил нахер. Не очень хочется сейчас рассуждать об истории. - Один раз погоды не сделает, не волнуйся. А вообще не понимаю, почему ты с ним общаешься. Тебе реально интересно? Рафаил оборачивается, смотрит в золотом блестящие янтари, не улыбается, отчего с губ Вильгельма тоже спадает улыбка. Он ощущает волны напряжения от Рафаила, захватывающие и его. Зря он коснулся этой темы. - Я тебе потом объясню, хорошо, Рафи? А пока давай посмотрим фильм? - Хорошо, давай. Рафаил хмыкает, но соглашается, и Вильгельм облегчённо вздыхает. Они садятся на кровати, Вильгельм прислоняет к стене большие подушки, ложится и протягивает руку. Рафаил, улыбаясь, - Вильгельм радостно улыбается в ответ, - ложится рядом, переплетает пальцы с пальцами Твангсте и касается осторожно, по временам своими белоснежными - поистине белоснежными - кудрями его предплечья. - Почему, кстати, "Двухсотлетний человек"? - Да не знаю. Просто почему-то мне хочется верить, что... Ай да ладно, какая разница! - Большая, Рафи. Рафаил краснеет, но на вопрос всё-таки не отвечает, и Вильгельм решает не задавать повторно, чувствуя, что напоролся на тайный рубец. Тёплый солнечный свет теперь играет в белых волосах, и они блестят под его лучами, и Вильгельм не может отвести взгляда, смотрит на кудри, снегом светящиеся, зарывается в них пальцами, водит ладонью, а белый шёлк приятно шелестит, Вильгельм ласкает кожу головы. - Боже, как приятно... - Рафи. - Да? - Ты такой баской. Рафаил смущается, Вильгельм знает. Он говорит это часто, и часто для Рафаила это внезапно, да почти всегда. Вильгельм знает, что алое сейчас цветёт на щеках Рафаила, и усмехается по-доброму. - Спасибо. Ты... ты тоже. - Спасибо, малюшка. Вечереет быстрее. Солнце тихо крадётся к горизонту и скоро исчезает за линией, оставляя небо гореть всеми цветами радуги в одном месте и серебряными жемчужинами в синем омуте - в другом. Рафаил кладёт голову на тёплые и приятные Вильгельмовы колени, засыпая. Вильгельм улыбается, продолжая массировать рукой кожу головы. Он смотрит с любовью в бледноватое лицо, видит улыбку на розовых губах и сам улыбается. Наклоняется к его лбу и оставляет невесомый поцелуй, невинное прикосновение губ, чувствует его тепло, волнами омывающее тело, запах морской соли носом втягивает. - А почему всё-таки "Двухсотлетний человек", Рафи?..